Могила для двоих

Хироши не стал дожидаться развития событий. Резко дёрнув за ручку, он буквально вылетел из фургона, едва успев захлопнуть за собой дверь. Его глаза лихорадочно метались по поляне, ища хоть намёк на присутствие Пса, но вокруг царила пугающая пустота. — «Чёртов идиот, где же ты?!» — пронеслось в голове, когда он вспомнил, что напарник, вероятно, остался у свежевырытых могил. Вот только в какую именно сторону он ушёл? Не теряя ни секунды, он рванул в ближайшую чащу, наугад выбирая направление. Рука автоматически полезла в карман за телефоном. Он не оборачивался. Не нужно было видеть, чтобы знать: за его спиной уже раздавались тяжёлые, прерывистые шаги того, что когда-то было человеком. Пальцы сами набрали знакомый номер. Гудки казались мучительно долгими. На другом конце Пёс, прислонившись к дереву, справлял малую нужду, когда из кармана донеслась вибрация. Он неспешно поднёс телефон к уху и тут же чуть не оглох от яростного крика: — Где ты, мать твою?! Тащи свою задницу ко мне, ублюдок! Я тебя кастрирую! Вырежу всю твою родословную, чертова ты шавка! Как ты посмел притащить ко мне экспера!? Я тебя ненавижу! Внезапно послышались громкие звуки по ту сторону, будто телефон выронили из рук, а после связь попросту прервалась. Пёс замер на мгновение, переваривая услышанное. — Экспера..? — прошептал он с неподдельным удивлением, прежде чем осознание ударило ему в голову словно молот, заставив рвануть с места. Его мощные ноги несли его обратно к фургону с нечеловеческой скоростью. Пустота вокруг машины и свежие следы, уходящие в лес, сложились в очевидную картину. Без лишних раздумий он помчался по следам. В глазах горел азарт настоящей охоты. Где-то впереди раздался треск веток — Хироши явно не выбирал путь аккуратно. Мужчина ускорился, продираясь сквозь кусты, уже представляя, как будет издеваться над напарником после всего этого. Но сначала нужно разобраться с их неожиданно ожившим "грузом". — «Не могу поверить, что тот сопляк реально смог пережить процесс мутации.. Всё-таки его сучий характер не позволил ему покинуть этот мир просто так». Пес вырвался из чащи на небольшую поляну, залитую холодным лунным светом. Воздух здесь был пропитан запахом хвои и свежей крови. Перед ним развернулась сцена, от которой даже у него, видавшего виды, на мгновение перехватило дыхание. Хироши лежал на спине, трава вокруг него была примята в яростной борьбе. Его обычно безупречная одежда была изорвана и залита кровью, своей и чужой. Лицо, всегда такое холодное и надменное, теперь искажала гримаса боли и ярости. Очки валялись в стороне, стекла разбиты, оправа погнута. А на нем сидел Скарамучча. Мертвец вцепился зубами в ладонь Хироши, прокусив кожу до кости. Кровь стекала по его подбородку, капая на лицо, но тот, стиснув зубы, изо всех сил удерживал его, не давая добраться до шеи или лица. Его вторая рука впилась в плечо твари, пытаясь оттолкнуть, но силы были неравны. Скарамучча был сильнее. А Пес… не двигался. Он стоял в нескольких шагах, широко расставив ноги, и смотрел. Его глаза, обычно такие насмешливые, теперь горели странным, почти религиозным восхищением. — Вот ты какой… — прошептал он, голос дрожал от чего-то, что было не то восторгом, не то безумием. Скарамучча, услышав его присутствие, резко повернул голову. Пустые серые глаза уставились на Пса, но тот лишь улыбнулся — широко, до ушей, как отец, встречающий долгожданного сына. — Я же знал, что ты особенный. Моя фортуна. Хироши, задыхаясь, перевел взгляд на напарника. — Ты… псина… конченная… — выдохнул он, кровь пузырилась у него в горле. — Помоги… или я… Пес наконец сделал шаг вперед, но не к нему. К Скарамучче. — Не бойся, малыш, — пробормотал он, протягивая руку. — Ты наверное ужасно голоден. — Какого хера ты творишь?! — вырвалось у Хироши сквозь стиснутые зубы. Голос звучал хрипло, сдавленно, но в нем все еще теплились искры былого высокомерия. — Мы с тобой столько лет сотрудничаем, кусок ты дерьма! Пес среагировал