Весной увянут цветы

Когда видишь сломанную куклу, невольно ищешь трещины на себе. И находишь.

Автомобиль, предоставленный нам, отличался от предыдущих — обветшалый, неприметный, он растворялся в транспортном потоке. Путешествие затянулось, постепенно мы покинули пределы города. За окном замелькали монотонные индустриальные ландшафты, сменившиеся полями. Августа хранила молчание, и я воздержалась от вопросов. Между нами сложилось негласное, тревожное соглашение: я наблюдаю, я принимаю, я не выражаю протест. Мы свернули на ухабистую просёлочную дорогу и вскоре оказались у высокого ограждения, увенчанного колючей проволокой. За ним возвышалось мрачное двухэтажное строение из серого силикатного кирпича с зарешёченными оконными проёмами. Здание напоминало заброшенный детский дом или исправительное учреждение для несовершеннолетних. — Реабилитационный центр, — произнесла Августа, выключая двигатель. В её голосе эта фраза прозвучала как зловещий приговор. Внутри ощущался затхлый запах сырости, варёной капусты и резкий, лекарственный аромат. Дезинфицирующие средства оказались бессильны нейтрализовать общий гнетущий запах тоски. Нас встретила пожилая женщина в медицинской одежде, с лицом, на котором застыло выражение глубокой усталости. Она молчаливо кивнула Августе и провела нас по длинному коридору с тусклым освещением. И вот я увидела их. Они находились в общей комнате, сидя на пластиковых стульях вдоль стен, или лежали на изношенных кушетках. Молодые девушки, некоторые едва достигли совершеннолетия. Однако в их лицах отсутствовали признаки молодости и жизненной энергии. Они смотрели вдаль застывшими, потухшими глазами. У одной из них было неестественно гладкое, натянутое лицо, как будто надета маска. У другой виднелись едва заметные шрамы вдоль скул. Третья монотонно раскачивалась, обхватив себя руками, её правая конечность безжизненно свисала, неестественно вывернутая в запястье. Это были «неудавшиеся эксперименты». Те, чьи организмы отвергли донорские ткани, чья психика оказалась неспособной выдержать генетическое вмешательство, чья внешность была признана не соответствующей стандартам. Или те, кто более не представлял ценности. Отработанный ресурс. Приступ дурноты сжал моё горло. В отличие от стерильной и технологичной лаборатории, здесь царил ужас в своей самой неприглядной, человеческой форме. Это была оборотная сторона того великолепия, которое мне демонстрировали прежде. Это была плата за «совершенство», вынужденная к уплате этими живыми существами, превращёнными в опустошённые оболочки. Одна из узниц, с короткой стрижкой и безумным огнём в глазах, устремила на меня взгляд. В её взоре читался такой алчный, животный интерес, что меня невольно потянуло назад. — Новенькая? — прозвучал её голос, хриплый от долгого молчания. Я не смогла ответить. Не нашла в себе сил. Она скривила губы в слабой улыбке, обнажив неестественно ровные и белые зубы. — Не страшись. Здесь… учатся покоряться. Сперва терзает боль. Затем… она стихает. Девушка протянула руку в попытке коснуться меня, но женщина в белом халате резко пресекла её движение. — Запрещено, Ирина. Вернитесь на место. Девушка покорно опустила руку и вновь уставилась в стену, её лицо мгновенно утратило всякое выражение. Я оставалась неподвижной, ощущая, как леденящий ужас сковывает конечности. Это были не отвлечённые «последствия», но живые люди. Искалеченные. Отвергнутые. И в их глазах я увидела своё вероятное будущее. Тот самый «предел», из которого нет возвращения. Я обернулась к Августе. Она наблюдала за мной с тем же холодным, аналитическим взглядом, с каким изучала ткани под микроскопом. — Зачем? