Могила для двоих

Затерянная в хаосе заброшенности, в тени, отбрасываемой покосившимися стенами и разросшимся кустарником, машина словно растворилась в окружающей среде. Окна были тонированы настолько, что не позволяли разглядеть ни малейшего намёка на жизнь внутри. Он работал быстро, без лишних движений. Труп охранника и Скарамуччи — тяжёлые, обмякшие — он швырнул в багажник, словно мешки с песком. Металл глухо ахнул, приняв груз. С Чайльдом пришлось повозиться. Мужчина натянул на сиденья толстую плёнку, липкую, потрескивающую, аккуратно, чтобы не оставить следов. Потом подхватил тело и закинул его на заднее сиденье, поправив неестественно вывернутую руку. Мальчик казался почти спящим, если бы не синева под веками и странная мягкость в суставах. — И так сойдёт. Мотор взревел, словно пробуждаясь от глубокого сна. Звук был приглушенным, утробным, не нарушающим тишину заброшенного места, но в нем чувствовалась скрытая мощь. Машина медленно тронулась с места, колеса осторожно переступали через осколки кирпича и мусор, словно крадучись. Выбравшись из тени заброшенного здания, она плавно выехала на ночную дорогу. Фары, словно сонные глаза, осветили узкую полосу асфальта, уходящую вдаль. Машина набрала скорость, растворяясь в темноте. Дорога тянулась бесконечной лентой под колесами, и тишину в салоне нарушал лишь гул шин да слабый свист ветра, проникавший сквозь чуть приоткрытое окно. Мужчина словно машинально прислушивался к этому вою, как к фоновому шуму. Он протянул руку и включил старый джаз, негромкий и ненавязчивый. Мелодия была знакомой, успокаивающей, создавая атмосферу в этой ночной поездке. Со временем городские огни остались позади, растворяясь в дымке. Машина миновала знак, обозначающий конец населенного пункта, и вырвалась на свободу, за пределы искусственного освещения. Теперь дорогу с обеих сторон плотно обступили деревья, образуя темный, почти непроницаемый коридор. Свет фар выхватывал лишь небольшие участки коры и переплетающиеся ветви, а остальное поглощала ночная тьма. Лес дышал прохладой и запахом хвои, создавая ощущение уединенности и отрезанности от мира. Пару минут спустя, когда он уже привык к монотонности дороги, рядом появился фургон. Без предупреждения, без сигнала, он просто поравнялсь с ним и теперь двигался бок о бок. Серый, с полностью тонированными стёклами, он не подавала никаких признаков жизни. Мужчина лишь мельком лениво взглянул на своего молчаливого попутчика. Ни удивления, ни страха на его лице не отразилось. Простое наблюдение. Затем он чуть сильнее нажал на педаль газа. Его машина рванула вперед, оторвавшись от преследователя на пару метров. Но, взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, что серый автомобиль не отстает, сохраняя дистанцию. Проехав немного, он резко свернул с асфальта, направившись прямо в густую чащу леса. Колеса заскользили по неровной ухабистой дороге, подпрыгивая на корнях и камнях. С трудом удерживая управление, он продвигался все дальше вглубь, пока не остановился в небольшой низине, скрытой от посторонних глаз. Звук его двигателя стих, и сразу же за ним заглох мотор преследовавшей его машины. Тишина леса, казалось, усилилась, наполнившись напряжением.  