Красный шарф

      Свет медленно пробивался сквозь занавески — тусклый, мягкий, чуть золотистый. Шарль открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к тишине. Она совсем отличалась от тишины, которой привык он, его тишина — это когда рядом молчали, а за окном небольшой гул машин, автобусов, людей, моря, а здесь… Ничего, даже птиц не было слышно. Голова гудела, но не сильно — скорее, как лёгкое напоминание о ночи, полной пива, смеха и чего-то более дикого. Что-то вроде счастья.       Он осторожно повернулся — постель была тёплой, смятая и такой уютной. Макс лежал рядом, распластавшись на животе, лицо уткнуто в подушку, одна рука — под ним, вторая вытянута в сторону, будто он во сне пытался кого-то удержать. Его волосы были растрёпаны, как после урагана, а спина — прямая, сильная, но расслабленная. Шарль никогда не думал, что чужая спина может быть настолько красивой. Почти вырезанной, как у античной статуи, но с синяками и шрамами, которые говорили: "я настоящий".       Взгляд скользил по линии позвоночника, до поясницы, потом снова вверх — туда, где чуть дрогнули лопатки, как будто Макс вот-вот проснётся. Но он не просыпался. Дышал ровно, глубоко, как человек, который давно не спал по-настоящему. Шарль не хотел его будить. Ему вдруг стало страшно, что, если он скажет хоть слово — всё исчезнет. Тем более ему ли не знать цену таким моментами.       Шарль не помнил, когда в последний раз сам просыпался в таком настроении — лёгкость, почти эйфория, и тонкая, почти щемящая печаль где-то глубоко внутри. Потому что было ясно — это утро не навсегда, а так хотелось. И, возможно, этот дом, этот человек, этот мустанг под окном — всё это станет воспоминанием быстрее, чем он успеет сказать "прощай". Леклер пальцам коснулся своих губ, что были все еще немного припухшие. Он пытался хотя бы еще раз на секунду почувствовать губы Макса на его, но это было не то. Шарль сдвинулся ближе, всего на пол-ладони, и рука, по привычке ищущая тепло, почти коснулась растрёпанных волос Макса. Пальцы замерли в воздухе. Слишком личное. Слишком ранимое. Он быстро опустил руку обратно на простыню и тихо выдохнул.       Леклер осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить Макса, и накинул мятую рубашку, лежащую на полу, а там рядом и его брюки. Голова немного кружилась, но в теле была приятная усталость. Он провел рукой по своим волосам, пытаясь хоть как-то привести их в порядок, но в голове были только мысли, о руке Макса, запутавшейся будто не в его волосах, а в его мыслях. Шарль прошёл босиком через коридор, минуя лестницу, где валялся его красный шарф. Он наклонился, поднял его с лестницы. Ткань была мягкой, ещё тёплой, будто хранила тепло их ночи, но он не стал долго задерживаться и спустился вниз.       Дом всё ещё дышал сном. Но уже по-другому. Словно он стал ему ближе. Или стал приветливей? Шарль закинул шарф, который красной лентой легки и непринужденно лег на диван. Монегаск принялся тут же изучать кухню. Она была самой обычной, деревянной, даже немного большой для одного человека, столешницы, полки, стол посередине. Леклер начал рыться по полкам, смутно вспоминая, что Макс говорил, что дома есть кофе. У Шарля были сомнения, что Макс готовит хороший кофе и готов был продемонстрировать мастер класс, но все что он нашел – капсулы, а к ним и кофемашину, которую монегаск вынужденно включил. Леклер нашёл свой телефон, который остался на столешнице — всё ещё разряженный — а рядом заряжался телефон Макса. Шарль позволил себе взять его руки. Зажегся экран блокировки, на котором была фотография двух детей, одетых в гоночные комбинезоны, маленькая девочка и маленький мальчик, как две капли воды похожие друг на друга. Шарль не обратил сильно внимания на нее, лишь слабо улыбнувшись, прикинув быстро в голове, что это Макс и скорее всего его сестра, он воткнул зарядку в свой телефон.       На экране зажглась иконка батареи. Он откинулся на спинку стула, потирая глаза. Кофемашина размеренно тарахтела, наполняя чашку ароматным теплым напитком. Вот-вот мир напомнит о себе — уведомления, звонки, тревожные голоса команды, забитый график и долгий путь в Остин. Он даже пока не понимал, как все это организовать. Как он будет добираться? Как сделать это так с минимальным уроном в медийном пространстве.       Но пока что — только дом. Запах кофе. И гул в груди, как будто внутри поселился кто-то новый, не готовый прощаться.       Чашка кофе оказалась в руках монегаска и, отпив немного сносного машинного кофе, экран засветился. Телефон Шарля будто взорвался — не буквально, но вибрация шла волнами, вспышки уведомлений сыпались одна за другой, как летящие стрелы. Сообщения, звонки, упоминания в новостях, десятки пропущенных... сотни.       "Где ты?" — "Шарль, срочно перезвони!" — "Ты в порядке??" — "Где, чёрт возьми, ты пропал?!"       Он даже отпрянул чуть назад, будто экран мог укусить. Он уже поставил чашку на стол и потянулся к телефону, чтобы в срочном порядке, ответить, разгрести весь этот бардак. Но не смог. Не сразу. Пальцы замерли над холодным металлическим корпусом телефона. Он не был готов. Ни к ответственности, ни к объяснениям, ни к тому, чтобы снова оказаться «Шарлем Леклером» из заголовков, а не просто парнем, который вчера от души смеялся и пил пиво с незнакомцем.       Силуэт Леклера, отражающийся в экране телевизора, сидел неподвижно, с напряжённой спиной и затравленным взглядом, в который закрадывалось ощущение надвигающегося конца. Конца чего-то… хорошего.       На втором этаже что-то зашевелилось. Мягкий хруст половиц. Легкий, но выразительный стон:       — Блять… — Макс сел в кровати, поморщившись от утреннего света и похмелья. Голову давило, язык будто шершавый, но что-то тревожило его больше. Пустая сторона кровати.       Ни Шарля, ни его вещей. Внутри Макса всё сжалось.       — Вот только не говорите, что этот красавчик угнал мою машину, — пробормотал он, вскакивая, вяло натягивая футболку и спускаясь вниз босиком, — пусти незнакомца в свой дом подумал я, за добро платят добром.       В голове разыгрывалась сцена, как он звонит Ларри: «Слушай, если увидишь на трассе красавчика на моей машине— тормози, это вор», — но когда вышел на кухню, замер в коридоре.       За столом сидел его ночной гость, сгорбившись, локти на столе, а пальцы держались за волосы, взгляд прикован к экрану телефона. В глазах — почти паника. Уязвимость. Как будто весь мир только что вспомнил о его существовании, и это было худшее, что могло случиться.       