Могила для двоих

Заяц бился в петле, тонкий шнур впивался в шею, а лапы бессильно скользили по земле, взметая рыжеватые клочья шерсти. Его дыхание было частым, прерывистым, а круглые глаза – двумя каплями чёрного ужаса, в которых дрожали блики холодного неба. Тень накрыла его целиком – тяжёлая, неотвратимая. Реймонд наклонился без спешки, пальцы сомкнулись вокруг тёплых заячьих ушей, прижимая трепыхающее тельце к земле. Лезвие блеснуло – один резкий взмах, и петля распустилась, как развязавшийся узел. Он перевернул зверька на спину, ладонь скользнула к загривку, вытягивая шею в напряжённую линию. Нож вошёл легко – точный укол под основание черепа, быстрый и милосердный. Тело дёрнулось раз, другой, и замерло, лишь тёплая кровь медленно стекала на пальцы, смешиваясь с землёй. Он совершал это неторопливо, с почти медитативной точностью, наслаждаясь каждым движением. Когда лезвие, ещё тёплое от жизни, вышло из плоти, он потянулся за бутылкой, что стояла рядом, и вода, прозрачная и холодная, смыла алые струйки, превращая их в розоватые потеки на земле. Нож он вытер о старую тряпку бережно, как будто это был священный ритуал. Лес вокруг дышал тишиной — только ветер шелестел в кронах, да где-то вдалеке кричала птица. Этот покой обволакивал его, как старое одеяло, даруя чувство полного уединения. Он поднял тушку, ещё мягкую, но уже бездыханную, и привязал её за длинные уши к двум другим — они болтались в такт его шагам, будто немые свидетели. Собрав вещи, он бросил последний взгляд на поляну, теперь пустую, кроме тёмных пятен на земле, и медленно зашагал назад — туда, откуда пришёл. Ему нравилось это место. Особенно мотель – старомодный, с облупившейся краской на ставнях, но уютный в своей простоте. Они с женой сняли комнату на втором этаже, с балкончиком, откуда было видно, как солнце тонет в лесной чаще. С соседями, правда, не сложилось. Люди – не его круга, не его крови. Слишком манерные, слишком громкие и болтливые. Он предпочитал не связываться – кивок в коридоре, сухое «добрый день» у автомата с газировкой, и ничего больше. Поездку эту он изначально считал бессмыслицей. Пустой тратой времени, денег, нервов. Но спорить с женой – дело гиблое, особенно если она упряма, как горная коза. А уж если эта женщина ещё и любимая… Тогда все аргументы рассыпаются в прах. Остаётся только вздохнуть, собрать вещи и покорно ехать. Вдали от города, от дел, от всего, что когда-то держало его в ежовых рукавицах обязанностей. И, как ни странно, Реймонда это теперь устраивало. Хотя привыкал он к бездействию мучительно долго. Он был плотью от плоти армии — бывший вояка, отдавший службе лучшие годы. Каждое утро начиналось с чёткого плана, каждое движение — с расчётом. Тело помнило ритм построений, пальцы по привычке искали на боку ствол, которого не было. Даже во сне он оставался настороженным, как часовой на посту. Травма выбила его из строя резко и бесповоротно. Отставка оказалась не выходом, а новой клеткой — слишком уж он был выдрессирован на работу. Пустота дней давила, как недостаток кислорода. Он злился на свою бесполезность, на непослушное тело, на этот внезапно нагрянувший покой, который больше походил на пытку. Но Эмили знала, как с этим быть. Она терпела его метания, его резкие перепады, его попытки заполнить пустоту бессмысленной суетой. Она понимала — сама ведь прошла через похожее. Бывший медик в той же горячей точке, она давно научилась зашивать не только раны, но и души. И потому не давила, не торопила, просто была рядом — тёплой, живой, настоящей. Постепенно, день за днём, она учила его дышать полной грудью. Без тревоги. Без ожидания удара. Просто жить. Со временем он пристрастился к этой тишине, к этому покою, что окутывал его плотнее, чем армейское одеяло в казарме. Но иногда – особенно по утрам, когда солнце только поднималось над лесом – в пальцах назойливо зудело. Они помнили вес оружия, эту почти любовную тяжесть в ладони. Лицензию он оформил без проблем – бумаги знал как свои пять пальцев. И теперь, когда тоска по привычному становилась невыносимой, брал ружьё и уходил в лес, стреляя по банкам, а то и по мелкой дичи, если попадались. Мотель не стал помехой – к его удивлению, владелец даже не вспылил при виде ствола, показывая свое полное безразличие. Хотя сам владелец вызывал вопросы. За стойкой вечно торчал этот тощий пацан, с лицом, на котором бледность соседствовала с недетской усталостью. «Родители уехали, я за главного» – говорил он. Но не верилось, что такой сопляк может тянуть весь мотель с заправкой и магазином. Но мальчишка держался тихо, не лез с дурацкими вопросами, не пялился – за это Реймонд его уважал. Было в нём что-то... знакомое. Как будто он тоже знал, что значит жить настороже. Он вышел из леса, пробираясь по утоптанной тропинке, которая вела к мотелю. В нескольких десятках метров, у заправки, припарковалось старенькое семейное авто. Дверь водителя распахнулась, и оттуда вывалился мужчина в помятой рубашке — видимо, отец. Следом, как