не сразу. Он стоял неподвижно, словно статуя. Лишь его грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Его глаза смотрели на происходящее с каким-то странным, почти научным интересом. Казалось, он изучал поведение Скарамуччи, как биолог наблюдает за редким видом в естественной среде обитания. Прошла целая вечность, прежде чем он, наконец, пошевелился. Его пальцы медленно потянулись к маске, которая все эти годы скрывала его лицо. Движения были плавными, почти ритуальными. Сначала он ослабил верхний ремешок, затем боковые застежки. Вещь, пропитанная потом и пылью, соскользнула с его лица, как змея сбрасывает старую кожу. Лунный свет озарил черты, которые Хироши никогда прежде не видел. Высокие скулы с небольшой щетиной, выразительный нос, припухлые губы, собранные в легкую усмешку. Но больше всего поражали глаза — серые, как пепел, с хищным прищуром, в которых читалась вся глубина его предательства. Они смотрели на Хироши сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли сострадания, только холодное любопытство и едва скрываемое удовольствие от зрелища. Хироши почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди. В этот момент он понял страшную истину: все эти годы он работал не с союзником, не с напарником, а с чем-то гораздо более опасным. И теперь, когда маска упала, вместе с ней рухнули все иллюзии. — Прошу прощения, док, Вы что-то сказали? — Пёс наклонился чуть ближе, притворно приложив ладонь к уху. — Из-за вашего бульканья я ничего не расслышал. Можете повторить? Он издевался. И Хироши это знал. Но прежде чем он успел что-то ответить, Скарамучча, почуяв слабину, рванулся вперёд. Его зубы впились в горло мужчины, разрывая плоть. Звуки, которые издавал Хироши, не были криком — это было что-то глухое, захлебывающееся, предсмертное. Его глаза расширились от шока, пальцы судорожно вцепились в землю, но слова больше не шли. — Ну же, док, — продолжал мучитель, присаживаясь на корточки рядом. — Вы хотите, чтобы я Вас спас? Тогда прикажите мне это сделать. — он оставил театральную паузу. — Без должного приказа я не имею права действовать, не так ли? В его глазах танцевали искорки злорадства, когда он вспоминал слова Хироши, брошенные когда-то с высокомерием: «Цепные псы работают только после чёткого приказа». Ирония ситуации была ужасающей. Пёс действительно был готов помочь, но только если Хироши сможет отдать приказ. А он не мог. Его горло было разорвано, язык онемел от шока, и только глаза, широко раскрытые, полные осознания собственной беспомощности, кричали о помощи, которую он не мог попросить. Скарамучча между тем углубил свою хватку. Его зубы со скрежетом прошли сквозь мышцы шеи. Пёс наблюдал, как жизнь медленно покидает его бывшего напарника, и в его взгляде читалось почти философское безразличие. Он дождался момента, когда зрачки Хироши начали расширяться, сознание стало уплывать, и только тогда, с преувеличенной аккуратностью, поднялся. — Жаль, — произнёс он с фальшивым сожалением. — Похоже, приказа так и не последует. В последние мгновения сознание умиравшего затуманилось, и перед ним поплыли обрывки воспоминаний. Годы, проведенные в этом проклятом цикле — бесконечные вскрытия, органы, упакованные в контейнеры, лица тех, кого он даже не запомнил. Грех. Черная, липкая масса, въевшаяся в его руки, в его душу. Он давно перестал считать, сколько жизней прошло через его стол. И совсем позабыл, как когда-то искренне желал спасать людей. И вот она — расплата. Хироши не мог вспомнить тот точный момент, когда его жизнь свернула не туда. В памяти всплывали обрывки, словно страницы из разных книг, собранные в один бессмысленный коллаж. Может, всё началось в шесть лет, когда он, брошенный в пустой квартире на неделю, отчаянно грыз собственную руку, пытаясь заглушить боль в животе? Кровь на простынях, вкус кожи и соли на языке — его первое "блюдо" за несколько дней. Или позже, в университетские годы, когда он продавал своё тело усталым бизнесменам в