Макс почесал затылок и вздохнул. Он про себя подумал, что в каком-то смысле ему повезло, что Шарль был внизу, было бы обидно услышать такое в свой адрес.       — Уф… ну ладно. Ты всё ещё тут. Значит, машина цела, — пробурчал он полушутливо. А затем хотел ударить себя по лицу. Зачем он это сказал вслух?       Вздрогнув, Шарль поднял глаза. Он не расслышал, что ему сказал Макс, но он и не улыбался, только легкая тень облегчения скользнула в метающихся зрачках, которое будто и искали убежище от бесконечного потока информации. Ему не нужно переживать этот шторм в одиночку, путь Макс даже не совсем понимает, что сейчас происходит.       — Прости… Я не хотел тебя будить.       Хозяину дома даже стало как-то неловко, что он подумал плохо на Леклера. Он мягко уселся рядом, взял со стола свою кружку с гайками и налил воды из фильтра. Он заметил, что вторая его кружка на весь дом стояла на стороне Леклера, с остывающим кофе.       — Столько тревоги на лице, ты как будто не в кровати проснулся с красавчиком, а в подвале. Что там?       Макс пытался отвлечь своего гостя, но его гость не сразу ответил. Он смотрел на телефон, как на взведённую бомбу. Одно неверное движение и «БУМ». Все взлетит к чертям.       — Весь мир меня потерял.       Раздалось немного надменное фырканье, но не на столько агрессивное, на него не обидишься. Брови, что еще недавно были домиком, крышей нависали над заспанными глазами, взмыли немного вверх.       — Ты драматичен с утра. Что ты, премьер-министр?       Шарль чуть рассмеялся.       — Почти. Точнее… совсем не почти. Все сложно.       Макс внимательно посмотрел на него, но не стал давить. Только протянул кружку с водой, забирая у него кофе.       — Тебе лучше водички чем кофе сейчас. Прежде чем расскажешь, кто ты на самом деле, и почему твой телефон выглядит как бомба замедленного действия.       Ферстаппен отпил кофе, которые Леклер сделал для себя и молча поставил кружку на стол и, не дожидаясь объяснений, обошел стол и сел на диван в его маленькой гостиной. Щёлкнул по кнопке на пульте — телевизор ожил с мягким гулом. На экране замелькали утренние новости: местная студия, ведущая с натянутой улыбкой, и бегущая строка внизу экрана.       «…второй день подряд продолжается ажиотаж вокруг таинственного исчезновения гонщика Формулы-1 Шарля Леклера…»       Картинка сменилась: фотографии с подиума, крупный план, как Шарль снимает шлем, улыбается, подмигивает аудитории. Следом кадры с фанатами, интервью с представителями команды — «мы обеспокоены», «все службы уже уведомлены», «пока не знаем, где он».       Воздух застыл, звук как будто пропал. Макс медленно повернул голову в сторону кухни. Там, с кружкой воды в руках и с выражением лица, которое кричало «провалиться бы сейчас под землю», сидел Шарль. Он смотрел на экран, прикидывая в голове масштаб бедствия. Затем перевел взгляд на Макса и лишь развел руками.             — …сюрприз?       Неловкая улыбка на лице "сбежавшего" гонщика тут же сполла и руки потянулись закрывать лицо. Механик не сразу сказал что-то. Просто смотрел — не на экран, а на парня перед собой, который вчера казался непостижимым туристом в красном шарфе, вся такая загадка, в золотой обертке от сладкой с перчинкой конфеты, а теперь сидел, как школьник на ковре у директора. В нём не было злости, но в глазах — удивление, и, может быть, лёгкая обида, что тот не сказал раньше. Макс вздохнул, но не осуждающе, а скорее как помощь в процессе обработке этой внезапно свалившийся информации.       — Шарль Леклер, — проговорил он, как будто пробуя имя на вкус. Если бы можно было слышать, как работают шестеренки голове Макса, то ровно в эту секунду, в этот самый момент можно было бы услышать, как загорается лампочка «эврика», — Я тебя знаю. И фамилия всё не отпускала… — и тут до него дошло, наконец он вспомнил, — мы ведь правда сталкивались. В 2012 Чемпионат по картингу! Это было нечестно! И ты добрался до формулы?!       — Прости, да? Что? — Шарль не ожидал такого поворота событий. Макс не выглядел как человек разозлившийся на него за ложь и ждавший ответов. Воспоминания о гоночной стычке столетней давности подступали к Леклеру, начиная перемешиваться с хаосом происходящего. — Это вообще был гоночный инчидент! — Снова вырвался его французско-итальянский акцент, — я пытался в обгон, ты мне места не дал! — Шарль тоже внезапно вспомнил этот момент. Он вспыхнул в воспоминании ярким пламенем. Обиду обоих мальчишек, как они даже смотреть не могли в сторону друг другу. Макс шел злой со своим отцом, а Шарль… а что Шарль он дал дипломатичный ответ, но внутри было так обидно. Шарль же сейчас не знал, как реагировать. Он выдохнул, сел ровнее, наконец взглянул на Макса. То было давно, а здесь и сейчас иная проблема.       — Я не помнил, я просто… Я вообще хотел хоть один день не быть... им.       Он указал на телевизор, где шли архивные кадры с Гран-при в Сингапуре. Где он упустил свою победу… И первую строчку в чемпионате.       — Ну, ты определённо выбрал способ, с детства ничего не изменилось, прям инчидент какой-то, — передразнил его Макс. — Застрять в Айове и попасть на диван к парню, который чинит машины и не смотрит Формулу-1 лет так уже много… и решил трахаться со своим злейшим врагом из детства не зазорно.       Шарль сидел тихо, глаза оставались потухшими. Он провёл рукой по лицу и тихо добавил:       — Не то, чтобы прям и злейший… Как будто дальше стало лучше, — пробурчал он, но затем вернулся к драматичности, — я не хотел врать. Я не соврал тебе, потому что знал кто ты. Но сказать правду… это значило вернуться в ту жизнь. А я… ещё не готов, — они смотрели друг другу в глаза, а затем Шарль начал смеяться. Он не понимал, толи от абсурдности ситуации, толи уже на нервной почве, — ну зато будет что рассказать, как его там Ларри. Тебе правда не поверят.       Комната залилась смехом. Макс тоже не смог сдержаться они оба сидели и смеялись над безумием всей ситуации.       — Окей, слушай, — он подался вперёд, оперишься на спинку дивана. Макс задумался. Он никогда не был мастером слова и речей, он хорошо умел водить, а потом хорошо чинить машины, говорить красиво - не его стиль, но он знал как отвлечь Леклера от его проблемы, в первый раз так уже работало— два парня сидят в баре: механик и чемпион Формулы-1. Бармен смотрит на них и говорит: «Кого из вас вчера укусила реальность?»       Макс наклонился ближе, с ухмылкой.       — А чемпион отвечает: «Меня. Прямо за зад», - между двумя «соперниками» возникла неловкая тишина, настолько неловкая, что даже звенела. Шарль вскинул бровью, а Макс все еще надеялся, что тот ему подыграет.       — Это был анекдот?       — Это был анекдот.       — Ужасно. Просто ужасно.       Шарль покачал головой и рассмеялся сквозь ладонь:       — Сам знаю, — пожал плечами Макс, — но звучит как наш с тобой вчерашний вечер.       — Чисто технически я еще не чемпион… Как и Риккьярдо еще не четырёхкратный, — зашипел неловко Шарль, — Да и в шутке должна быть шутка…       — Я ее доработаю. Когда-нибудь. Ладно. Хватит цирка. Пока ты здесь — ты не Леклер, — Максу было все равно. Он на самом деле был даже рад встретить своего старого заклятого врага, — не «тот самый гонщик» и не дурачок с картинга. Просто Шарль. Чувак с поломанной Феррари и странным вкусом на парней. А я просто Макс.       Шарль снова рассмеялся, но в этот раз мягко. Без защиты. Просто и по-настоящему. Его взгляд опустился к чашке, потом вернулся к Максу. Голос его был спокойным. Уверенным. Как будто он просто подставил плечо, не требуя ничего взамен. Шарль опустил глаза, сжал губы, будто борясь с эмоциями. Он не понимал почему Макс так беспечно отнесся ко всей этой ситуации. Почему он на него не злится, не заваливает вопросами, не устраивает сцену. Просто принимает всю эту ситуацию как она есть.       — Просто Шарль. Окей, — сказал он тише, почти по-серьёзному. — Хотя, если честно, я давно не был «просто Шарлем». Забыл, каково это.       — Ну, считай, курс реабилитации начался, — Макс развел руками. От угрюмого, закрытого и уставшего механика как будто совсем не осталось и следа. Перед Шарлем сидел человек, который видел именно его. Он смотрит, как Макс с хрипотцой рассказывает ужасный анекдот, как щурится, когда улыбается. — Включает пиво, сломанные машины, плохие шутки, вселенский новостной потоп… и спорную пиццу.       — Ладно, просто Макс, тот самый сомнительный парень. Воодушевляющая речь на твердую семерку.       — Да тут вся десятка была, жмот! Это нечестно!       — Сказал он во время финала чемпионата по картингу, когда сцепился с монегаском.       — Ну хоть что-то правдивое ты сказал. Разве Монако не южная Франция. Ты же сказал, что француз       — Монако не южная Франция. Я монегаск! Ладно… пора объявить миру, что я жив…       Шарль медленно взял в руки телефон. Он выдохнул, провёл пальцем по экрану, и тот сразу вспыхнул серией уведомлений, как взрыв. Пропущенные звонки, десятки сообщений, e-mail от команды, уведомления от пресс-службы. Шарль открыл один из чатов — и застыл.       «Где ты?!»       «Пожалуйста, дай знак, что ты жив!»       «Все на ушах.»       «Завтра медиа-день. Мы не знаем, как объяснять твоё отсутствие.»       Он машинально разблокировал экран, но вместо ответа просто присел обратно, будто его придавило весом мира.       — Чёрт… — выдохнул он, уткнувшись локтями в колени. — Чёрт, чёрт, чёрт… Макс молча смотрел, как Шарль, кусая губу, начинает строчить сообщения. Он говорил вслух почти автоматически, как будто оправдывался не перед получателями, а перед собой:       — «Всё в порядке. Телефон сел. Машина сломалась. Я был без связи. Всё хорошо. Простите. Уже в пути…»       Наговаривал он себе тихо по нос, сжав кулак так, что побелели костяшки.       — …Просто хотел один день. Один грёбаный день. Какой же я идиот. Он провёл рукой по лицу, потом по волосам, и какое-то мгновение казалось, что он готов себя стукнуть. Макс сделал шаг вперёд и остановился. Он не знал, что именно — пиво, ночь, или просто симпатия — но он не хотел оставлять его одного в этом моменте. Он посмотрел на часы, потом на красный шарф, брошенный на спинку дивана, и вдруг сказал, буднично, как будто это не безумная идея:       — Поехали.       — Что? — Шарль медленно поднял глаза.       — Я отвезу тебя. В Техас. До Остина.       — Макс… — он почти рассмеялся, но взгляд был растерянным. — Ты серьёзно? Это… четырнадцать часов пути, когда я смотрел в последний раз! Мы знакомы с тобой… Ну ладно. По-хорошему много лет, но, по сути, одну ночь, часть из которой мы пьяными, как ненормальны быстро перепихнулись в твоей кровати. Другая часть нашего знакомства заключалось в том, что я тебе безбожно вр...       — Я могу и быстрее, — перебил его Макс и пожал плечами. Шарль осуждающе на него посмотрел, атмосфера противоречия и нервозности тут же улетучилась.       — Быстрее могу что? — Макс раскраснелся, давай Шарлю понять, что это снова одна из его глупых шуточек, но тут же наигранно прокашлялся и стал серьезнее.       — Могу быстрее подвести тебя. Не заставляй меня повторять мои плохие шутки. Если ты не хочешь, чтобы за тобой прислали вертолёт и фургон с логотипом Ferrari, устраивали лекцию на все много часов дороги, то лучше я отвезу тебя сам. Никто не узнает, где ты был. И ты сможешь просто… вернуться. Без вопросов.       Шарль замолчал. Он смотрел на Макса, как будто впервые. И в этом взгляде было что-то глубокое — благодарность, испуг, тень тоски.       — Ты ненормальный.       — Ты тоже. Можно к тебе на работу — можем быть командой, — Макс усмехнулся, потянулся за ключами, собираясь тут же прыгнуть в машину, но потом взглянул на Шарля и раздумал, бросив их на стол. — собирайся. Через двадцать минут выезжаем. Остин ждёт.       — Хорошо. Двадцать минут, но… мне нужен твой душ и, наверное, футболка, — Шарль осмотрел себя и поморщился, словно сам себе не нравился: в мятой рубашке, пахнущей сном, пивом и теплым воздухом гаража.       — Только давай быстрее, — кивнул Макс. — Душ — налево, шкаф — направо. Возьми что хочешь, но, если увидишь футболку с логотипом NASCAR — не надевай. А то сгоришь. Велик шанс, что она пахнет.       — Очень смешно.       Макс остался один. Он подошел к столу и забрал чашку холодного кофе. Он взял свой старый телефон в руки. Он задумчиво стукнул пальцем по экрану, набрав в поиске “Charles Leclerc”.       Как автоматная очередь в его сторону полетели тонны информации. Фотографии, статьи, заголовки, рекламные постеры. Шарль — в ярко-красной форме Ferrari, в обнимку с командой, в каплях шампанского на подиуме, с гримасой после схода. Победы и поражения. Миллионы подписчиков. Истории, которые уже были легендами. И тот же человек сейчас принимал душ у него дома.       — Ну ты и скромняга, — хмыкнул Макс, откинувшись на спинку стула. Он закрыл экран, но, не сдержавшись, снова разблокировал его и пролистал вниз. 2012 Видео. И вот он — мальчишка с той самой гонки. Такой же упрямый, яркий. С затаённой яростью и голодом в глазах. Макс почувствовал, как его пальцы автоматически сжались в кулак. Помимо него и Шарля на видео был еще один человек. От его присутствия по спине пробежался холодок, а щеки, наоборот, загорелись. Так много воспоминаний о прошлом за один раз.       Новые черты всплывали в воспоминаниях Макса, точнее старые: ровный пробор, холодные голубые глаза, аккуратный голос с едва уловимым акцентом. Печально идеальный. Обманчиво тёплый.       Он не будет думать о нём. Ничего не случится, если он поедет на день в Техас. Поток мыслей был прерван внезапным сообщением, пришедшим на телефон Шарля. Ферстаппен взглянул на экран телефона, на котором красовался красный болид в клубах дыма с белым номером 16. Мысли о том, чтобы заглянуть в телефон Шарля, конечно, посетили его. Как много о человеке может рассказать его телефон, но сверху донёсся шум воды. Потом короткий нецензурный вскрик, Макс забыл предупредить Леклера, что надо немного пропустить холодной воды, прежде чем вставать под душ, но затем раздалось заглушённое пение. Макс усмехнулся.       — «Двадцать минут», — пробормотал он, взглянув на часы. — Будет сорок, Леклер. Прямо чемпион по задержкам. Он допил кофе и набрал Ларри.       — Ты сегодня главный, — сказал, не вдаваясь в подробности. — Машина на парковке — Ferrari 488 GTB. Не трогай, пока не вернусь. Диагностика - Максимум, но аккуратно. Если поцарапаешь, я с тебя лично шкуру спущу. Потом скажи мне что как       — Ты куда?       — Остин. На один день. Ну, два максимум, — Макс замолчал, прикидывая, как может вообще развернуться события. — Если повезёт.       — Что-то случилось?       — Нет. Просто семейный инчидент, — Макс снова поймал себя на том, что передразнил Шарля, даже пока тот не рядом, и сбросил звонок, пока Ларри не начал выпытывать.       Он встал и прошёл к прихожей. Ключи, бумажник, старые очки, пара энергетиков, — готов к дороге. Макс вышел на улицу и быстро проверил багажник, достал одеяло и положил его в салон. Вдруг Шарль захочет поспать, проскочило в его голове. Всё выглядело почти по-настоящему — как будто они были давно вместе. Просто очередной выезд на выходные. Макс зашел в дом и дверь ванной хлопнула. Шарль появился на лестнице в мешковатых темных джинсах, потирая волосы полотенцем. Он был в футболке Макса — немного велика, но села как влитая, как будто, так и задумано. Он уловил взгляд Макса, который снова начал хихикать, как маленький мальчик.       — Что смешного? Я не виноват, что единственная чистая футболка, которая у тебя была – это футболка Red Bull!       — Ни разу не подозрительно. Ушел к конкурентам получается.       — Откуда она вообще у тебя?              Два красных быка на груди Шарля, были призраками из прошлого, от которого Макс все никак совсем убежать. Он не смог сдержать ухмылки, будто впервые осознал, как иронично это выглядит. Он отошел на шаг, подхватил куртку с вешалки и, надевая её, ответил не сразу — взвешивал, говорить ли правду. Не после всего вранья Леклера.              — Осталась… со старых времён, — наконец сказал он. — На память, — Шарль не стал расспрашивать, он уже понял, что эту тему лучше не ворошить.       — Я буду в очках и… у тебя нет случайно панамки?       — Панамки?       — Обычно, люди меня довольно быстро узнают. Как такую красоту не узнать, — Леклер указал на всего себя, на что Макс лишь ехидно вскинул немного брови. Шарль закатил глаза. Кто же знал, что для скромняги и тихони на первый взгляд, его спаситель окажется тем еще пошляком, — мне просто повезло напороться на человека, который меня не узнал. Все поехали, пока меня снова не объявили в розыск.       Шарль скинул полотенце на стул, не досушив волосы, забрал телефон, открытую сумку из которой торчала белая смятая одежда, накинул на себя свой плащ и красный шарф, который чуть не забыл на спинке дивана. Макс приоткрыл дверь и пропустил его первым.              — Ну что. В путь. Остин ждёт своего блудного сына.       — Ты хочешь сказать, блудного пилота.       — Нет, сына… — Ферстаппен понял, что Леклер не выкупил на каком слове делался акцент, даже обидно на секунду стало, — вёл себя вчера как подросток. Тебе говорили не ложиться в кровать к первому встречному?       — Ты был не лучше. Тебе говорили не водить первого встречного домой? — Шарль понял в чем была соль шутки, но он смог только цокнуть языком в конце, ставя точку в этом диалоге.       Мустанг вздрогнул, зарычал, словно лениво пробуждаясь после долгого сна, и Макс повёл его прочь от обочины, с которой всё началось. Поворот ключа, вибрация по кузову, мягкий скрежет — и вот они тронулись. Тепло уже начало разливаться по салону от весеннего солнца, пробивающегося сквозь лобовое стекло.       Шарль устроился на пассажирском сиденье, снова закутавшись в шарф, будто это был плащ невидимка. На панели лежала кепка, которую вечером он даже не заметил и надел ее. Кепка была глубоко надвинута на глаза, солнечные очки скрывали почти всё лицо. Он выглядел как беглец, но при этом слишком чисто выбритый и ухоженный — слишком… знаменитый, чтобы раствориться в толпе. Он знал это. Макс тоже. Шарль смотрел в окно, на проносящиеся поля, редкие деревья, на горизонт, в котором таял утренний туман. Внутри всё ещё щемило — от страха, что возвращение неизбежно, что всё закончится так же быстро, как и началось. Но пока что он ехал. Пока что он мог просто быть рядом с Максом. Иногда он просил его притормозить чтобы сделать фотографию и просто спрашивал, а что по ту сторону того или иного указателя. Макс неплохо знал окрестности, но не на столько хорошо, чтобы быть гидом по деревням штата Айова.       Фоном играла песня, легкое кантри, которое пело очередную песню о любви. Пальцы на руле подыгрывали ритму. Он не подпевал, но будто слышал каждую строчку так, словно это было не про них — а именно о них. "One more day we’ll spend together. Let your eyes look up upon me for the better"       — Ну, — сказал Макс, нарочито небрежно, — романтично, да?       — Очень, — саркастично ответил Шарль.       — Надо было поставить что-то с грохотом.       — Поздно. Я уже настроился быть твоим западным побережьем, — Шарль ухмыльнулся.       — Не-не, это я твой берег. Ты же сбежал в никуда, и… наткнулся на меня.       — Хорошо. Тогда ты — берег, а я…       — Красный буй в океане?       — C’est un fils de pute, — сказал Шарль, но улыбка осталась.              