Дверь фургона открылась, и из нее вышла фигура, закутанная в белый медицинский комбинезон. Лицо было скрыто медицинской маской, видны были только глаза и зализанные каштановые волосы, потерявшие свою форму на ветру. Незнакомец подошёл к первой машине и постучал в окно. Мужчина медленно опустил стекло, и не успел он ничего сказать, как фигура в белом наклонилась и просунула голову в образовавшуюся щель. Острый кончик иглы, прикоснувшись к коже шеи, вызвал неприятное ощущение, но не более. Незнакомец держал в руке шприц с каким-то веществом, угрожающе подставляя его к глотке сидящего. Его лицо, скрытое за маской, оставалось безразличным, когда он процедил: — Тысяча. Но мужчина в машине даже не моргнул, продолжая сверлить незнакомца взглядом. — Грабёж. — в его голосе звучала твердость и насмешка. — Грабеж — это использовать меня сверхурочно без дополнительной оплаты. Тысяча баксов сверху или платить будешь своими органами. Мужчина издал короткий, сухой смешок: — Меня ужасно заводят Ваши попытки казаться страшным, господин Хироши. Вы когда-нибудь доиграетесь, и у меня точно встанет. Незнакомец в белом не дрогнул. Его взгляд оставался холодным и оценивающим. Он медленно поправил сползающие очки и ответил: — Как замечательно. Твой хер я продам в первую очередь. Хотя маловероятно, что кому-то захочется купить столь что-то ущербное. Но ничего страшного. На крайний случай скормлю собакам. Мужчина с наигранной усталостью вздохнул и потянулся за телефоном. Ловким движением пальцев разблокировав экран, он быстро нашел нужное приложение. Дисплей загорелся ярким светом, демонстрируя сумму перевода: $2000. Он повернул телефон экраном к Хироши, словно показывая обыденную вещь: — Это за моральную компенсацию. Теперь не могли бы Вы убрать эту штуку? Хироши, прищурившись от внезапного света, сделал несколько шагов назад, давая понять, что он готов позволить мужчине выйти из машины. — Для цепного пса ты слишком наглый. Тебе следует выполнять то, что от тебя требуют, без лишней болтовни, — проскрежетал он, голос глухо звучал из-за поднявшегося ветра. Мужчина фыркнул, слегка скривив губы. Хлопнула дверца машины, и он вышел, неспешно вытаскивая из-за сиденья лопату. Уперев ее в землю, он неторопливо поднял взгляд и спокойно ответил: — Возможно, Вы и правы, господин. Но ничего не могу поделать со своим нравом. Щенков, знаете ли, принято дрессировать с детства, если хозяин хочет получить хороший результат. Но я, к сожалению, должного воспитания не получил. Так что придется смириться с тем, что имеем. — в его голосе слышался едва уловимый сарказм. — Не паясничай, — оборвал его Хироши. Он тщательно закрыл колпачок иглы и закрепил шприц на специальном ремешке у себя на поясе. — Лучше скажи, кого ты там умудрился уложить. — Лучше спросить не кого, а скольких, — уклончиво ответил мужчина, пожимая плечами. Хироши замер и сквозь замёрзшее стекло очков можно было увидеть, как расширились его глаза от недоверия. — Ты шутишь, что ли? — Если бы, — виновато протянул тот. — Просто… так получилось. Случайность. — И кто эта… пара? Мужчина заметно занервничал, резко отвернувшись в сторону, словно ища там ответ. — Не тяни, иначе дополнительную плату взимать буду, — послышалась угроза, повышенным тоном. — Не пара… — А? — Это… не пара. Их там трое. Хироши на несколько долгих секунд замолчал, переваривая услышанное, прежде чем с отчаянным стоном ударил себя ладонью по лицу: — Ты хоть знаешь, сколько времени займёт их разделка?! У тебя вместо мозгов одни мышцы, что ли?! Некуда силу девать?! — Ну-ну, не кричите Вы так. Мы ведь не хотим привлекать лишнее внимание. Дикие звери нынче чувствительны, — примирительно проговорил мужчина, стараясь сгладить углы. — Давайте молча сделаем так, как обычно. Я подготовлю ямы подальше отсюда, а Вы закончите с органами. Я очень дорожу нашим сотрудничеством, господин. Ваша работа подобна искусству, поэтому прошу сжалиться над простым смертным вроде меня и скорее начать. На эти слова Хироши лишь недовольно цокнул языком и направился к своему фургончику. — Льстить ты умеешь, — буркнул он