щенки на прогулке, высыпали двое детей: мальчик и девочка, оба в ярких футболках, которые резко выделялись на фоне серого асфальта. — Эй, не бегите! — донёсся из машины голос матери, но дети уже мчались к магазину, толкаясь и смеясь. Их босые ноги шлёпали по бетону, а взгляды жадно цеплялись за витрину, где за стеклом переливались обёртки шоколадок и банки с газировкой. Реймонд замедлил шаг, наблюдая за этой сценой. В их беспечности было что-то чужое, почти раздражающее — как громкий смех в тихой комнате. Но вместе с тем... знакомое. Он потрогал пальцами рукоять ножа на поясе, привычным жестом убеждаясь, что всё на месте, и двинулся дальше. Пол скрипнул под его шагами, когда он переступил порог. Грязные ботинки остались у двери — привычка, въевшаяся в кровь. Натянув потрёпанные шлёпанцы, он двинулся вглубь дома, уже зная, что застанет. Эмили в это время обычно копошилась на кухне, пытаясь прогнать остатки сна с помощью кофе и еды. «Завтрак» в обед — её привычка, которая раздражала его куда сильнее, чем он готов был признаться. Не то чтобы он злился... Просто эти долгие утра в одиночестве давили. Особенно когда единственный человек, с которым хотелось говорить, спит до полудня. Однако сегодня всё было по другому. Кухня встретила его гулкой тишиной — ни голосов, ни шагов, только тиканье часов над плитой. Непривычно пусто. Даже воздух стоял неподвижный, без аромата кофе или жареного лука, к которым он привык за эти недели. Реймонд швырнул сумку на пол — кожаный ремень соскользнул с плеча, гулко ударившись о кафель. Заячьи тушки, ещё тёплые, вывалились на пол у ноги. Он пнул их в угол — пусть полежат, пока не возьмётся за разделку. Металлический таз — старый, с облупившейся эмалью — грохнул на кухонный остров, что стоял по середине. Пустые бутылки одна за другой наполнялись водой из-под крана — слишком медленно, заставляя его барабанить пальцами по столешнице. Последнюю он долил до краёв, с силой закрутил крышку. Нож — вот что ему было нужно. Большой, с широким клинком — тот самый, что он точил три дня назад, пока Эмили ворчала. Лезвие блеснуло в полуденном свете — идеально острое, готовое прорезать плоть, сухожилия, разъединить суставы. Реймонд придвинул таз, схватил первого зайца за уши. Шкурка ещё сохраняла тепло жизни. Он перевернул тушку, прижал ладонью к столу — и сделал первый разрез. Где-то за стеной скрипнула половица, но, когда он поднял голову — в дверном проёме никого не было. Однако мысль о разделке прямо здесь внезапно показалась ему неправильной. Не из-за брезгливости — он видел куда худшее — а из-за этих случайных постояльцев, которые могли заглянуть на кухню. Современные люди привыкли к аккуратным упаковкам из супермаркета, к мясу без лица и истории. Это нужно было сделать на улице. Возможно позади сарая с инструментами самое место. Нож опускался чётко, без лишних движений. Головы отлетали с глухим стуком, шкуры снимались чулком — он делал это автоматически, пальцы помнили каждое движение. Кровь стекала в желоб, прорубленный в земле ещё прежними хозяевами. Готовые тушки сложил в ведро, окровавленные головы и шкуры — в чёрный мусорный пакет. Завёрнутый свёрток швырнул в дальний угол сарая: ночью сожжёт. Вернувшись на кухню, он застал там тишину — всё так же пусто. Первая тушка легла на разделочную доску. Нож вошёл в брюшину легко — вскрыл, как конверт. Потроха, тёплые и дымящиеся на холодном воздухе, выскользнули в таз. Пальцами выковырял печень — тёмно-бордовая, с сизым налётом. Отложил в сторону — Эмили любит жарить её с луком. Он был погружен в работу — нож методично рассекал сухожилия, отделяя окорока от позвоночника, когда внезапно ощутил прикосновение. Чьи-то пальцы скользнули по его спине, заставив мышцы под кофтой рефлекторно напрячься. Но тело узнало это касание — тысячи ночей, сотни ссор, десятки примирений были вплетены в эти знакомые линии ладони. Эмили подошла бесшумно, как тень. Её пальцы поднялись от поясницы вверх по позвоночнику — каждый позвонок, каждый шрам она знала наизусть. Движение замедлилось у шеи, затем вплелось в его волосы у затылка. Лёгкое сжатие — ногти чуть впились в кожу — и Реймонд закатил глаза от приятного ощущения, зажмурившись, нож замер в воздухе. Его слабое место. Две секунды. Три. Он открыл глаза и снова вонзил лезвие в мясо. Эмили не произнесла ни слова — просто стояла рядом, её дыхание смешивалось с запахом крови и свежего мяса, витающего в воздухе. — Сегодня ты позднее обычного, — проворчал он, не отрываясь от разделки. — Правда? Не заметила. Он не видел, но знал — её губы растянулись в той самой улыбке, которая всегда появлялась, когда она дразнилась. Голос — хрипловатый от сна, слова слегка замедленные, будто продирающиеся сквозь вату сновидений. Её тело плотнее прижалось к его спине, руки обвили торс, сомкнувшись на его животе. — Только проснулась и уже мешаешь мне. — Разве я виновата, что тебя так легко отвлечь? Её пальцы, тёплые и нахальные, скользнули под кофту. Коснулись голой кожи — сначала