дорогих отелях, чтобы оплатить учёбу? Их потные ладони на его бёдрах, фальшивые стоны, которые он издавал, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке, пока очередной "клиент" получал своё. Деньги пачкали руки не меньше крови. Но самая страшная картина — та, что возвращалась к нему даже сейчас, в предсмертной агонии. Ребёнок на операционном столе. Его маленькое тело, уже почти спасённое, и приказ — остановиться. — «В соседней палате министр здравоохранения. Все ресурсы ему». А потом мать ребёнка. Её глаза. Ни крик, ни проклятия, просто молчание и взгляд, в котором было столько горечи, что Хироши вырвало сразу после операции. Женщина не плакала. Только смотрела на него, будто видела насквозь все его оправдания, всю трусость, всю грязь. И теперь, умирая, он снова видел её. Только она — молчаливый свидетель его падения. Кровь хлюпала в разорванном горле, зрение заволакивало черными пятнами, но в голове вдруг стало кристально ясно. — «...отчего-то...мне так хорошо...» Его губы дрогнули, собравшись в слабую, кривую улыбку. Пёс все еще стоял там, наблюдая. Серые глаза, равнодушные, пресыщенные, смотрели на его агонию, как на забавное представление. И тогда Хироши из последних сил сфокусировал взгляд. Его рука приподнялась, пальцы медленно согнулись... И встал один. Средний. Пёс приподнял бровь. На его лице медленно расползлась ухмылка — широкая, искренняя, почти уважительная. — Браво, док. Хироши не услышал. Сознание погасло. Последнее, что он успел почувствовать — горькое удовлетворение. — «Хотя бы... в последний раз... послал его к черту». Он умер. Его тело обмякло на сырой земле, пальцы разжались, выпустив клочья окровавленной травы. Но что было страннее всего, на его лице застыло выражение почти блаженного покоя. Морщины, годами копившиеся между бровей, разгладились. Губы, привыкшие кривиться в саркастической усмешке, теперь были слегка приоткрыты, будто в немом удивлении. Даже веки, всегда напряженно прищуренные за стеклами очков, теперь лежали спокойно, как у спящего ребенка. Пёс молча наблюдал эту метаморфозу. Его привычная наглая ухмылка куда-то исчезла, оставив лицо необычно серьезным. Он наклонился ближе, изучая черты бывшего напарника с неожиданным вниманием. — Ого...никогда раньше не видел этого выражения на Вашем лице, док. Вам...очень идёт. — прошептал он, и в его голосе не было язвительности. Только какая-то странная, почти неуместная здесь нежность. Лунный свет скользил по бледной коже Хироши, делая его похожим на мраморную статую — прекрасную и безжизненную. Капли крови на шее уже перестали пульсировать, превратившись в темные рубиновые подтеки. Наступила тяжёлая, звенящая минута молчания, словно сама смерть задержала дыхание, отдавая последние почести ушедшему. Но тишину разорвал мерзкий булькающий смех. Скарамучча внезапно перестал жевать окровавленные остатки трахеи. Его тело затряслось в конвульсивном веселье, плечи дёргались, голова болталась на тонкой шее, а из растянутого рта выпал полупрожёванный кусок плоти. Он медленно поднял лицо, уставившись на Пса мутными, безумными глазами. Это был тот самый смех, который мужчина уже слышал сегодня, когда ему отгрызли ухо. Неосознанно его пальцы потянулись к шраму на месте откушенного хряща, будто призрачная боль напомнила о себе. — Вижу, тебе весело, малыш, — мужчина хрипло усмехнулся, расстегивая пряжку на поясе, откуда свисали толстые кожаные ремни. — Но прости, у меня нет времени на игры. Он сделал шаг вперёд, и в тот же миг Скарамучча рванулся на него — быстро, по-паучьи. Однако мужчина был готов. — Поэтому давай-ка по-быстрому... Удар кулаком в челюсть — хруст. — ...сломаем тебе ручки... Захват, рывок — плечевой сустав вылетает из гнезда с мокрым щелчком. — ...с ножками... Удар коленом — треск берцовой кости. — ...