Дорога продолжалась так, словно оба сделали вид, что конечного пункта не существует. Музыка менялась от старого блюза до громких треков, которые вызывали улыбку и бессмысленное подпевание в салоне. И чем дальше они уезжали от Айовы, тем свободнее чувствовал себя Шарль.       Телефон был почти забыт. Шарль почти и позабыл о том, что где-то впереди его ждёт команда, интервью, камеры и назойливые вопросы, от которых хотелось сбежать, ведь они всегда повторяли друг друга. Сейчас его интересовала только дорога, только Макс и только простые вещи, которые он так давно не позволял себе. Когда стрелка на часах стала показывать полдень, он внезапно осознал, что они так и не позавтракали и живот решил очень громко об этом напомнить.       — Макс? — осторожно спросил он.       — Мм? — Ферстаппен думал о чем-то своем и даже не обратил внимание на урчание живота своего попутчика.       — А мы есть вообще будем? Или у вас в Америке можно жить на одном бензине? — Макс усмехнулся, глянув на часы. Он сам внезапно осознал, что его желудок абсолютно пустой. Они ехали всего часа два, а первая остановка и большой город Канзас-Сити, штат Миссури, были в пяти часах езды. Можно было поехать все еще в Де Мойн, но это надо было делать крюк.       — Ну давай, выбери что-нибудь. Желательно, чтобы после этого мы не умерли. — буркнул Макс, одним глазом следя за дорогой, другим — за тем, как Шарль листает карту на телефоне, пока его взгляд не зацепился за смешное название заведения:       — «Big Mama’s House of Pancakes». — Шарль вскинул брови. — Это звучит одновременно как угроза и как необходимость.       — Окей, но, если меня убьёт твоя любовь к блинам, знай: я буду тебя преследовать после смерти.       Поворот с трассы вел к небольшому городку. Минут через десять перед ними вырос классический американский дайнер с гигантской неоновой вывеской и натужным шармом заведений, где подают либо очень вкусную, либо очень рискованную еду.       — Идеально, — довольно сказал Шарль, натягивая кепку глубже на лоб и поправляя шарф, будто готовясь к бою с глазами зевак.       Зайдя внутрь, они окунулись в атмосферу классического американского придорожного кафе: красные диванчики, барные стулья, официантка в розовой форме и запах свежих блинов— настолько приторно-сладкий, что начинало казаться, будто в сиропе тут запекают воздух. В зале сидели парочка дальнобойщиков, чьи грузовики покоились на стоянки, будто старички, которые пробежали целый марафон жизни, пара байкеров чьи агрессивные байки выглядывали как бойцовские собаки из окна, в ожидании своих хозяев и еще парочка заблудших душ, как и Шарль с Максом.              — Два кофе и две порции блинов, — без колебаний заявил Шарль, едва они уселись за столик у окна, а к ним уже смешно подходила молодая официантка с темным немного неопрятным хвостом из которого выглядывали пожелтевшие прядки высветленных волос, в очках в широкой оправе. На вид ей было где-то от 20. Она старалась улыбаться, но не без следов, что ее беспощадно загоняет работа.       — С сиропом? — уточнила она.       — Конечно, — одновременно ответили оба, переглянулись и тихо рассмеялись. Она не смогла удержать легкого смешка, дописывая заказ. Шарль устроился напротив, облокотился на стол и на мгновение прикрыл глаза — всё внутри будто отпускало, размягчалось. Здесь он снова был никем. И этим никем ему отчаянно хотелось побыть ещё хоть немного.       — Ты это специально делаешь, да? — спросил Макс, изучая меню, которое выглядело так, будто его распечатали при Рейгане. Не то чтобы Ферстаппен собирался заказывать что-то еще, но ему было интересно и не только то, что было в меню, но и поведение Леклера.       — Что именно? — Невинно спросил Шарль будто совершенно не подозревает в чем его обвиняют.       — Отвлекаешь меня от дороги, чтобы мы не доехали до Остина сегодня вечером. — Шарль наклонился чуть ближе через стол, опираясь на локти и улыбаясь едва заметно, очень хитро и даже может быть немного заигрывающе, Шарль уже выяснил, что Макс питает к нему определенную слабость.       — Может быть. Но разве это плохо?       — Для души? – Серьезно начал отвечать Макс, как будто он только что прошел проверку мудрости против харизмы Леклера, который тут же отпрянул назад, плюхнувшись немного на спинку диванчика. А он так старался. — Может быть и нет.       — Именно, — Шарль пожал плечами, чуть улыбнувшись. — Мне нравится.       — А вот для карьеры…       С укоризной произнес Макс, но глаза его светились искренней теплотой, как у человека, который искренне переживает за другого. Он и сам уже давно не чувствовал себя настолько свободным. Шарль лишь сложил руки и как ребенок отвернулся. Конечно, он понимал, что это нехорошо, он все прекрасно понимал, но иногда не хочется брать ответственность. Хотя бы один раз.       Когда перед ними поставили тарелки с блинами — порции, больше напоминающие архитектурные конструкции, утопающие в сиропе, — Шарль выпрямился с выражением смеси восхищения и испуга.       — Мне кажется, это может быть смертельно.       — Тогда это лучший способ умереть, — философски отозвался Макс, поддевая первый слой.       Они ели, смеялись, говорили о чём-то глупом и ненужном — о том, что на самом деле бывает самым важным. И время, казалось, нарочно замедлилось, не желая нарушать этот микроскопический островок уюта.       Позже, вернувшись в машину, Макс глянул на навигатор и вздохнул:       — Ладно, где твоя следующая остановка, турист? — Шарль заглянул в карту и лукаво улыбнулся, указав куда-то в сторону.       — Здесь неподалёку есть самая большая в мире статуя... кукурузы? — Шарль из Европы, он привык, что достопримечательности это — красивые исторические здания или писк современной архитектуры, старые фонтаны, руины, загадочные статуи историческим личностям или громким фигурам пускай иногда вымышленным… но кукуруза? Хотя он припоминал, что в Дании стоит гигантская банка пива.        — Ты это серьёзно? — Макс хоть уже давно уже живет в Америке был удивлен.       — Абсолютно. Она в два раза выше тебя, Макс. — Ферстаппен покачал головой, но его самого одолевал неподдельный интерес к дурацким достопримечательностям, который неизвестно зачем вообще нужны были. Когда он еще сможет поехать посмотреть на самую большую в мире статую кукурузы.        — Ради такого стоит свернуть. Но только на пять минут.       — Пять минут. Обещаю, — сказал Шарль, прекрасно зная, что нарушит это обещание, как только сможет.