робко, потом увереннее, поднимаясь вверх, к груди. Ногти слегка царапнули — достаточно, чтобы мурашки побежали по всему телу, — затем снова спустились вниз, к поясу штанов. Реймонд резко перехватил её запястье, прерывая ласки. Его пальцы оставили кровавые отпечатки на её коже. — Если хочешь помочь — для начала помой руки, — буркнул он, кивнув на раковину. Эмили закатила глаза и скривила губы от перспективы работы. Она с неохотой выдернула руку. — Ты такой не романтичный... — А твоя романтика — лапать меня в окружении потрохов? — Реймонд ткнул ножом в разделочную доску. Она отступила на шаг, лениво облокотившись о столешницу. — А почему бы нет? Мы ведь познакомились в похожей атмосфере, — губы её растянулись в хитрой ухмылке, — И я до сих пор считаю тот день чертовски романтичным. — У меня тогда гноилась рана. И риск ампутации руки. Единственное приятное в тот день — морфий. Эмили ткнула его локтем в бок. — Мог бы соврать, что я была единственным приятным моментом. — Я и соврал. Не сказал, что ты выглядела страшнее врага на поле боя. — Ты совсем не фильтруешь, что говоришь любимой и единственной? — Я фильтрую, — ответил он, откладывая нож в сторону. Взяв полотенце, висящее на спинке стула, тщательно вытер руки. — Хочешь сказать, я была так страшна? — её брови сомкнулись в явном недовольстве. — Может, я выглядела слегка помятой, но это после пятнадцатичасовой смены, между прочим. Знаешь, сколько там было тебе подобных? Все порванные. Вас оставалось только зашивать. Реймонд молча изучал её лицо — морщинки у глаз, поджатые губы, ту самую тень обиды в уголках рта. Он пропускал её слова мимо ушей, наблюдая, как каждая эмоция отражается на её чертах. Прежде чем она успела продолжить, он накрыл её губы своими, прерывая поток возмущений. Его ладонь легла на её щеку, большой палец провёл по скуле, стирая нахмуренность. Поцелуй был мягким, но уверенным — безо всяких слов давая понять, что все её гримасы для него прекрасны. Реймонд провёл пальцами по её подбородку, заставив поднять взгляд. — Ты была прекрасна. Помятой, невыспавшейся, с тёмными кругами под глазами, — его губы дрогнули в полуулыбке. — А боялись тебя потому, что в плохом настроении ты рвала и метала. Молодняк возвращался в казарму бледнее, чем уходил. Эмили замерла, её брови поползли вверх. — Зато после твоих смен, — он продолжил, цепляя её прядь за ухо, — даже самые безалаберные начинали носить бронежилеты и шлемы. Боялись получить царапину и попасть в твои... заботливые руки. Эмили резко хлопнула ресницами, затем рассмеялась — коротко, сдавленно, прижавшись лицом к его плечу. — Так вот почему они убегали, когда я спрашивала про их состояние! Её смех сотрясал оба их тела, пока Реймонд гладил её спину, оставляя на хлопковой ткани отпечатки — Но на тебя это, видимо, не действовало, — она приподняла подбородок, изучая его лицо. — Ты появлялся в моей палате чаще всех. Странно для такого аккуратного солдата. Он хмыкнул, отводя взгляд. — Я всего лишь человек. А людям свойственно ошибаться. Да и был тогда моложе, неопытнее... Он солгал. И эта ложь далась легко — годы практики. Никто не узнает, что эти "случайные" ранения были тщательно спланированы: неглубокие раны на предплечье во время её дежурства, порез от "случайного" осколка именно тогда, когда она возвращалась из отпуска. Даже однажды выстрелил себе в ногу, неудачно, к счастью. Глупости юноши, который не мог просто пригласить её выпить кофе. И Эмили никогда не узнает об этом. Потому что за стальной оболочкой Реймонд оставался тем самым мальчишкой — неспособным сказать «Я скучал» без кровавого предлога. — Да, ты прав. Поэтому уточню на всякий — ты выпил лекарства? — Этого я никогда не забуду, — кивает он, постукивая пальцами по крышке пузырька в кармане. Реймонд уже давно принимал препараты, помогающие справиться с ПТСР. Долгие месяцы терапии, срывы, ночи, когда он в панике крушил мебель, не в силах заглушить вой в собственной голове. Эмили пару раз попадала под его горячую руку, а после слушала дрожащий шёпот, умоляющий простить. Он бережно целовал каждый синяк, каждую ссадину, случайно оставленную на теле, которое так любил. Его губы дрожали, касаясь пурпурных пятен, будто пытались залечить их теплом, стереть свою вину. А слёзы в эти моменты не прекращали течь — горячие, солёные, как волны прилива, что размывают берег, но не могут смыть тяжесть со дна. Каждое прикосновение становилось и молитвой, и покаянием. Он чувствовал, как под пальцами вздрагивает кожа, но не останавливался — целовал ребра, ключицы, впадину у основания горла, где пульс бился так же часто, как его собственный. Эмили научилась связывать его крепкими ремнями и запирать на замок. Этот метод предложил он сам, в редкий момент ясности, когда страх причинить ей боль перевешивал гордость. — Умница. Её губы легко касаются его щеки. — Ладно, так уж и быть — помогу тебе. Только приведу себя в порядок. Она потирает сонные глаза, оставляя на пороге лёгкий шлейф лавандового мыла. Идя