чтобы поменьше дёргался. Скарамучча захрипел, его тело беспомощно затряслось, но смех не прекратился, лишь стал тише, прерывистее, как испорченная пластинка. Пёс наклонился, подхватывая его за волосы. — А теперь, солнышко, — прошипел он, волоча обездвиженное тело к машине, — ты послушно посидишь у дяди в багажнике. Пока я не придумаю, что с тобой делать. Багажник захлопнулся, заглушив булькающий смех. Тишина. Настоящая на этот раз. Пёс тяжко выдохнул, вытирая окровавленные руки о брюки. Его взгляд скользнул к телу внутри машины. — Чёрт. Я совсем про него забыл. Он пади уже помер. Пёс молча подошёл к машине, распахнул дверцу и замер на мгновение, глядя на бледное лицо Чайльда. Он легко подхватил тело, будто поднимал мешок с опилками, и потащил к неглубокой яме, вырытой кое-как. Земля осыпалась с краёв, когда он сбросил туда свою ношу. Он даже не утоптал грунт, оставив могилу рыхлой, будто и правда хоронил падаль. Потом была третья яма — глубже, аккуратнее. Здесь движения стали медленнее. Когда он опустил Хироши на дно, то невольно поправил его запачканную одежду, смахнул прядь волос со лба. — Надеюсь, ты не будешь держать на меня зла слишком долго, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, словно капли крови на лезвии. Губы искривились в подобии улыбки, но глаза оставались пустыми. Как два озера мёртвой воды. — Ведь ты как никто другой знаешь, что новорождённым эксперам нужно утолить голод. Спасибо, что помог с этим. Сталь врезалась в мокрую землю с тихим шлёпком, будто сама почва вздыхала под тяжестью греха. Она ложилась ровнее, каждый слой утрамбовывался подошвой сапога. Последний ком он бросил почти нежно. Фургон стоял брошенный, его бока тускло поблёскивали в предрассветных сумерках. Пёс лишь бросил на него короткий взгляд, уже решив судьбу — завтра он отправит железного коня на переплавку. Никаких следов, никаких улик. Вернувшись к своей машине, он на мгновение задержался, оглядывая поляну. Три свежие могилы, разбитые очки в траве, тёмные пятна на земле. Всё. Больше ничего. Он наклонился, подбирая с земли разбитую вещь. Стекла треснули, оправа погнулась, но он всё равно аккуратно сложил их в ладонь, словно подбирал не сломанный хлам, а некий трофей. Дверца машины захлопнулась за его спиной. В салоне пахло кожей, порохом и чужим потом. Он запустил двигатель, но прежде чем тронуться, включил музыку, старый диск с ретро-музыкой, которые любил слушать в редкие моменты покоя. Гитара зазвучала хрипло, голос певца лился из динамиков, наполняя салон чем-то вроде уюта. Он примерил очки. Они сидели криво, одно стекло вообще выпало, но он всё равно оглядел себя в зеркале заднего вида и усмехнулся. — Отличный вкус, док, — пробормотал он, подстраивая голос под звучащую песню. В багажнике что-то зашевелилось — Скарамучча, его новый, странный груз. Мужчина завёл двигатель, и машина плавно тронулась, оставляя позади только следы шин да лёгкий туман, стелющийся над свежей землёй. Лес опустел. Тишина навалилась тяжёлым покрывалом — ни шелеста листвы, ни щебетания птиц, только глухой гул ветра, бродящего между стволами, будто призрак, ищущий дорогу домой. Воздух застыл густой и спёртый, пропитанный запахом сырой земли и медной остротой крови, которую ещё не успел смыть начинающийся дождь. А потом — первая капля. Она упала на свежие могилы, впиталась в рыхлую землю, оставив тёмное пятно. Вторая ударила по лобовому стеклу брошенного фургона, скатилась по гладкой поверхности, смывая пыль и следы пальцев. И вдруг небо раскрылось. Дождь хлынул стеной, холодный и беспощадный, заливая поляну, смывая следы шин, кровь, стирая последние признаки того, что здесь что-то произошло. Капли барабанили по крыше машины, превращая грунтовку в грязь, а траву — в болото. Ветер усилился, раскачивая верхушки деревьев, сгибая их, как будто сам лес пытался увернуться от непогоды. Молния рассекла небо где-то вдали и на секунду осветила всё. Этот хаос разбавил едва уловимый шорох. Сначала — шевеление. Небольшое, почти незаметное под слоем влажной земли на одной из могил. Грунт приподнялся, словно что-то дышало под ним. Потом — пальцы. Бледные, покрытые грязью, они прорвали