Свобода

Ник стал частым гостем. Слишком частым. Его визиты больше не были неожиданными; теперь Гарри заранее предупреждал Драко ледяным тоном: «Сегодня вечером придёт Ник». Это звучало не как просьба о разрешении, а как констатация факта. И Драко, скованный страхом перед Министерством и собственным унизительным положением, не мог ничего запретить. Он пытался. Сначала — прямыми указаниями. — Ему нечего здесь делать, — говорил он, блокируя Гарри путь в прихожую. — Мне есть, — парировал Гарри, и его взгляд говорил: «Попробуй меня остановить». Затем Драко попытался установить правила: «Он может приходить два раза в неделю. Не более чем на два часа». Гарри в ответ лишь рассмеялся — коротко и сухо — и на следующий день привёл Ника на целых четыре часа. Драко был бессилен. Он не мог применить магию. Не мог физически вышвырнуть маггла, не привлекая внимания. Он был узником в этом доме, вынужденным наблюдать, как его личный ад разворачивается в гостиной с видом на фальшивый лес. Он пытался не замечать. Запирался в кабинете, включал громкую музыку (старые, меланхоличные мелодии, которые когда-то любила его мать), пытался читать. Но он всё слышал. Слышал громкий, открытый смех Ника — такой непохожий на его собственный, сдержанный и язвительный. Слышал одобрительные возгласы Гарри в ответ на какие-то магловские шутки. Слышал, как они вместе смотрят фильмы на экране, который Драко использовал для просмотра магических новостей, и их общий смех резал его, как нож. Однажды вечером он не выдержал. Ему нужно было увидеть. Увидеть, что именно они делают, что вызывает этот смех. Он вышел из кабинета под предлогом, что хочет чаю. Они сидели на диване. Слишком близко. Плечом к плечу. На столе стояли две пустые бутылки из-под какого-то магловского пива, которое Ник принёс с собой. Гарри, откинувшись на спинку дивана, улыбался, глядя в экран. Ник что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, и его рука случайно, по-дружески, легла на плечо Гарри. Драко застыл в дверях, сжимая поднос с чайником и чашкой. Он видел, как мышцы спины Гарри под рукой Ника не напряглись, а, наоборот, расслабились. Он видел, как тот принимает это прикосновение. Как не отстраняется. — О, Драко! — Ник заметил его и убрал руку, но не смутившись, а с той самой магловской беззаботностью. — Присоединяйся! Смотрим старую комедию, просто умора! Гарри медленно повернул голову. Его улыбка не исчезла, но стала холоднее, направленной специально на Драко. — Да, присоединяйся, — сказал он. — Если сможешь вынести так много... веселья в одном помещении. Это было издевательство. Чистой воды. Драко почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он стоял, прекрасный и бледный, как мраморная статуя, в своей безупречной одежде, с серебряным подносом в руках, и чувствовал себя полным идиотом. Чужим. Лишним. — Я не люблю комедии, — выдавил он и развернулся, чтобы уйти. — Жаль, — бросил ему вдогонку Гарри. — А то Ник как раз вспоминал, как вчера мы ходили в кино и чуть не порвали животы от смеха. Драко замер. Вчера. Значит, Гарри снова уходил. Снова нарушал периметр. И он даже не скрывал этого. Он бросал ему это в лицо, как вызов. В кабинете Драко поставил поднос на стол. Руки его дрожали. Он налил чай, но пить не мог. Перед глазами стояла картина: расслабленное плечо Гарри под ладонью этого... этого маггла. Этот смех. Это слово — «вчера». Он подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Ревность пожирала его изнутри, кислая и едкая. Она была хуже страха. Страх можно было подавить, запереть в дальнем углу сознания. Ревность же разъедала всё, как сильный яд. Она заставляла его представлять их вместе не только здесь, на диване, но и там, снаружи. В этом клубе. В магловском кино. Везде, где не было его. Он был хранителем Гарри. Единственным человеком из его прошлого. Тем, кто знал его настоящего. А этот Ник... этот Ник не знал ничего. Он был лишь мимолётным развлечением, вспышкой света для того, кто жил в тени. Но в данный момент эта вспышка света казалась Гарри целым солнцем. И самое ужасное было в том, что Драко не мог с этим бороться. Он мог только наблюдать. Наблюдать и тихо сходить с ума, пока в его доме, в нескольких метрах от него, разворачивалось счастье, в котором ему не было и никогда не будет места. Он был призраком в собственной жизни, обречённым смотреть, как тот, кого он любил, улыбается кому-то другому.