по коридору к ванной, лениво прикрывая зевок ладонью, как вдруг резкий толчок в плечо заставил её вздрогнуть. Какой-то мужчина, грубый и стремительный, буквально вырвался из номера, едва не сбив её с ног. — Эй! — бросила она ему вслед, потирая ушибленное плечо. — Нормально ходить не умеешь, псих? Но он уже исчез за дверью, даже не обернувшись. — Эмили. Голос донёсся со спины. Она обернулась: на лестнице, слегка склонив голову, стоял Лиам. — Чего надо? — буркнула она, всё ещё раздражённая. — Ты Эша не видела? — Нет, — махнула рукой. — Проверь подсобку или сарай с инструментами. Ты же знаешь — нанюхается и отрубится где попало. Помолчав, смерила его взглядом: — Что-то случилось? Лиам спустился на ступеньку ниже. — Кровать в номере сломалась. Хотел починить, но кассу надолго не бросишь. Если встретишь — скажи, чтобы подошёл. Он прошёл мимо, но вдруг задержался на полшага, будто вспомнив что-то важное. Повернулся, понизив голос: — Думаю, стоит предупредить заранее. У нас новый постоялец. Эмили мгновенно преобразилась — в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который зажигался только при одном: новые люди, новые истории. Лиам вздохнул, заметив её реакцию. Прищурился, добавляя сухо: — Говорю это не просто так, — он намеренно замедлил речь, глядя прямо на неё. — Рэймонда к нему близко не подпускай. Не сойдутся. И мне неохота потом разгребать последствия столкновения двух перекачанных приматов с переизбытком тестостерона. Эмили не стала спорить – Лиам редко ошибался в людях. Этот парень с грязными ногтями и вечными синяками под глазами умудрялся с первого взгляда раскусывать всех и вся. С Рэймондом, впрочем, проблем быть не должно – тот буквально излучал "не подходи ко мне". Но теперь любопытство щекотало ей нервы – что за человек мог заставить осторожного Лиама заранее подстелить соломки? — Поняла, — бросила она ему вслед, провожая взглядом его исчезающую фигуру. Лиам лишь молча кивнул и растворился за дверью, оставив её наедине с внезапно показавшимися слишком тихими коридорами мотеля. Странный он был мальчишка. Не из-за выцветших футболок или привычки молчать, пока все говорят. Не из-за пустого взгляда, будто смотрящего сквозь людей. Странный — изнутри. Будто в нём выключили что-то важное. Ни к чему не тянулся, ничем не горел — только твердил о сестре ровным, заученным тоном, словно цитировал чужой текст. У Эмили сжималось сердце — по-матерински, хоть она и не была ему матерью. Жаль его было. Особенно потому, что он сам не видел правды. Он утонул в своей лжи так глубоко, что даже не понимал — дышит чужим воздухом. Живёт не своей жизнью. Она продолжала молчать. Как и все остальные обитатели этого места — каждый день, каждый час. Правда висела между ними тяжёлым, неозвученным знанием, но никто не решался произнести её вслух. Может, боялись, что он не поймёт. Или не захочет понять. А может, они просто трусливо перекладывали ответственность, ожидая, что в решающий момент кто-то другой окажется сильнее. Кто-то, но не они. Новенького придётся предупредить. Развернувшись, Эмили медленно прошла по коридору, где линялые обои отслаивались по швам, словно старая кожа. Дверь ванной скрипнула по-стариковски, когда она толкнула её плечом. Разглядывая пару секунд свое отёкшее лицо в зеркале, она хмурилась, включая воду. Взяла зубную щетку, механически выдавила пасту. Монотонные движения помогали окончательно проснуться, когда внезапный плеск воды за спиной заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась, насторожившись. У стены стояла ванна с закрытой шторкой. Из-под неё медленно вытекала вода, растекаясь по кафельному полу. В воздухе висело внезапное напряжение, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими с края ванны. Эмили схватила маникюрные ножницы с полки, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Что-то было не так. Она сделала шаг вперед, потом ещё один. Рука была твёрдой, когда она схватила край шторки. Глубокий вдох — и резкий рывок. Перед её глазами предстала переполненная ванна. В ледяной воде, полностью в одежде, лежал мужчина. Его лицо находилось под водой, а руки судорожно впились в бортики ванны, будто в последний момент он пытался выбраться. — Боже правый! — вырвалось у Эмили, когда она бросилась вперед. Вода хлынула на пол, когда она схватила мужчину за плечи. Он оказался удивительно тяжёлым, словно не живым. Эмили не стала терять ни секунды. Резким движением она перевалила его тело на кафельный пол и немедленно начала реанимацию. Её руки действовали автоматически — годы работы на службе, где случалось всякое, научили её не паниковать в критических ситуациях. — «Раз-два-три...» — считала она про себя, ритмично надавливая на грудь. Наклонилась, зажала ему нос и вдула воздух в ледяные губы. Снова компрессии. После нескольких циклов тело под ней вздрогнуло. Мужчина резко повернулся на бок, и из его рта хлынула вода, смешанная с желудочным соком. Он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Его глаза медленно открылись, мутные и неосознающие. Взгляд блуждал по потолку, прежде чем сфокусироваться на склонившейся над ним Эмили. В его зрачках еще плавала дымка беспамятства, а изображение двоилось. —...