себе под нос, открывая задние распашные двери. Металл издал громкий скрипучий звук, словно старый гроб. Он залез внутрь. Фургон изнутри больше напоминал мобильную операционную, нежели обычный автомобиль. Вдоль одной стены тянулась узкая кушетка из серого водоотталкивающего материала, под которой располагались выдвижные ящики с хирургическими инструментами и медикаментами. С другой стороны стояла небольшая металлическая тумба с закрепленным на ней дефибриллятором и кислородным баллоном. Полки, прикрепленные к стенам, были заставлены флаконами с растворами, шприцами, бинтами и различными медицинскими приспособлениями. Слабый свет исходил от нескольких светодиодных ламп, вмонтированных в потолок, освещая стерильную и пугающую картину. В воздухе витал слабый запах хлорки. Он высунул голову из фургона и жестом руки позвал коллегу внутрь. — Заводи их по одному. Мужчина кивнул, направляясь к багажнику. Открыв его, он сразу ощутил резкий удушливый запах выделений, смешанный с нотками металла. Он поморщился, стараясь не вдыхать полной грудью, ведь даже маска плотно окутавшее лицо, не спасала. Первым из багажника он извлек охранника. Лицо мертвого мужчины, искаженное предсмертной гримасой, стало еще более безобразным, кожа потемнела и начала набухать. Не церемонясь, мужчина грубо швырнул тело на землю. Схватив охранника за ноги, он потащил его по земле, волоча за собой шлейф грязи и слизи. Тяжелое, окоченевшее тело цеплялось за неровности, издавая приглушенный хруст. Когда мужчина попытался затащить труп внутрь, Хироши резко выставил ногу, преграждая ему путь.  — Сначала раздень его снаружи, — его голос был холодным, с едва заметным оттенком брезгливости. — Не надо тащить всю эту грязь и инфекцию внутрь. Его тон выдавал человека, для которого чистота и стерильность были едва ли не религией, а любая мелочь, нарушающая этот порядок, вызывала раздражение. Мужчина заметно напрягся от этого замечания. Сжатые челюсти, чуть прищуренные глаза – все говорило о его недовольстве. Но спорить он не стал, лишь с трудом сдержал раздраженный вздох. Присев возле трупа, он принялся торопливо, даже с какой-то злостью, срывать с охранника одежду. Ткань трещала под его руками. Скомкав грязные вещи, он швырнул их в большой черный мешок для мусора, стоящий неподалеку. Там уже ждала своей очереди одежда остальных жертв – все это потом должно было отправиться в огонь, чтобы не оставлять следов. Вытерев грязные руки о штаны, он снова схватился за мертвое тело, готовясь затащить его внутрь. Теперь труп охранника лежал на стальной кушетке. Его массивное тело неестественно белело под люминесцентными лампами. Руки, грубые и покрытые старыми шрамами, безвольно свисали по бокам. Пальцы слегка подрагивали — то ли от остаточных нервных импульсов, то ли от сквозняка, гулявшего через щели в закрытых дверях. Хироши методично раскладывал инструменты на выдвижном столике: скальпели с тонкими, почти хирургическими лезвиями, пилу с мелким зубом, зажимы и набор стеклянных контейнеров с герметичными крышками. Каждый сосуд был промаркирован — печень, почки, сердце, лёгкие — аккуратными чёрными буквами. Он натянул перчатки. Резина с лёгким скрипом обтянула пальцы. Пауза. Взгляд скользнул по телу, оценивая, с чего начать. — «Сначала грудная клетка». Лезвие скальпеля блеснуло под ярким светом, прежде чем вонзиться в кожу чуть ниже ключицы. Разрез получился идеально ровным. Хироши вёл инструмент уверенно, без лишнего давления. Кровь уже не хлестала, лишь густая тёмная масса медленно проступила по краям раны, словно нехотя. — «Сосуды пустые. Труп остыл». Он продолжил разрез вниз, к грудине, затем в