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — С какой целью ты привела меня сюда? — Чтобы ты увидела разницу, — прозвучал её спокойный ответ. — Между сломленными и выжившими. Между вложением… и списанным активом. Они — это расплата за слабость. Ты желаешь знать, во что ввязываешься? Вот он, полный срез. Она приблизилась ко мне, и её терпкий, дорогой аромат на мгновение заглушил тошнотворную атмосферу этого места. — Они капитулировали, Диана. А ты? Готова ли ты сдаться? Или же станешь бороться за то, чтобы тебе никогда не оказаться на их месте? Её слова прозвучали не как угроза, а как вызов. Самый страшный вызов в моей жизни. Она предоставила мне лицезреть преисподнюю и задала вопрос, готова ли я пройти сквозь неё, дабы не стать её частью. И когда я взглянула на этих «раздавленных кукол», во мне впервые за этот день шевельнулись чувства. Не страх. Не отвращение. Но ярость. Всепоглощающая, испепеляющая ярость от царящей несправедливости. И… жгучее, паническое стремление выжить. Любой ценой. Когда мы уже собирались уходить, из глубины комнаты, от одной из колонн, отделилась тёмная фигура. Ещё одна девушка. Она казалась более хрупкой, почти призрачной, с тенями под глазами, но её взгляд выдавал не признаки безумия, а какое-то странное, напуганное понимание. Двигалась она невероятно тихо, словно бестелесный дух. Женщина в медицинском халате попыталась её остановить жестом, но девушка не отреагировала. Она приблизилась ко мне, почти вплотную. От неё исходил запах медикаментов и страха. — Ты здесь новенькая, — прошептала она, её голос напоминал шелест сухих осенних листьев. Её большие, выразительные глаза, казалось, метались между мной и Августой, которая неподвижно стояла в нескольких шагах от нас. — Я видела… твою сестру. Вы очень похожи. У меня перехватило дыхание. Лара. — Что вы имеете в виду? — с трудом выговорила я, наклоняясь к ней. — Где? Когда это было? — Она была здесь. Недолго. До того, как… её забрали. — Девушка сглотнула, её горло заметно дёрнулось. — Она разговаривала с ней. — Девушка снова указала взглядом на Августу. — У них произошел конфликт. Лара говорила, что не намерена быть… очередным экспонатом в её коллекции. Слово «коллекция» повисло в воздухе, наполненное тяжестью и отравляющим смыслом. Оно отозвалось во мне леденящим душу эхом. «Ты — инвестиция. Самая перспективная из всех, что когда-либо у меня были». — О какой коллекции идёт речь? — прошептала я, сжимая её тонкую руку. Кости под кожей казались невероятно хрупкими. Девушка, которую я позже узнала как Алису, снова оглянулась на Августу. Та хранила молчание, но оно было более красноречивым, чем любые крики. Оно давило и предостерегало. — Она собирает… особенных, — торопливо зашептала Алиса, её дыхание стало прерывистым. — Красивых. Умных. Сильных. Ломает их. А тех, кого сломить не удаётся… оставляет себе. В качестве трофеев. Твоя сестра… она не была сломлена. Поэтому её и убрали. Удалили с глаз долой. — Её пальцы внезапно сжали мою руку с неожиданной силой. — Беги. Пока ещё есть время. Ты — следующая. Ты… ты похожа на неё. Эти слова поразили меня сильнее острого клинка. Они не просто пугали, а создавали ужасающую картину, в которой все фрагменты начали складываться воедино. Ярость Лары. Её заключение. Неожиданное «спасение» Августой. И её изучающий, пристальный интерес ко мне. Я была не случайностью. Я была… целью. Новой претенденткой в её «коллекцию». Женщина в халате грубо оттащила Алису. — Довольно. Возвращайся на место! Алиса не сопротивлялась. Её увели, но она не отрывала от меня взгляда, полного предостережения. Последнее, что я увидела, — её губы беззвучно сложились в слово: «Беги». Я замерла, скованная ужасом, земля ушла из-под ног. Вся чудовищность этого места, трагедии искалеченных судеб обрели конкретный, личный, кошмарный смысл. Это не было случайной жестокостью. Это была отлаженная система. И моя сестра, и я оказались её винтиками. Частями единой цепи. Ко мне приблизилась Августа. Звук её каблуков чётко разносился по бетонному