о...доброе утро, Эмили, — хрипло прошептал он, и уголки его губ дрогнули в слабой блаженной улыбке. —...а ты чего такая бледная..? Случилось что-то..? Ответом стала оглушительная пощечина. Ладонь женщины оставила на его щеке красный отпечаток. — Совсем с ума сошел, Эш?! — ее голос дрожал от ярости и только что пережитого ужаса. Он жалобно застонал, потирая воспаленную щеку. — За что-о?.. Эмили сделала глубокий вдох, откинув голову назад, чтобы прийти в себя. Заправила растрепавшиеся волосы, судорожно выдохнула — сердитый взгляд уставился на него. — Ты в курсе, что чуть не утонул? Эш непонимающе поднял бровь. —...да ну..? — голос звучал вяло, но искренне удивленно, —...я ведь всего-то вздремнул чуток... — он широко зевнул, выказывая полное безразличие к ситуации. — В ванной, полной воды?! — Эмили резко указала на переполненную ванну. Он скривился, прикрывая уши ладонью. Её крик будто молотком бил ему по голове. —...я просто-о... — он растягивал слова, будто его голос прокрутили в замедленной съемке, — подумал, что смогу принять ванну и поспать одновременно. Не хотел тратить лишнее..эх..время... Не договорив, Эш плюхнулся обратно на пол, свернувшись калачиком в луже. Его мокрая одежда хлюпала. —...и не могла бы ты не кричать, пожа-алуйста, — пробормотал он, прикрывая глаза. —...у меня очень чувствительный слух. — Кажется, у тебя попросту сгнили мозги от дряни, которую ты употребляешь. Уголок его губ дёрнулся в сонной ухмылке. —...поправочка, гнить там уже давно нечему. Она покачала головой и резко выпрямилась, шлёпая к раковине. — Ты прав, — холодно бросила через плечо, подбирая упавшую зубную щётку. — Вот только не думаю, что твой начальник будет терпеть твои выходки слишком долго. Он, кстати, искал тебя, — повернулась, оперевшись о раковину. — Только прежде чем пойдёшь, вытри пол. Эш болезненно сморщился. — В такую ра-а-ань? — Сейчас день. Его глаза резко распахнулись. Он рывком приподнялся — слишком резко — и тут же схватился за голову. — Ой-ой... — голос внезапно прервался. — Кажется, мне пора-а... Эмили наблюдала, как Эш неуклюже поднимается, цепляясь за скользкий бортик ванны. Его нога дёрнулась вперёд, когда он едва не поскользнулся на растекающейся луже. Он замер на мгновение, тупо уставившись на водяное пятно, затем лениво провёл носком по мокрому кафелю – точь-в-точь как делал это с любым случайно пролитым напитком. Но лужа оказалась слишком большой для такого примитивного метода. Плечами выразив молчаливую капитуляцию, он направился к выходу, оставляя за собой мокрый след. — Эй, — резко окликнула его Эмили, скрестив руки на груди, — а как же пол? Эш обернулся, разведя руками в театрально-беспомощном жесте. —...ты же видела, оно не вытирается... — его голос звучал нарочито жалобно, словно он был невинно обиженным ребёнком. — Люди обычно используют тряпку для этого, — сухо заметила Эмили, бровь её дёрнулась в раздражении. На его лице медленно расползлось понимание. — О... точно, да, тряпка. А ты оказывается такая умная женщина, — он почесал затылок, — Что-то я не подумал о ней. Она же в подсобке, да? — Эш сделал шаг назад, к двери, — Ну, я сбегаю за ней, ладно..? Эмили вздохнула, раздражённо махнув рукой: «Ступай уже». Не дожидаясь повторного приглашения, он тут же рванул за дверь, оставив после себя лишь хлопнувшую дверь и след на полу.

***

Стоя в своём номере, смотря в безликие глаза напротив, Пёс пытался вспомнить, где так согрешил, что теперь ему приходится нянчиться с таким проблемным товаром. Скарамучча сидел, поджав ноги, как лягушка, слабо покачиваясь из стороны в сторону. Его глаза мигали по очереди с неестественной заторможенностью, и было ясно — препарат, введённый Псом сутки назад, всё ещё держал пацана в своей хватке. Но тот упрямо не давал себе отключиться, больше напоминая болтающуюся на ветру пустоголовую куклу. Нападать парень явно не собирался. Да и инстинкты мужчины молчали — угрозы не было. Сейчас Скарамучча был плотно сыт и всё ещё сильно сонлив, так что вряд ли предпринял бы что-то против. Это позволило мужчине расслабиться. Он спокойно прошёл мимо него и развалился в кресле у открытого окна, вальяжно раскинув ноги. Если честно, даже если бы он не уследил, и парниша рванул бы всех тут порвать — с моральной точки зрения ему было бы плевать. От улик избавиться — дело нехитрое: спалить всё дотла и списать на случайный пожар, вроде утечки на заправке. Как это обычно и бывает. — И всё таки интересно, что же с твоей головой не так, — задумчиво протянул он себе под нос, снимая маску и кладя её на маленький столик рядом, пока внезапно осознание не настигло его, — Чёрт, неужели это потому, что я станцевал чечётку на твоём черепе? В сознание сразу всплывают картины воспоминаний, как он методично лупил ногами ему в голову, что кровь