стороны, образуя широкий Y-образный надрез. Кожа и подкожный жир легко отделились, обнажив рёбра. Он взял кусачки — металл с хрупом проламывал кость один за другим. Вскрытая грудная клетка открыла взгляду лёгкие, слегка спавшиеся, и сердце, застывшее в последнем сокращении. Хироши аккуратно отсёк орган, положил на весы. — «420 грамм. Гипертрофия левого желудочка». Запись в журнале. Затем сердце отправилось в соответствующий контейнер с раствором. Лезвие скальпеля плавно рассекло брюшину. Кишечник, тёмно-багровый, слегка вздутый, вывалился под давлением. Запах усилился. Хироши даже не сморщился. Обнажая почки, он хорошо рассмотрел их. Левую он сразу отбросил — мутные пятна, явные признаки фиброза. Но правая оказалась неожиданно здоровой: ровный красно-коричневый цвет, гладкая капсула. — «Хм... Хоть что-то». Он взвесил её, отметив в журнале: «Правая почка — 180 г, без патологий. Годна». Селезёнка, к сожалению, была безнадёжна — рыхлая, с очагами некроза. — «Отравление. Жаль». Но когда он добрался до печени, его пальцы на мгновение замерли. Орган был почти идеален: плотный, с ровным красно-коричневым оттенком, без жировых вкраплений. — «Наконец-то... Алкоголем хоть не злоупотреблял». Он аккуратно поместил её в контейнер с раствором, уже подсчитывая в уме возможную прибыль. Желудок оказался повреждён — язвы, следы кровоизлияний. Но поджелудочная железа под ним была в отличном состоянии. — «Компенсирует убытки». Последним он извлёк роговицы глаз — прозрачные, без помутнений. — «Хоть партия не полностью бракованная». Он снял перчатки, удовлетворённо хрустнув пальцами. Пусть не всё удалось, но основные расходы окупятся. Тем временем недалеко от места, где работал Хироши, «Пёс» копал ямы. Лопата вонзалась в землю с глухим стуком, комья глины летели через плечо. Он рыл молча, без лишних движений. Две ямы. Первую сделал кое-как: метра полтора вглубь, стенки осыпались, но для мелочи сгодится. Вторую выкопал тщательнее — два метра, края ровные. «Для тех, кто покрупнее». На третьей уж совсем поленился, сделав паузу, чтобы проверить напарника. Он воткнул лопату в землю, оставив её торчать, как могильный крест без таблички. Слегка приподняв маску, вытер ладонью пот со лба, оставив грязную полосу. Взгляд сам потянулся к фургончику, туда, где Хироши возился с органами. Плечи слегка ныли, но он даже не потянулся — просто зашагал к фургону, тяжело ступая по утоптанной земле. Ему было скучно. Ни нервно, ни противно, просто нудно. «Пёс» едва успел поднять руку, чтобы постучать, как двери фургона резко распахнулись прямо перед его лицом. Он инстинктивно отпрянул в сторону, и тяжёлый металл с грохотом прошёл в сантиметре от его носа. Хироши возвышался над ним, строго глядя сверху. Его тень накрыла «Пса» целиком, а прищуренные глаза сверлили насквозь. Руки в застывших перчатках, испачканных кровью и дезинфектантом, были сцеплены в замок — будто он с трудом сдерживался, чтобы не схватить собеседника за воротник. «Пёс» медленно поднял взгляд, оценил позу, напряжённые плечи и подрагивающую скулу. И не смог удержаться, чтобы не свистнуть. — Выглядите так, будто хотите меня наказать. — его голос прозвучал нарочито медленно, с ленивой усмешкой. Но пальцы сами сжались. На всякий случай. — У этого старика половина органов негодна, — Хироши выдохнул сквозь зубы, сжимая окровавленные перчатки. — Повезло, что хоть не весь был попорчен. И всё потому, что ты, безмозглый амбал, неразборчиво убиваешь всё, что движется. Мужчина пожал плечами, медленно покачал головой, будто раздумывал, стоит ли вообще реагировать. — Вы уже несколько раз за ночь делаете акцент на моих габаритах. Если Вам так нравится, но Вы стесняетесь сказать об этом прямо, то я дам потро... Хироши не дал договорить. — Пятьдесят пять процентов. Мужчина замер в недоумении. — ...