полу. Она остановилась в непосредственной близости, едва не касаясь меня плечом. — Что наговорила тебе эта безумная? — её голос звучал обманчиво нежно, словно шёлк, скрывающий острое лезвие. Я медленно повернула голову. В горле образовался комок, сердце бешено билось, но сквозь охватившую панику пробивался ледяной холод гнева. Ненависть. — Она сказала, что ты коллекционируешь людей, — мой голос прозвучал чужим, низким и твёрдым. — Что Лара была частью твоей коллекции. И что я — следующая. Я ожидала отрицания, вспышки гнева, насмешек. Но она лишь пристально посмотрела на меня, и в глубине серых глаз мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Алиса всегда была слишком болтлива, — спокойно произнесла она. — И, как оказалось, не слишком сильна. Она сломалась одной из первых. — Августа сделала паузу, словно давая своим словам проникнуть под кожу. — Что касается коллекции… У каждого есть свои увлечения. Кто-то собирает марки. Кто-то — редкие вина. Я же коллекционирую… потенциал. У Лары он был неисчерпаем. Как и у тебя. Она снова взглянула на Алису, которую уводили по коридору. — Они — неудачные экземпляры. Брак. А ты… — её взгляд вернулся ко мне, прожигая и не оставляя надежды, — ты можешь стать жемчужиной моей коллекции. Или пополнить их ряды. Выбор, как всегда, за тобой, Диана. Она развернулась и направилась к выходу, оставив меня среди сломленных кукол, с обжигающей правдой и с выбором, не оставляющим места для иллюзий. Путей к отступлению не было. Следовало понять правила этой игры. И научиться играть лучше. Когда мы оказались за пределами здания, резкий, блеклый свет пасмурного дня больно резанул по глазам. Холодный, пронизывающий воздух не принёс ожидаемого облегчения. Он лишь обострил ощущение въевшейся в кожу тоски и медицинского запаха. Я следовала за Августой к автомобилю, и всё моё существо трепетало от захлёстывающих эмоций. Страх, отвращение, а поверх всего — всепоглощающая, бессильная злость. Дверь машины закрылась с приглушённым звуком, изолируя нас от пережитого ужаса. В салоне установилась давящая тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием. Я съёжилась у окна, вглядываясь в бегущий за стеклом однообразный пейзаж, но не видя его. В голове звучал шёпот Алисы. «Коллекция». «Ты следующая». «Беги». Августа запустила двигатель, но не сдвинулась с места. Неподвижно сидя за рулём, она казалась абсолютно спокойной и контролирующей ситуацию. В этот момент во мне что-то сломалось. — Коллекционер, — вырвалось у меня хриплым, полным злости голосом. Повернувшись к ней, я выплеснула наружу все свои чувства. — Ты… коллекционируешь людей! Ты сломала их! Ты сломала Лару! И теперь… теперь ты хочешь сломать меня! Я почти кричала, мой голос дрожал, слёзы отчаяния и гнева выступили на глазах, но я яростно вытирала их тыльной стороной ладони, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Ты привела меня сюда, чтобы запугать? Чтобы я увидела, что будет, если я не стану послушной марионеткой? Так знай! Я не Алиса! И я не Лара! Я не сломаюсь! Ты слышишь меня?! Я задыхалась, грудь тяжело вздымалась, сердце бешено колотилось. Вся моя сущность, все годами сдерживаемые отчаяние и гнев, вырвались наружу. И это было направлено на неё — источник всего этого кошмара. Августа медленно повернула ко мне голову. Её лицо было абсолютно бесстрастным, без тени гнева или раздражения. Только холодное, отстранённое любопытство, как будто она наблюдала за интересной химической реакцией. — Закончила? — её голос был тихим, ровным, и от этого моя истерика показалась жалкой и ребяческой. Не успела я произнести ни слова в ответ, как она стремительно выбросила руку вперёд. Это не было атакой. Её пальцы, с силой, не допускающей возражений, захватили моё запястье. Пронзительная боль заставила меня застыть на месте. Она не просто удерживала