текла даже из ушей. Этот вариант выглядит как единственным логичным объяснением его деградации. — Сам себе только проблемы создал, — буркнул, бросив взгляд на мальчишку. Тот даже не смотрел в его сторону. Через распахнутое окно в комнату впорхнула бабочка. Совсем бесшумна и крохотна. Пёс скользнул по ней равнодушным взглядом, но не стал утруждать себя реакцией. Насекомое закружило в воздухе, мечась между стен, ища место для посадки. И вдруг — Скарамучча замер. Ровно в тот момент, когда его бессмысленное качание прекратилось. Пёс почувствовал это кожей прежде, чем осознал — и сам застыл, напряжённо впиваясь взглядом в парня, который просто остановился, смотря в одну точку. Бабочка тем временем, так и не выбрав точку опоры, сделала последний неуверенный круг и исчезла в оконном проёме, будто её и не было. А парень вновь продолжил качаться, не обращая ни на что внимание. Единственное объяснение странной реакции было очевидным — он услышал её. Почувствовал, даже не видя. А это значило только одно... — «Он слышал взмах её крыльев?» — пронеслось в сознании Пса. Эта мысль ударила по нему, как электрический разряд, наполнив диким, сжимающим горло восторгом. Звук бабочкиных крыльев — настолько тонкий, почти призрачный, что даже тренированные уши эксперов часто его пропускают. А этот полубессознательный оболтус... Он медленно провёл языком по пересохшим губам, ощущая, как по спине бегут мурашки. В воздухе повисло что-то новое, что-то... будоражащее. — Эй, — вдруг обратился он к нему, — Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? Скарамучча проигнорировал. — Ну же, посмотри на меня. Я знаю, что ты различаешь мою речь. У нас было куча разногласий в прошлом. Но мы можем начать всё сначала и забыть о том, что я всего лишь отнял у тебя счастливое будущее и убил важного для тебя человека, — Пёс беспечно махнул рукой, — Да разве это повод злиться? Он бы всё равно сдох через шестьдесят лет от старости, или его бы задавила машина. А может сгнил бы от рака. Исход всё равно один и тот же, так зачем сейчас усложнять мне жизнь из-за каких-то мелочей? Ему почему-то казалось, что сейчас — именно сейчас — он сможет найти с ним хоть какой-то контакт. Он не рассчитывал на многое. Парниша бы всё равно не смог произнести ничего кроме бессвязных звуков. — Ладно, ты можешь сделать мне хоть одно одолжение, — он кивнул в сторону тумбочки, — Видишь красную пачку? Сигареты. Падай мне их. Надо начать с мелочи. Заставить мозг функционировать. Вот только идти на контакт, сам парень не собирался. И у Пса всё отчетливее складывалось ощущение, что это не потому, что мальчишка не понимает, а потому, что принципиально не хочет общаться с ним, как высокомерный, породистый кот. Если это так, то единственный вариант растормошить его, это предложить что-то взамен. — Если сделаешь это, я дам тебе лакомство. Скарамучча тут же замер, показывая молчаливую заинтересованность. Это дало Псу понять, что его доводы верны. — Я позволю тебе побуянить. Можешь даже сожрать тут самого крупного, я не стану останавливать. Но только после того, как согласишься сотрудничать со мной. Идёт? Скарамучча, всё это время сидящий к нему спиной, выждал мучительно долгие секунды, прежде чем возобновить покачивая. Один этот жест стал ответом, что условия сделки его не устраивают. Мужчина непонимающе нахмурился. Ему казалось, что это весьма весомая награда, учитывая, что все предыдущие разы, он грубо пресекал любые попытки парня проявить свой буйный нрав. Раз за разом применял силу, делал больно, связывал, накачивал, запрещал даже дышать так, как нельзя было. Потому что именно к такому методу он привык. Только такой метод был актуален. Эксперы по сути те же звери, потому именно насилие как ничто лучше давало «дрессировщикам» выстраивать зону дозволенного, крепко укрепляя в их головах иерархию. Как волки, понимающие, что только вожак устанавливает правила. Но вот незадача, почему же именно сейчас этот парниша отказывал ему. Разве это не то, о чём он должен желать? Получить кратковременную свободу, это шанс, который он упускал. Верх глупости. Что же тогда может привлечь его внимание? Чего он желает? Что-то, что должно быть выше всех потребностей. Тут то его взгляд мельком зацепил собственное отражение в окне. Где отражалось бесстрастное лицо, которое лишь слабо дрогнуло мышцами где-то под глазом от осознание, что больше всего на свете Скарамучча желал его. Его плоти и крови. Губы растянулись в улыбке, пропитанной самодовольством и пониманием. Даже когда его мозг разрушен, когда как личности его больше нет, он помнил каждую обиду и ненависть, направленную в его сторону. За всю ту боль и унижение. За каждую попытку принизить его, склонить и подчинить. Он запоминал всё. И сейчас, в этом «беззащитном» состоянии, он капризничал, пытаясь показать, что всё ещё не сломлен. — И всё таки сучий же у тебя характер, малыш. Комната наполнилась запахом крови. Почти не ощущаемым для человека и ужасно мучительным для зверя. Первая капля