поверхность, судорожно вцепились в траву, разрывая корни. Земля осыпалась, открывая запястье, предплечье, локоть, кожу, испещрённую синими прожилками, будто под ней ползали черви. И, наконец, голова. Лицо вырвалось из могилы с хлюпающим звуком, рот открылся в немом крике, выплёвывая комья земли. Его движения были медленными, словно каждое требовало нечеловеческих усилий. Грязь липла к коже, смешиваясь с кровью, стекала по лицу, но дождь уже начал смывать её, обнажая ярко-рыжие волосы, мокрые и тёмные от воды. Чайльд шёл, сутулясь, словно позвоночник ещё не привык снова держать тело вертикально, но шаги становились увереннее с каждым разом. Он был слишком опустошён в этот момент, не понимая, что происходит. Поляна была пуста, если не считать брошенного фургона. Дождь барабанил по металлической крыше, стекал по стёклам, заливая следы того, что здесь произошло. Чайльд подошёл ближе, его ноги вязли в размокшей земле, оттого он просто снял обувь на ходу. Остановившись у открытой двери, он заглянул внутрь. Фургон был пуст. Стол для вскрытий — чист, будто его уже успели вымыть. Инструменты исчезли. Только слабый запах антисептика и крови висел в воздухе, да тёмные пятна на полу, которые не смог смыть даже ливень. Чайльд взобрался внутрь, проведя пальцами по краю стола, оставив грязные следы. Он обернулся, взгляд скользнул по могилам, по растоптанной земле, где, казалась, была бойня, а затем и длинные углубления, будто кого-то волочили по грязи. Подойдя к ним, он заметил клочок темно-синих волос. Он поднял их, долго рассматривая, будто что-то осознавая, собирая весь пазл в голове, хотя тупая ноющая боль в затылке старательно мешала ему осознавать происходящее. Курсовая. Театр. Закрытая комната. И наконец болезненный удар в голову. Картина случившегося сложилась в голове моментально. Он не успел понять, как уже рвал землю голыми руками, яростно раскапывая оставшиеся обе могилы. Только одно безумное желание — увидеть, узнать, проверить. — «Не он... Только не он...» — стучало в висках с каждым ударом сердца. И вот теперь он сидит на раскисшей земле, без сил, без слов. Два бездыханных тела перед ним. Внутри — обжигающая волна облегчения от того, что нет тела его друга, но снаружи... Снаружи лишь пустота. Потоки дождя стекают по его лицу, смешиваясь с грязью, но он даже не моргнёт. Чёлка, тяжелая от воды, падает на глаза, скрывая взгляд. Медленно, будто сквозь толщу воды, он поднимается. Шаги даются с трудом. Ноги ватные, земля тянет вниз, словно пытается удержать. Но он идёт. Сквозь ливень, сквозь вой, сквозь эту бесконечную ночь... Вперёд. Сутулясь, иногда шатаясь в порыве сильного ветра, но упрямо, не сбавляя темп. Чайльд остановился только когда дошёл до пустой дороги. Дождь хлестал по плечам, стекая ручьями по бледной коже, смывая последние следы могильной земли. Его волосы, всегда такие живые и непослушные, теперь мокрыми прядями прилипли к лицу, как кровавые шрамы. Он медленно повернул голову — ни резко, ни судорожно, а с пугающей, почти механической точностью. Его взгляд устремился вдаль, туда, где исчезла машина. Он взглянул туда чисто на инстинктивном уровне. Голубые глаза, такие ясные и весёлые, теперь потемнели, стали глубже ночи, чернее дна океана. В них не было ни капли человеческого, только холодная, неумолимая ярость. Пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. В правой руке зажат клочок синих волос — последнее напоминание о том, кто когда-то смеялся рядом с ним. О том, кто принадлежит ему. Скулы нервно подрагивали, губы растянулись в оскале, обнажив зубы. Это не была улыбка. Это было обещание. На противоположной стороне дороги, на каменном выступе, замерла рысь. Ее желтые глаза, привыкшие видеть в темноте, пристально изучали странную фигуру. Зверь чувствовал — перед ним не человек, не добыча. Что-то другое. Что-то... неправильное. Рысь развернулась, ее гибкое тело бесшумно скользнуло между камней. Она поняла. Этой ночью на охоту вышла не она, а зверь страшнее.