***

      После того как они снова свернули на трассу, Макс прибавил громкость, позволяя музыке заполнить пространство. Следующие несколько часов дорога растягивалась, растворяясь в бесконечности горизонта, и с каждой новой песней менялась атмосфера в машине, будто кто-то незримый переключал радиостанции их эмоций, а каждая небольшая остановка там и тут будто крепче сплетала между собой эти две судьбы. Пейзаж за окном не менялся часами — ровные поля, сухая трава, редкие деревья, заборы и старые вывески, которые казались забытыми даже самими владельцами. Макс вел, опершись на руль одной рукой, в другой – газировка. В салоне играла "Though the Cellar Door" — медленная, как сами эти просторы. В ней будто жила пыль запоздалых мыслей. Шарль иногда делал фото на телефон — вывеска «Welcome to Missouri», закусочная в форме шапки шерифа, Макс, зевающий на заправке.       И снова устроившись на пассажирском сиденье, Шарль взял телефон. Он уже успел проверить пару сообщений от команды — без фанатизма, лишь чтобы убедиться, что всё не горит к чертям. Но теперь у него было другое настроение. Что не команда диктует ему условия в этот раз, а он команде. Приятно было немного побыть человеком, контролирующим ситуацию. Однако, ему посоветовали снять что-то в инстаграм, чтобы успокоить полыхающие ярким пожаром СМИ, которые, как только уже не наживаются на истории о его пропаже, а также успокоить фанатов, которые построили уже миллион теорий заговоров на тему того «почему пропал Шарль Леклер». И ведь даже не куда пропал, а почему. Он открыл камеру и без лишних предисловий навёл её на водителя.              — Regardez-moi ça… — сказал он на французском, и на экране появился профиль Макса — сосредоточенный, скуластый, с заспанно-угрюмым выражением лица. — Вот это у меня шофёр, нет? Ты же шофёр? Безымянный, молчаливый, и очень подозрительный. Макс медленно повернул голову, приподняв бровь:       — Ты что меня снимаешь?       — Это Макс, — без тени раскаяния проговорил Шарль, продолжая его снимать, он приблизил зум в его сторону, чтобы запечатлеть все его черты, и чтобы все могли оценить его по достоинству. — Он меня везёт. Почти против воли.       — Против воли? — Возмутился Ферстаппен, снова отвлекаясь от дороги на Леклера. — Да ты сам прыгнул в машину!       Шарль ухмыльнулся и повернул камеру на себя. Кепка, солнцезащитные очки, и попытка изо всех сил не засветить футболку, на которой красовался логотип Red Bull. Угол съёма был откровенно странным.       — В общем, хотел сказать. Я жив, всё хорошо. Я не в плену и не в коме. У меня сломалась машина, никогда такого не было и вот опять, но мы в пути. — он подмигнул, неловко, почти двумя глазами, но ели заметно для публики, потому что на нем все еще были очки.       — Сними футболку, — сказал невозмутимо «шофер». Шарль, даже не задумавшись, выпалил:       — Подержи телефон тогда, сейчас раздеваться буду.       — Я не это имел в виду! — Макс чуть не поперхнулся энергетиком, который он в момент попивал.       — Поздно, — Шарль с широкой, наглой ухмылкой ткнул пальцем по экрану и выложил сторис, — поздравляю, ты теперь звезда. Макс покачал головой, уставившись на дорогу, но уголки его губ всё равно дрогнули.       — Страшнее слов нет. Ужасный ты человек.       — Я знаю. Но ты же меня всё равно везёшь.       — Просто напомни мне потом удалить Instagram, когда мы доберёмся.       — Не думал, что у тебя тот вообще есть. Дашь?       — Нет.       — Как хочешь.              Следующая остановка была в маленький заброшенный мотель у дороги, с облезшей вывеской “Paradise Inn”, где «R» лениво свисала и вот-вот норовила отвалиться. На стене кто-то когда-то нарисовал ангела, теперь облупившегося и с облезшими крыльями. Шарль вышел из машины, вытянулся во весь рост, закинул голову к небу.       — Стой так. — Макс сделал пару шагов назад, прищурился, как будто вглядывался не просто в кадр, а в человека перед собой. — Ты вписываешься в этот пейзаж. Прямо как будто сбежал с картины Эдварда Хоппера. Такой слегка потерянный, но всё равно стильный.       Шарль приподнял бровь:       — Ты теперь и в картинах разбираешься. Это был комплимент?       — Это была попытка. Получилось?       — Почти, — Шарль рассмеялся. — Но я запишу тебе плюс за старание.       Макс вел уверенно. Он не то, чтобы нуждался в навигаторе по шоссе — дорога вела его интуитивно, но с запросами Леклера приходилось следить за бегающей змеей-дорогой. Он знал, что рано или поздно эта поездка закончится. Что Остин — не просто точка на карте, а финиш. Но пока Шарль подпевает строчкам, которых не знает, пока его нога легонько постукивает в ритм на панели, пока он, запрокинув голову, смотрит в потолок машины, улыбаясь самому себе — Макс чувствовал: это их дорога. Их время. Их остров между тем, что было, и тем, что будет.       Канзас встретил их не бурей и не штормом, как в кино, а тишиной. Настолько ровной, что дорога казалась нарисованной — бесконечная прямая, как стрела, пронзающая жёлтые поля. Ветер здесь был другим. Не резким, как в Айове, не пыльным, как в Техасе. Он был широким, размашистым, как дыхание земли. Канзас не просто был штатом — он был пустым залом, где отражаются чужие шаги. Шарль, увлечённо гугля что-то на телефоне, вдруг вскрикнул:       — Мы едем туда, — Шаль внезапно указал на указатель со съездом, который вот-вот должен выглянуть на дороге.       — Куда? — Растерянно переспросил Макс, который начал неловко перестраиваться по рядам прямиком из крайнего, явно раздражая этим маневром немногочисленных путешественников как они.       — World’s Largest Ball of Twine, — самый большой клубок шпагата в мире. Он существует. И он на нашем пути. Макс хотел возразить, но Шарль уже включал поворотник, будто это он был за рулём.       — У вас в Америке какой-то бзик на «самое большое в мире». Кукуруза, банка соды… Моток шпагата?       — А зачем ты выбираешь все самое большое, тебе меня не хватило? — Возмутился Макс, на что Шарль мог только раскраснеться, но он был тверд в своих намерениях увидеть этот самый большой клубок шпагата.       Они свернули с трассы и вскоре оказались у скромного парка, где под навесом в центре стоял он — огромный, хаотичный, запылённый клубок верёвки, почти три метра в высоту, обмотанный цепочкой и гордостью местных жителей. На табличке гласило: «Начат в 1953 году Франком Стабой. Наматывается по сей день».       — Ты посмотри, — Шарль подошёл ближе, — этот клубок начали мотать семьдесят лет назад. И всё ещё не могут остановиться.       Макс прислонился к машине, скрестив руки.       — Что-то мне это напоминает.       — Нас? — Без доли сомнения выпалил Леклер. Макс даже не ожидал такой уверенности.       — Угу. Только мы — не хлопковая верёвка.       — Ага. Мы — из стали, проволоки и пыли, — усмехнулся Шарль. — Замотали друг друга узлами, которые никто не хочет развязывать.       Макс посмотрел на него. На эту лёгкую улыбку. На кепку, сползающую на затылок. На солнечные очки, в которых отражался небо, и он сам — и подумал, что, может, действительно, их история была как этот клубок.       Слишком старая, чтобы просто выкинуть. Слишком запутанная, чтобы понять. И всё же — продолжающая расти, как будто кто-то вечно тянет новую нить.       — Название альбома, — пробормотал Шарль, доставая телефон. — “Сбежавший гонщик и хмурый механик”.       — Ты еще и музыку пишешь?       — Я на пианино играю, даже пару треков выложил. Так ничего особенного, но думаю будь у меня на это больше времени я смог бы лучше.       — Тогда мой сольный трек будет называться “Зачем я повёз тебя чёрт знает куда”.       — И хит номер два: “Ты сам предложил меня отвезти”.       — А я добавлю бонус-трек: “Шарль, сними уже эту чёртову кепку”.       Ферстаппен сорвал с Леклера кепку, немного коснувшись его каштановых волос. С яростью горного льва Шарль бросился отвоевывать свою маскировку. Нелепая сцена битвы гонщика и механика на фоне этой нелепой, величественной кучи спутанных нитей. Было в этом что-то безумное. И что-то до боли точное. Как будто весь их путь сжался в один символ — клубок, который ни один из них не собирался распутывать.       Пейзажи за окном начинали меняться: реже поля, больше шоссе, цвета становились теплее, солнце — ярче. Салон наполнялся золотым светом, который ложился на плечи Шарля, дремлющего с приоткрытым ртом и полускрытым лицом под кепкой. Макс на секунду заметил, несколько прядей упали на его лоб, и Макс, не отрывая взгляда от дороги, вытянул руку, чтобы аккуратно поправить волосы, но замер. Пропала эта ночная удаль, говорившая на хмельном языке. Он сжал пальцы и положил снова руку на руль.       Леклер проснулся почти незаметно, зевнул и начал лениво тянуться, пытаясь отогнать остатки сна. Рука машинально прошлась по волосам и парень откинулся обратно, закрыв глаза. Потом резко выпрямился и потянулся к центральной консоли. Он даже не ожидал, что заснет, а на фоне все еще играла спокойная музыка, а Макс все еще угрюмо упирался о пространство у окна, негодующе поглядывая на счетчик бензина, проклиная свою жрущую как не в себя дикую лошадку.       — Можно я выберу музыку? — спросил он, уже нажимая на экран. — Я устал от твоего кантри-рока и депрессивного романса в исполнении бородатых мужиков. Макса это не задело, хотя ему нравилась эта музыка, но он не против был узнать, что слушают будущие чемпионы:       — Только не «Марсельезу», Шарль. Мы же друзья теперь. Мы же друзья? Секс по дружбе до дружбы считается?       — Я не из Франции! Я из Монако! Монако не Франция! И еще утром ты заявлял, что мы злейшие враги. Над «друзьями» я теперь должен хорошенько подумать.       Цокнул немного раздраженно языком Шарль, вспоминая каждый раз, когда во время победы включали не его гимн и, подключив к системе телефон, щёлкнул по экрану. Первая песня, которую подбросил его плейлист, вылетела будто специально — яркая, задорно-бескомпромиссная «I Love It».       Первые электронные звуки ворвались в салон, как будто сама дорога ожила и решила сказать: плевать, что будет дальше — просто живи сейчас.       “I got this feelin' on the summer day when you were gone” — раздалось из динамиков, и Шарль начал подтанцовывать плечами, улыбаясь, будто вдруг вспомнил, как это — быть двадцатилетним идиотом, которому просто весело.       — Ну вот, — он повернулся к Максу. — Это то, что нужно. Теперь я точно не засну       — Только не пой, — Макс покачал головой, но губы его уже подрагивали в улыбке. — Или пой, но не громко.       — Не обещаю.       Он действительно начал подпевать. Невпопад, с акцентом, со смехом между словами, но от души.       — I DON’T CARE, I LOVE IT!       Голос Шарля заполнил салон, будто он выступал на стадионе. Он пел, кричал, смеялся — одновременно. Он и раньше был энергичным, но сейчас… сейчас он был как ребенок на каникулах: слишком счастлив, чтобы стыдиться.       Пальцы Макса сжали руль сильнее. Его брови были сведены, челюсть — напряжена. Он даже моргнул медленно, как будто на долю секунды закатил глаза. Шарль отнюдь не певец, а усталость от дороги все же давала о себе знать. Макс не привык к таким буйным пассажирам.       — Ты меня убиваешь, — пробурчал он сквозь зубы. — Это пытка. Пытка третьей степени.       — Я спасаю тебе жизнь, — выкрикнул Шарль в такт биту, — ты стал слишком серьёзным!       — I crashed my car into the bridge, I watched, I let it burn! — завопил он, вытягивая ноту, будто его голос мог конкурировать с колонками. Макс дернулся.       — Всё. Нет. Стоп. — Он потянулся к панели, возвращая свой плейлист и начал нащупывать следующее, что-то более динамичное, чтобы у Леклера не было снова желания переключить песню и начать кричать.       — Ты чего? Я в настроении, ты сломал атмосферу!       — Я спасаю человечество, — пробормотал Макс, прокручивая плейлист. Щелчок. Щелчок. Щелчок.              Внезапно… старый трек. Французское шансонье. Несколько секунд колебания. И — голос. Голос, который невозможно спутать: Эдит Пиаф.       «Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!       Les aristocrates à la lanterne       Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!       Les aristocrates, on les pendra!»       Шарль замер. Он выпрямился, как будто его с силой подтянули за плечи, медленно обернулся к Максу. Выражение лица — смесь из ужаса, недоверия и смеха:       — Ты… серьёзно?       — Я… — Макс не двигался. Он сам не понял, как попал на этот трек. У него много разной музыки бывает. Не то чтобы у него не бывало настроение поджечь аристократов мира сего и начать где-нибудь французскую революцию, хотя он из Нидерландов...       — Ты слушаешь Эдит Пиаф? — Шарль уже начинал смеяться, он не знал он восхищался этим загадочным человеком или смех вырывался от него от шока. Он начал прикидывать, а можно ли его считать аристократом? Делает ли это их классовыми врагами, — Макс, ты слушаешь Эдит Пиаф!!! А у тебя Bella Ciao нигде не завалялось в телефоне, господин революционер?       — Случайно она у меня в плейлисте, окей?! Я не помню, когда добавлял!       — Это добавляется никогда не случайно! — Шарль уже буквально согнулся от смеха, уткнувшись в ладони. — У тебя в глубине души живёт пожилая француженка с бокалом вина и тремя разводами!       