упала на пол под ногами Пса, с почти оглушающим звуком в наступившей тишине. Он порезал себе ладонь раскладным ножом, что всегда держал в заднем кармане штанов. Жидкость текла по ладони виз. Медленно, тягуче, почти гипнотически, образуя под ним маленькую лужицу. Но этого хватило, чтобы Скарамучча остановил свои покачивания в третий раз. Вот только тело его содрогнулось почти сразу. Мелкая дрожь виднелась из-за спины. Его кадык подпрыгнул от тяжёлого глотка, когда он медленно повернул голову, кинув взгляд из-за плеча, полный сдерживаемого желания. Будто зависимый, перед которым выставили во всей красе предмет обожание, да вот только трогать без разрешения нельзя. За последнею неделю Скарамучча чётко вбил себе в голову, что человек перед ним такое же чудовище, что и он. Только опытнее, хитрее и кровожаднее. Это, очевидно, ничуть не мешало ему продолжать нападать на него раз за разом, даже если после этого шло наказание. Скарамучча по природе своей слишком высокомерен, чтобы покориться из-за пары сломанных костей. Но прямо сейчас ситуация была совершенно иной. Он чувствовал, что если совершит оплошность, то не получит то, чего так желал с самого начала. Его личная ненависть сотворила с его разумом извращенную версию жажды. Кровь его насильника казалась вкуснее, аппетитнее, сытнее. Всё оттого, что подсознательно он мечтал разорвать его в клочья. Отомстить. Убивать как можно болезненнее. И всё это переросло в странную симпатию к его плоти. Сделав Пса самым аппетитным кусочком. — Почему бы тебе хоть раз не засунуть свою гордость в задницу? — мужчина наклонился вперед, уперевшись локтем в подлокотник кресла, — Ты, конечно, можешь попытаться отобрать силой, как тупое животное, движимое лишь инстинктами. Но мы оба прекрасно знаем, что я заломлю тебя раньше, чем твои клыки разорвут мою трахею. И в конце ты не получишь ничего, кроме сломанной челюсти. Потому что награду получают только хорошие детки. Получив в ответ лишь свирепое рычание, Пёс откинулся назад на спинку и хмыкнул. Задрав голову к потолку, прикрыл глаза, физически расслабив тело, но всё еще оставаясь начеку. Его раненая рука безвольно свисала с подлокотника, продолжая пачкать пол. Он знал наверняка — пацан точно сдастся. Все в мире одинаковы. Пленники своих желаний. Они заставляют людей грешить, совершать плохие поступки ради удовольствия, порой даже мимолётного. И этот сопляк не исключение. Именно поэтому он не шелохнулся, когда сквозь темноту закрытых глаза, ощутил как чужой язык плавно скользит по его длинным пальцам аккуратно вверх, прямо к ране, слизывая на своём пути струйку крови. Это движение было мягким, но уверенным. Он не открыл глаз, не пытался что-то сказать, и даже задышал тише, дабы не спугнуть «кота», решившегося рискнуть. Скарамучча сидел на полу, склонив голову, и неторопливо проводил языком по открытому разрезу. Кончик языка, порой, поддевал кожу, будто специально пытаясь войти в это узкое пространство между мясом и тканями. Он хотел пробраться внутрь, но к его сожалению, рана была не так огромна, чтобы его язык в ней поместился. Это его огорчало, и раз за разом, с каждым новым лизанием, он недовольно урчал, но не решался самостоятельно прокусить руку, боясь, что ему больше не дадут лакомство. А Пса это до жути забавляло. Слабо приоткрыв глаза, он всё таки глянул вниз на темно-синею макушку. Зрелище было милым, но он бы сказал, что больше... возбуждающим. Смотреть на людей сверху вниз всегда доставляло ему удовольствие. Но вот видеть кого-то на коленях, было особым сортом. Ему и самому было тяжело понять себя в этом плане, ведь человек он не принципиальный. Если надо будет, поступится гордостью, хотя её у него и не было. И голову склонит, и приказ выполнит. Всё без лишних слов. Вот только всё равно его пробирали эти глаза, смотрящие снизу вверх так жалобно, что стояк мог сутки не падать. Это было удовольствие не от простого контроля, а от чувства власти над чужой судьбой. От осознания, что именно от тебя будет зависеть целая жизнь. Лениво переведя взгляд в окно, он позволил себе просто осмотреться. Ровное голубовато-серое небо с редкими кучевыми облаками. Ни палящего солнца, ни надвигающегося дождя. Лёгкий ветерок колышет верхушки стройных сосен за парковкой. В воздухе витает смесь запахов: травы, асфальта и кофе, из открытого окна кухни. Движение на периферии зрения заставило его отвлечься. В сторону парковки, вяло шатаясь, шёл мужчина, ранее не знакомый ему. Видать один из постояльцев, подумал он. Однако привлекло его внимание то, что он направлялся в сторону его машины. Пёс привстал на кресле, чтобы лучше разглядеть, а в ответ получил сердитое шипение. — Не рычи попросту, — он небрежно похлопал Скарамуччу по щеке даже не смотря на него. Тот укусил его за ладонь сразу, вызвав недовольный цок, — Паршивец, не видишь, что дядя сейчас занят? Скарамучча, ожидавший, что ему сразу прилетит оплеуха, но не получивший её, вытянул в детском непонимании лицо, не став докусывать дальше.