Что? — Шестьдесят. — Погодите, стоп... — Шестьдесят пять. — Хироши шагнул вперёд, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — И чем больше вони вырвется из твоей собачьей пасти, тем больше процентов за работу я нагоню. Иначе — больше не стану работать. И дальнейшее сотрудничество прерву. Тишина. Пальцы мужчины слегка подрагивали — не от беспокойства, а от адреналина и чего-то тёплого, липкого, сладко ползущего по жилам. «Пёс» не любил ультиматумы. Ещё больше ненавидел, когда его ограничивали. Это всегда вызывало в нём неправильную реакцию: сначала — короткую вспышку возбуждения, будто перед дракой. Потом — навязчивую мысль о том, как бы хрустнули кости наглеца, если сжать его шею чуть сильнее. Сейчас эта мысль вертелась в голове, как заезженная пластинка. Он медленно выдохнул, ощущая, как горячая волна растекается от грудной клетки к кончикам пальцев. — Шестьдесят пять, значит? — его голос звучал неестественно спокойно, почти ласково. — А если я... попрошу красиво? Шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до опасного. Хироши не отступил, но его глаза сузились — он почуял угрозу. «Пёс» прощупывал почву — насколько далеко ему позволят оголить клыки. Хироши всегда был со скверным характером, и в этом была своя прелесть. Но иногда он переходил границы, и сейчас казалось, что пора его припугнуть — просто слегка, чтобы сбавил тон. Он встал вплотную, но Хироши всё равно оставался выше. Фургон приподнимал его на пару сантиметров, создавая досадный дисбаланс. Средним пальцем тот поправил очки, стекла которых холодно блеснули. — Попросишь красиво? — его голос звучал тихо, почти нежно. Он наклонился, сокращая дистанцию, и ладонь скользнула по плечу мужчины. Медленно, словно оценивая мускулатуру. Пальцы поднялись выше, к шее, зацепили край маски и аккуратно сдвинули её в сторону, обнажая жесткую линию скул и плотно сжатые губы. Хироши приблизился к самому уху, так, что дыхание обжигало кожу, и прошептал — растянуто, дразняще: — Что, поскулишь для меня? Ветер рвал листву вокруг, швыряя мокрые клочья туда-сюда, будто лес дразнил их своей беспорядочной тревогой. Хироши чувствовал, как холодный воздух лезет в рукава, но не шелохнулся. — Ну что... Будешь просить? Пёс стоял, впиваясь подошвами в землю, будто боялся, что его сдует. Его дыхание вырывалось клубком пара, но перекрывалось тёплым следом чужого — того, что ползло от уха к шее. — Или мне... Тише. Глубже. — ...самому угадать, как ты это сделаешь? Глаза Пса вспыхнули, зрачки расширились, впитывая лунный свет, как чернильные пятна. Алый румянец пополз от шеи к скулам, горячее, чем адреналин после драки. Он чувствовал каждый мускул в своем теле, натянутые струны, готовые лопнуть от одного резкого движения. Но вместо удара — глубокий, хриплый смех. — А вот это уже совсем не по правилам, док. Хироши не моргнул, лишь провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус его возбуждение. — Ты только что фантазировал, как свернёшь мне шею. О каких правилах идёт речь? — он намеренно опустил взгляд ниже пояса, задержался на пару секунд, насмешливо, оценивающе, и снова поднял глаза. — У тебя есть безмерная сила и возможность разнести меня на месте. Но какой в этом толк, если поводок в моих руках? Пёс огрызнулся, но не двинулся с места, будто и правда прикован невидимой цепью. — И прежде чем разинешь свою пасть снова, скажу сразу: да, я нагло пользуюсь тем, что я драгоценный ресурс, без которого ты не сможешь набивать свой кошелёк. — он резко