меня — она лишила меня возможности двигаться. — Отпусти! — я попыталась освободиться, но её хватка была подобна стальным тискам. — Замолчи, — произнесла она, и в её голосе звучала такая власть, что я невольно замерла, подавив свой гнев. Её глаза, серые и глубокие, словно пронзили меня насквозь. — Ты мечешься в бессильной злобе, как щенок, не осознающий силы своих зубов. Она держала мою руку, её палец плотно прилегал к пульсирующей вене. Как напоминание о том, что моя жизнь, каждое биение моего сердца, находится в пределах её досягаемости и может быть остановлено. — Ты кричишь о своей непоколебимости, — продолжала она, и каждое слово звучало холодно и резко. — Но ты уже надломлена. Твой бунт — это лишь агония того, кем ты была. Это не сила, это предсмертная судорога. Мои попытки вырвать руку были тщетны. Её физическое превосходство было неоспоримо, равно как и её психологическое доминирование. Я оказалась в ловушке её воли. — Я не такая, как они! — прошептала я, и на моих глазах образовались слёзы. — Я не стану ещё одной твоей… вещью! В этот момент она улыбнулась с лёгкостью, почти нежностью. И эта улыбка вселила в меня ужас. — Ты полагаешь, что ты особенная? — её голос, тихий и ядовитый, проникал в самую душу. — Наивная девочка. Ты всего лишь следующая в очереди. Таких, как ты, было много. Одарённых. Ярких. Подающих надежды. Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось моего лица. — Но ты… — она сделала паузу, каждое слово обжигало меня, — возможно, самая талантливая из всех. В этом твоя трагедия и твоя ценность. Она отпустила моё запястье. На коже остались следы от её пальцев. Я отшатнулась к двери, прижимая повреждённую руку к груди, чувствуя дрожь во всём теле, вызванную не болью, а её словами. Они оказались более действенным оружием, чем любой физический удар. Она лишила меня последней надежды — веры в свою уникальность, в то, что я хоть чем-то отличаюсь от остальных девушек. Она назвала меня «самой талантливой» в очереди на слом. И этот цинизм был настолько леденящим, что мой гнев и ярость мгновенно угасли, оставив после себя лишь пустоту и унизительное осознание своей ничтожности в её глазах. Я больше не смотрела на неё. Мой взгляд был устремлён в окно, на расплывчатый пейзаж. Горячие слёзы медленно текли по моим щекам, и я не пыталась их остановить. Августа завела автомобиль. Она не произнесла больше ни слова. В этом не было необходимости. Она одержала победу в этом раунде. Она указала мне моё место. Не бунтарки. Не равной. А самой талантливой и многообещающей… но всего лишь очередной сломанной куклы в её коллекции. И самое ужасное заключалось в том, что в глубине души, под слоями унижения и страха, часть меня... соглашалась с ней. Транспортное средство двигалось ровно, пока мой лоб ощущал прохладу стекла. Слёзы высохли, оставив чувство стянутости и жгучее ощущение неловкости на лице. Гнев исчез, словно его и не существовало, уступив место гнетущей, безысходной пустоте. Слова Августы оставались в воздухе салона, отравляя каждое движение. «Самая талантливая из всех». Это звучало не как похвала, а как приговор. Я чувствовала её наблюдение. Боковым зрением я замечала её руки на руле — спокойные, уверенные. Руки, которые только что с такой лёгкостью сокрушили моё сопротивление. Физически. Эмоционально. Безвозвратно. Она не ликовала. Она просто вела машину. Как будто только что не уничтожила во мне всё, что ещё пыталось протестовать. — Ты испытываешь ко мне неприязнь, — произнесла она ровным, констатирующим тоном. Не вопрос. Утверждение. Я промолчала. Испытываю ли я неприязнь? Да. Но эта неприязнь была беспомощной, как у пойманной мыши, зажатой лапой кота. Она ничего не меняла. — Неприязнь — энергия, — продолжала она, её голос был тихим, почти нежным, и от этого становилось ещё страшнее. — Неразумно тратить её на