***

— Несколькими минутами ранее. Эш брел по коридору мотеля, пошатываясь, будто палуба под ногами качалась на волнах. Его стопы выбивали хаотичный ритм по скрипучим половицам, а губы насвистывали несуществующую мелодию — то ли рейв-трек, то ли марш бродячих музыкантов. Эш Уотсон. Двадцать восемь лет. Бывший перспективный студент, бывший начинающий «бизнесмен», ныне — профессиональный пофигист. В двадцать пять он поставил на жизни жирный крест, когда окончательно понял: реальность требует слишком много усилий. Работать — сложно. Стараться — утомительно. Меняться — страшно. Зато очень просто — напиться до беспамятства, закинуться чем попало и свалить все проблемы на «потом». Теперь он жил в этом затхлом мотеле бесплатно, отрабатывая кров тем, что помогал Лиаму — то на заправке, то в подсобке магазина. Иногда таскал ящики, иногда прибирался, чаще — просто изображал деятельность, пока хозяин не гнал его прочь. Его комната больше напоминала берлогу: гора грязной одежды, пустые бутылки под кроватью и вечно закопченное окно, потому что Эш ненавидел солнечный свет. Где-то в глубине души он понимал, что скатился на самое дно. Но эта мысль была настолько далекой и размытой, что не вызывала никаких эмоций. Было проще не думать вообще. Последние дни были особенно тошными — денег на нормальный уход от реальности не хватало, приходилось довольствоваться жалкими косяками из дешёвой травы, которую он умудрялся выменивать на свои сомнительные интернет-аферы. Притворяться девушкой в соцсетях и выманивать деньги у одиноких мужиков — ниже некуда, но когда трясёт, моральные принципы становятся размытыми понятиями. Эш поёжился от прохлады, хотя день был тёплым. Мокрая одежда липла к телу, усиливая дискомфорт. Он поднял взгляд к вверху, сощурился от яркого света, но не отводил глаз от такого красивого неба. Его жизнь однозначно стала лучше в тот день, когда в вечной погони за успехом, за тем, чтобы значить хоть чуточку больше, он остановился, впервые взглянув на небо. С тех пор эта мелочь давала ему возможность ощутить, что за ускользающим временем не нужно гнаться, им нужно наслаждаться. Решив обойти главный вход, он направился к задней части магазина — нужно было переодеться в рабочую одежду, прежде чем Лиам заметит его состояние. Он уже совершил пару косяков на этой неделе, и сожалел лишь о том, что был пойман на них. Потому в ближайшее время он планировал вести себя как прилежный сотрудник, дабы усыпить бдительность этого мальчишки. Хотя это казалось невозможным. Лиам был слишком дотошным когда дело касалось работы. Но так же и наивен в какой-то степени, чем, собственно любил пользоваться Эш, и благодаря чему всё ещё оставался жить под чужой крышей. На задней стоянке, в паре метров от магазина, его внимание привлекла машина — крупная, дорогая, резко выделявшаяся среди потрёпанных местных автомобилей. Он присвистнул, не ожидая увидеть такую зверюгу в этом месте. Обычно хозяева таких тачек выбирают места для ночлега себе под стать. Мокрые кеды оставляли на асфальте тёмные следы, когда он направился к ней. Тишина. Ни движения внутри, ни признаков владельца поблизости. Эш сделал ещё один шаг вперёд. Он прильнул к тонированному стеклу, стараясь не касаться, но разглядеть внутри ничего не смог. Несмотря на это, он продолжил обходить машину медленными кругами, вглядываясь в каждую деталь. Дойдя до бампера, он замер, разглядывая своё искривлённое отражение в глянцевой краске, и лишь сильнее кривил лицо, забавляясь. Вдруг взгляд зацепился за царапины — глубокие, будто от когтей. Чуть дальше виднелись вмятины, словно кто-то лупил по металлу кувалдой. —..кое-кто фигово водит, — пробормотал он, проводя пальцем по повреждениям. В голове мелькнула мысль. Хозяин такой тачки явно при деньгах. А деньги Эшу были очень нужны. Он оглянулся по сторонам, затем снова уставился на машину, медленно облизнув пересохшие губы. Эш замер на месте, когда за спиной раздался низкий, хрипловатый голос: — Чем могу помочь? Он медленно развернулся, движения его были вялыми, будто через силу. Голова поднялась не сразу — сначала взгляд уткнулся в широкую грудь незнакомца, затем пополз вверх, по массивным плечам, пока не остановился на маске, скрывающей лицо. Пёс стоял, руки глубоко засунуты в карманы штанов, голова слегка наклонена. Эш сделал шаг назад от машины, подняв ладони в защитном жесте, но улыбка не сходила с его лица. — ...Если что, я её не трогал. Не хотел пачкать, но... — он обернулся, бросив восхищённый взгляд на блестящий кузов, — она просто шикарна. Пёс не шевелился, только слегка сузил глаза, изучая его. А Эш тем временем продолжал улыбаться, будто эта ситуация его ни капли не напрягала. — ...Я такие только по телеку видел, — он потрогал пальцем воздух, будто тыча в невидимый экран, — и на рекламных щитах... Он лениво перевёл взгляд с машины на Пса, но в его глазах внезапно вспыхнул тот самый «щенячий» блеск — смесь восторга и наивной наглости. Он приподнял подбородок, слегка прикусив губу, и вдруг вся его пофигистичная поза приобрела что-то от виляющего хвостом пса, выклянчивающего лакомство. — Эй, здоровяк... — голос его звучал растянуто, но теперь с лёгкой, почти детской игривостью, — а может, прокатишь? Обещаю, не буду лапать твою красотку. Разве что... глазком. Он даже слегка наклонился вперёд, руки всё так же в карманах, но плечи теперь поданы вперёд — весь его вид кричал «ну пожааалуйста», хотя в уголках губ всё ещё бродила привычная ухмылка. — Ну так..? — протянул он, и в этом одном слоге было странное сочетание наглости и мольбы. Если бы у него был хвост, он бы сейчас предательски дёрнулся. Пёс оставался неподвижным, но под маской явственно проступили очертания оскала. Что-то в этом было животное: не улыбка — а обнажение клыков.