отстранился, спрыгнул с фургона. Пыль взметнулась под сапогами, смешавшись со странной сладостью, витавшей вокруг. — Поэтому будь хорошим мальчиком и убери эту рухлядь с моего операционного стола. Сейчас же. Небрежный взмах руки говорил — «марш работай» — и он отошёл в сторону. Расстегнув комбинезон, оголив шею и ключицы, бледные под луной, Хироши достал сигарету, прикурил. Дым клубился вокруг него, как туман над болотом. А Пёс стоял, сжимая кулаки, но уже шагал к фургону, рыча, но послушно. Он вцепился в охранника за запястья. Кожа под пальцами холодная, скользкая от остатков дезинфектанта. Труп обмяк, как мешок с костями, когда он рывком стащил его со стола. Он протащил тело по земле, оставляя за собой влажный след — то ли кровь, то ли вытекшие жидкости. Ямы ждали впереди — две чёрные дыры, вырытые кое-как. Мужчина швырнул охранника в большую из них. Труп ударился о дно с глухим звуком, руки неестественно закинулись за голову, будто он нырял в эту тьму. Лопата вгрызлась в землю. Глина с хлюпаньем летела в яму, припечатывая тело. Пёс закапывал лениво. Пот стекал по спине, но дыхание оставалось ровным. Сигаретный дым напарника словно полз за ним, как назойливая муха. Хироши докуривал сигарету, затягиваясь до хруста в лёгких, когда краем глаза заметил приоткрытый багажник машины. Дым выходил из ноздрей мутными струйками, растворяясь в ночном воздухе. Что-то щёлкнуло в его сознании — любопытство? Или просто желание отвлечься от нудного ожидания? Он швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком с особой тщательностью, будто давил что-то большее, чем просто табак и бумагу. Затем неспешными шагами направился к машине. Багажник. Парнишка внутри лежал, неестественно раскинувшись, словно его бросили в спешке. Волосы, тёмные, почти чёрные, расползлись по металлу как трещины. Но это было не самое страшное. Тело. Оно было изувечено. Не просто убито, а измято, будто кто-то использовал его, как боксёрскую грушу. Гематомы — фиолетовые, жёлтые, синие — покрывали кожу уродливыми пятнами, словно плесень. Рёбра — неестественно вдавленные, с явными следами многократных ударов. Лицо — одно сплошное пятно, левый глаз опух полностью, рот разорван в нескольких местах. Хироши не моргнул, но его губы сжались в тонкую белую полосу. В груди что-то ёкнуло — не жалость, нет. Отвращение? Слишком слабо. Раздражение? Ближе, но... Он почувствовал что-то новое — неприятное, вязкое, как тот самый запах, что поднимался от тела. — «Какой бардак...» Он не сразу оторвал взгляд от тела, когда услышал шаги. Его пальцы, всё ещё в перчатках, липких от предыдущей работы, медленно скользнули по холодной коже парнишки, ощупывая рёбра, продавленные внутрь. — И каково было издеваться над ребёнком? — голос ровный, но в нём зазвучала сталь. Пёс стоял сбоку, перемазанный землёй от закапывания, его грудь ещё ходила ходуном от недавнего возбуждения — или, может, от чего-то другого. — Весьма приятно. Я бы повторил. Хироши наконец, поднял глаза, встретившись с его взглядом. — Животное. Но мужчина лишь раскрыл рот в оскале, оголяя клык, видневшийся от сдвинутой в сторону маски: — Гав-гав. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как запах разложения. Хироши первым разорвал этот контакт, резко развернувшись на каблуках. Его тень, вытянутая под светом фургона, ломалась на неровностях земли, будто убегая от этого места. — Молись, чтобы я смог найти хотя бы один целый орган, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Пёс фыркнул, но подхватил тело Скарамуччи, перекинул через плечо. Мёртвый вес легко поддался его силе. Он шёл следом, специально громко топая, насмехаясь без слов. Внутри фургона металл звякнул. Это он швырнул труп на кушетку, не утруждаясь аккуратностью. — Почему бы тебе просто не порадоваться, что с этим сопляком не придётся долго возиться, — проворчал он, хлопая дверью так, что весь фургон дрогнул. Остался только Хироши, один среди холодного света ламп, тел и тишины, что звенела громче любого крика. Он медленно провёл пальцем по груди мальчишки, ощущая под кожей холод и неестественную податливость размягчённых мышц. Его взгляд скользил по сине-багровым пятнам, вмятинам на рёбрах, разорванным капиллярам век — каталогизировал повреждения, как всегда. — Грубая работа, — прошептал он, голос низкий, почти беззвучный, будто говорил не мальчишке, а пустоте вокруг. — Этот амбал никогда не умел сдерживаться. — лезвие блеснуло под холодным светом ламп, касаясь кожи, но не вонзаясь. Пока. — Я знаю, что мои слова бесполезны. И если бы каким-то чудом ты услышал их, то харкнул бы мне в лицо. Тишина. — И знаешь? — его пальцы непроизвольно сжались на рукояти скальпеля. — Я бы тебя не винил, — голос стал ещё тише, ещё глубже, словно признаваясь в чём-то постыдном, — Мне жаль. Он надавил на скальпель, сделав первый небольшой надрез. И тогда, именно в этот момент, он ощутил толчок. Слабый. Глухой. Под пальцами. Хироши замер, позвоночник вдруг налился свинцом, когда он медленно поднял взгляд. И утонул. Два серых зрачка — бездонных, пустых, без единой искры осознания — уже смотрели на него. Не моргая. Не дыша. Как стеклянные шары в голове куклы. Страх пришёл неожиданно — не адреналином, не дрожью, а абсолютной, леденящей тишиной внутри. Худший из всех. Страх перед тем, что не должно было жить. Его рука неподвижно застыла с скальпелем, кровь в висках стучала так громко, что, казалось, отдаётся в этом мёртвом теле. Оно смотрело. Не глазами — дырами, что лишь имитировали зрение. Серые зрачки, бездонные, лишённые мысли, скользили по его лицу с любопытством, изучающе. Как новорождённый зверёк. Как что-то, что только что родилось и уже хочет разорвать. Губы «этого» дрогнули, разомкнулись. Чёрная слюна струйкой вытекла из уголка рта, капая на грудь, пачкая и без того грязное тело. Голова неестественно склонилась набок — слишком резко, слишком далеко — с хрустом расходящихся позвонков, как у куклы с перерезанными нитями. Хироши не дышал. «Это не ребёнок» «Это не человек» «Это...» Оно шевельнулось резко, рывком, и он увидел, как кожа на запястье несильно порвалась от напряжения, обнажая сухожилия. Крови не было. Только чёрные высохшие нити мышц. — Ты...— его голос предательски дрогнул, первый раз за десять лет работы. Оно моргнуло. Медленно. Намеренно. Как будто повторяя за ним. Хироши медленно поднялся. Каждый мускул его тела напрягся до предела. Он начал осторожно отступать к двери, делая небольшие паузы между шагами, стараясь не спровоцировать существо резкими движениями. В голове пронеслась отчаянная мысль: «Надеюсь, этот проклятый Пёс рядом». Спиной он нащупал холодную металлическую ручку двери, и в этот момент тварь внезапно дёрнулась. Сердце Хироши болезненно сжалось, пропуская удар, когда он увидел, как существо резко присело, его кости издали тревожный звук. На мгновение воцарилась зловещая тишина. Затем тварь начала двигаться странными прерывистыми движениями. Её голова дёргалась в стороны, плечи вздрагивали, пальцы судорожно сжимали край кушетки. Постепенно, с пугающей нерешительностью она встала на четвереньки и начала подползать к краю. Её движения напоминали паука, только что вылупившегося из кокона и ещё не освоившего своё тело. Хироши буквально вжался в дверь. Его ладони липко вспотели, скользя по металлической поверхности. Он чувствовал, как учащённо бьётся его сердце, а в горле стоит ком. Существо остановилось у самого края кушетки. Его склонённая голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, будто пытаясь уловить невидимые сигналы. В полумраке фургона его безжизненные глаза казались ещё более пугающими. В тот момент разум Хироши заработал с бешеной скоростью, анализируя варианты с холодной, почти машинной точностью. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг ближайшего хирургического инструмента - острого зажима, который мог бы стать импровизированным оружием. Но тут же в голове всплыла трезвая мысль, заставившая его замереть: как убить того, кто уже мёртв? Перед глазами промелькнул жуткий образ: он вонзает лезвие в горло существа, а оно лишь хрипло смеётся, капая чёрной слюной, прежде чем броситься на него с новой яростью. Нет, обычные методы здесь не сработают. Эту тварь нужно разобрать по частям, отсечь конечности, обездвижить, препарировать как опасный биологический образец. И для такой работы... Хироши едва заметно скривил губы в горькой усмешке. Как по иронии судьбы. Сейчас он отдал бы что угодно, чтобы рядом был этот грубый, невыносимый Пёс с его звериной силой. Его кулаки могли бы стать идеальным инструментом, чтобы сломать хрупкие кости этого... чего бы это ни было. Медленно, стараясь не привлекать внимания, он начал ощупывать карман халата, где лежал телефон. Если удастся незаметно дозвониться... Но существо, будто уловив его мысли, внезапно дёрнуло головой, и Хироши замер, понимая, что любое резкое движение может спровоцировать атаку. Он стоял неподвижно, наблюдая за тем, как оживший юноша с детской неуклюжестью тянулся к нему, словно слепой щенок, впервые познающий мир. Его движения были медленными, неловкими — голова наклонялась то в одну, то в другую сторону, ноздри трепетали, втягивая воздух. В этих действиях не было агрессии, только какая-то жуткая имитация любопытства. — «Он ведет себя как умственно отсталый ребенок», — промелькнуло в голове. Возможно, в этом состоянии существо можно было обмануть, завоевать его доверие, чтобы выиграть драгоценные секунды для побега. Мысль была рискованной, но альтернативы он не видел. Медленно, с крайней осторожностью Хироши протянул вперед раскрытую ладонь, позволяя существу обнюхать ее. Его пальцы оставались совершенно неподвижными, хотя каждая мышца в теле была напряжена до предела, готовясь в любой момент отпрянуть назад. Вторая рука тем временем незаметно тянулась к дверной ручке за спиной. Скарамучча наклонился ближе. Его холодный мертвенно-бледный нос коснулся кожи, ноздри расширились, втягивая запахи: крови, пота, антисептика. На секунду он замер, а затем издал странный хриплый звук, что-то среднее между урчанием и стоном. В этом звуке можно было уловить нечто похожее на одобрение. Но в следующий момент все изменилось. Сухой, шершавый язык мертвеца скользнул по ладони Хироши, слизывая засохшие пятна чужой крови. Первое движение было осторожным, почти робким. Второе уже более уверенным. К третьему разу в движениях существа появилась явная жадность, какая-то нечеловеческая одержимость. И вдруг — полная тишина. Скарамучча замер, его голова медленно поднялась. Пустые, безжизненные глаза уставились прямо на него, а губы начали растягиваться в жуткой, неестественной ухмылке, обнажая ряд кровавых зубов. В этом выражении не было ничего человеческого — только первобытный, животный голод. И в тот момент Хироши понял свою ошибку. Это не было доверием. Это была лишь дегустация перед основным блюдом. Его пальцы судорожно сжали дверную ручку, но в тот же миг существо приготовилось к прыжку.