бесполезное сопротивление. Гораздо целесообразнее… направить её в нужное русло. Я сжала руки в кулаки. На запястье ощущалась пульсирующая боль — отголосок её силы. — Какое русло? — мой голос прозвучал хрипло, сломленно. — Чтобы стать удобной, послушной марионеткой? Как та женщина, твоя «правая рука»? Она кратко усмехнулась. — Послушная марионетка никому не интересна. Мне — тем более. Мне нужен… партнёр. Тот, кто способен выдержать суровость реальности. Тот, кто не отворачивается от правды, какой бы отталкивающей она ни была. Она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в моё сознание. — Ты увидела сегодня не «жестокость». Ты увидела последствия. Последствия уязвимости. Безрассудства. Близорукости. Мир, который я демонстрирую тебе, не скрывает правду. Он обнажает её. И у тебя есть выбор: либо принять условия этого мира и научиться в нём существовать, либо стать одним из его результатов. Я закрыла глаза. В воображении снова возникали бледные, безучастные лица девушек из приюта. И лицо Алисы — напуганное, но не сломленное до конца. «Беги». Но куда? — А Лара? — прошептала я. — Она приняла условия? Она пыталась выжить? Августа помолчала. Казалось, воздух в салоне стал более плотным. — Лара… хотела изменить правила под себя. Это единственное, что не прощается. Мы приближались к городу. Огни начали появляться за окном, сперва редко, потом всё чаще. Возвращение в привычную среду было похоже на подъём с морского дна — болезненное, угнетающее. — Я не желаю быть результатом, — сказала я тихо, почти автоматически. Это была не просьба, не капитуляция. Это было признание. Признание своего страха. И своего выбора. Августа снова посмотрела на меня. В её взгляде не было одобрения. Была всё та же холодная оценка. — Toгда прекрати сопротивляться неизбежному. Начни изучать его. Пойми его. И тогда, возможно, однажды ты сможешь устанавливать свои правила. Машина остановилась у моего дома. Я сидела, не двигаясь, не в силах заставить себя открыть дверь. Покинуть автомобиль означало вернуться к прошлой жизни, которая теперь казалась плохо сыгранным представлением. — Тебе нужно время, — сказала Августа. Не спрашивая. Утверждая. — Обдумай то, что ты увидела. И то, чего ты действительно желаешь. Я кивнула, не глядя на неё. Затем нажала на ручку и вышла на холодный, продуваемый ветром воздух. Дверь захлопнулась за мной, и автомобиль бесшумно тронулся с места, исчезнув в потоке транспортов. Я стояла на тротуаре, глядя ей вслед, и понимала, что точка невозврата давно пройдена. Я уже не была той Дианой, которая вышла утром из дома. Та девушка испугалась бы, возненавидела, убежала бы прочь. А я… я осталась стоять. С пустотой внутри и с новым, пугающим знанием. Знанием того, что я «самая талантливая из всех». И что теперь мне предстоит решить, что с этим делать. В доме ощущался аромат консервированной говядины и устаревшей мебели. Этот запах, столь обыденный и привычный, вызвал мимолётное ощущение неизменности. Казалось, будто бы я не провела значительную часть дня в крайне неблагоприятных обстоятельствах, а лишь задержалась в школе. Однако, как только я сняла верхнюю одежду и увидела своё отражение в зеркале, расположенном в прихожей, иллюзия была развеяна. Из зеркальной поверхности на меня взирала незнакомая особа — с бледным лицом, затемнёнными участками под глазами и плотно сжатыми губами. Во взгляде отсутствовало какое-либо выражение, пустота была очевидна. Моя мать вышла из кухни, вытирая руки о кухонный передник. Она бросила на меня быстрый взгляд, и я заметила, как изменилось выражение её лица. Это не было проявлением беспокойства, скорее — настороженность. Как будто она ощутила присутствие постороннего человека в своём доме. — Диана? — произнесла она неуверенно. — Где ты была? Снова с той… женщиной? Я повесила куртку, не обращая на неё внимания. Каждое движение требовало значительных усилий, как будто тело налилось тяжёлым металлом. — Мы уже обсуждали этот вопрос, — произнесла я ровным тоном, имитируя интонации Августы. — Мои дела — это моё личное дело. Я прошла на кухню, ощущая её пристальный взгляд на своей спине. Она последовала за мной. — Мы ничего не обсуждали! Я задаю вопрос! — в её голосе послышались знакомые нотки беспокойства и раздражения. — Я твоя мать! Я имею право знать, с кем ты проводишь своё время! Особенно с такими… сомнительными лицами! Я налила себе стакан воды. Моя рука не дрожала. Вода была тёплой и безвкусной. Я сделала глоток, стараясь подавить подступающий ком в горле. — Знаешь, что понятие «сомнительность» подвержено субъективному толкованию, — констатировала я, устремив взгляд в стену над её головой. — Действия, расцениваемые одним человеком как преступные, могут быть основой для предпринимательской деятельности с точки зрения другого. Притом, самой безупречной с точки зрения прибыли. Мать осталась неподвижной, её лицо выражало крайнюю степень удивления и непонимания. — Что ты говоришь? Какой бизнес? Диана, посмотри на меня! Я перевела взгляд, отмечая её замешательство и испуг. Это не вызвало ни радости, ни злости, лишь ощущение отстранённости. — А ещё... существуют те, кто использует обстоятельства в свою пользу, и те, кто становится объектом манипуляций, — произнесла я, словно декламируя заученный текст. — Я стремлюсь не попасть во вторую категорию. — О каких категориях идёт речь? Какие возможности? — её голос дрогнул. Она приблизилась и схватила меня за плечо, её пальцы сжали ткань моей одежды. — Это она внушила тебе подобное? Эта… негодяйка! Я опустила взгляд на её руку, затем посмотрела ей в глаза, демонстрируя взгляд, отрепетированный до совершенства — холодный, пустой и оценивающий. — Подлинное преступление — это бесцельная жизнь, — произнесла я отчётливо. — А твоя текущая реакция, попытки доминировать, представляют собой бесполезную растрату жизненной энергии. Мать отшатнулась, словно от удара. Её рука осталась в воздухе, а в глазах отразился неподдельный ужас, вызванный не содержанием моих слов, а тем, кто их произносил. Тем, в кого я трансформировалась. — О Боже, Диана… — произнесла она тихо, отступая к столу в кухне, и, ища опору, схватилась за спинку стула. — Что она с тобой сделала? В кого ты превратилась? Я опустила стакан в раковину. Звук получился приглушённым, словно завершающим. — Она ничего не делала. Она открыла мне глаза на правду. А правда, как выяснилось, далека от твоих рассказов о послушных девочках и безопасном мире. Я прошла мимо неё, направляясь в свою комнату. Мама не предприняла попыток меня остановить. Она просто стояла, опираясь на стул, и смотрела мне вслед. Я чувствовала её взгляд, наполненный отчаянием и непониманием. Закрыв дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной. Сердце билось учащённо, но не из-за страха или сожаления, а из-за прилива адреналина, от осознания собственной силы. Я применила против неё её же приёмы. И это сработало. Я отгородилась, воздвигла стену. Однако за этой стеной, глубоко внутри, пряталась маленькая, напуганная девочка, которая смотрела на свою мать и хотела, чтобы та обняла её и уверила, что всё будет хорошо. Но эта девочка была теперь так далеко, что до неё, казалось, невозможно достучаться. Я глубоко вдохнула и выдохнула. Запах дома, запах детства, казался теперь чужим и раздражающим. Он был запахом слабости, запахом той жизни, которую я оставляла в прошлом. Я подошла к окну и посмотрела на тёмную улицу. Где-то там был мир Августы, жестокий, холодный, но честный. Мир, в котором у меня, «самой талантливой в очереди», появился шанс не просто выжить, а победить. И я знала, что готова заплатить за этот шанс любую цену, даже если этой ценой станет моя собственная душа.