Макс начал яростно жать кнопки:       — Молчать. Я осуждаю тебя. Ты вопишь под гимн девочек-подростков в нервном срыве на весь салон, как сумасшедший, но я — безумец, потому что у меня Пиаф? Серьёзно? Это вообще-то называется вкус.       — Я хоть и говорю на французском, но это даже для меня слишком. Макс, ты старше, чем выглядишь!       — Я не старый. Я… разносторонний.       — Дед, ты когда таблетки в последний раз пил? Не желая более сражаться в этом споре, он просто сбавил громкость. Но песню не переключил.       — А еще говорят, что я драматичный? — Добавил Шарль, чтобы поставить точку в этом диалоге на своих условиях.       Они оба снова рассмеялись, на этот раз — мягко. Ближе. Как будто с каждым километром между ними становилось меньше шума — и больше доверия. Макс, однако, был согласен, Шарль все еще более драматичный чем он, по его скромному мнению. Оклахома встретила их жарой, пыльным воздухом и безупречно синим небом. Где-то вдалеке торчали нефтяные станки-качалки, а в Талсе, город по которому они проезжали, время будто застыло: вывески старых кинотеатров, винтажные бензоколонки, граффити на кирпичных стенах, смешанные с немногочисленными высотками конца нулевых. Макс свернул к странной достопримечательности — громадной бетонной фигуре мужчины в каске и с большим поясом, на котором брутально красовалась подпись Талса, что возвышалась над как угрюмый страж запада. Правая рука статуи покоится на нефтяной вышке, которая была перенесена с истощённого нефтяного месторождения в Семиноле. Седьмая по высоте статуя в Соединённых Штатах       — Ты серьёзно? — Шарль вышел из машины, прищурившись на исполина. — Ты притащил меня к… этому?       — Это Золотой Бурильщик. Символ. Гордость. Посвящается работникам нефтяной промышленности, которые благодаря своему видению и смелости создали из Божьего изобилия лучшую жизнь для человечества». Почти как ты, только с другим типом шлема, — Макс подмигнул, вытянувшись рядом с фигурой. — Хочешь фото на память?       — Звучит как-то очень претенциозно. Хотя, боже, я пилот Феррари. Как говориться, в Италии есть две церкви. Католическая и Феррари. Фотку если только если ты тоже на ней будешь.       Макс даже боялся представить какой культ личности был возведен вокруг Шарля, раз он так каждый раз опасается, что его кто-то да узнает, даже так далеко от Европы. Они сделали пару снимков на фоне странной скульптуры, посмеялись, побродили по окрестностям. Шарль купил себе лимонад в стеклянной бутылке, а Макс — старую открытку из автомата за 50 центов. На ней была карта Route 66 с надписью «Get your kicks».       Пыль закружилась за колёсами, асфальт казался бесконечным, уходящим за горизонт. Радио снова включилось, на этот раз играла фоновая гитара и лёгкий южный бит. Шарль вытянулся в кресле, откинув голову и глядя в небо.       — Так… значит, мы на 66-й? — спросил он, глянув на экран навигатора.       — Я сделал небольшой крюк, чтобы тебя сюда завести, — кивнул Макс.       — О, чёрт… Это буквально «Тачки». Мы в фильме Тачки. Я молния МакКуин.       — Ну уж нет. Во-первых, действие мультфильма проходит где-то в Аризоне. Во-вторых, Я тут Молния. Я местный – мне можно. Ты Франческо Бернулли.       — Ты такой же местный, как я француз. Прошу заметить, я хоть и говорю на французском и итальянском, но я все еще монегаск.       — Но в итальянской команде, сам же сказал. Это делает тебя практически на 50% пастой.       — Резонно.

***

      Ближе к вечеру Макс замедлил ход, свернув на боковую дорогу.       — Есть одно место, — сказал он. — Я здесь ночевал как-то. Вид совсем неплохой. Поехали? Только надо будет на заправку заехать.       — Ты только скажи, если это снова статуя кукурузы.       — Лучше.       Заправка в Оклахоме появилась на горизонте так же неожиданно, как и заканчивалась музыка на радио. Большая вывеска «EZ FUEL STOP», облупленная краска, мерцающий неоновый open, и машин — почти нет. Макс съехал с трассы к колонке, вышел и заправил машину. Пока бак наполнялся, он достал карту:       — Я заскочу в туалет. Хочешь что-то?       — Эм… кофе? И… — Шарль пощупал карманы. — Может, пачку орехов?              Макс бросил на него долгий взгляд, прищурился:       — Ничего сладкого? Кто ты и что сделал с тем парнем, что заказал гору блинов?       — Настоящий чемпион держит диету. Орехи, пожалуйста, — усмехнулся Шарль. — пощади, я уже испортил свой график сна, за которым я всегда пристально слежу и объелся блинов, которые мне потом придется отрабатывать в зале.       — Всё я понял тебя, спортсмен. Я быстро. Сиди здесь или покарауль машину разомнись.       — Размяться это ты хорошо придумал, у меня так все затекло.       Макс покачал головой и ушёл вглубь магазина. Шарль вылез из машины и лениво потянулся, издавая звуки кряхтящего старого деда, позвоночник жалобно хрустнул в верхнем отделе, он размял шею и сладко зевнул. Дорога начала клонить его немного в сон даже при все развлекательной программе. Он снял кепку, провёл рукой по волосам и снова надел её, плотнее натянув козырёк. Солнце начинало клониться к горизонту, заправка плавно тонула в оранжевом свете.       Шарль завороженно смотрел, как неумолимо быстро солнце клонилось ко сну, сделав пару шагов от машины в сторону дороги, как вдруг услышал:       — Эй, — голос был громкий и гнусавый. — Ты ж это… Тот самый. Гонщик, а? Двое мужчин стояли рядом с машиной на другой стороне. Один — в рубашке без рукавов и с бейсболкой, второй — с бритой головой и руками, покрытыми татуировками до самых пальцев. Первый уже шел к нему.       — Я не… — Шарль не успел договорить.       — Не ври, я тебя видел. По новостям. Пропал гонщик, мол, ищут по всей стране. А ты вон тут, на заправке. Странненько, а?       — Господа, вы явно с кем-то меня путаете, — спокойно сказал Шарль, делая шаг назад. Сейчас он искренне сожалел, что у него был акцент — даже не мог прикинуться, что он местный.       Мужчины переглянулись. Второй, с татуировками, сделал пару ленивых шагов вперёд и остановился слишком близко. На полшага ближе, чем позволяет приличие. И вдруг — без предупреждения — потянулся рукой и сдёрнул с Шарля кепку.       — Во, я так и знал. Вот же он, — ухмыльнулся, крутнув кепку в пальцах. — Без неё и правда узнаваем. Красавчик, прям как с телека сошел. — Шарль замер. Кепка — это было что-то своё, уже привычное, как вторая кожа. Теперь он чувствовал себя голым. Его взгляд скользнул по запястью Шарля — и задержался на часах.       — Это что… Richard Mille? — Он присвистнул. — Да у тебя на руке машина. Или две. Шарль напрягся. Он чувствовал, как всё внутри замерло, он аккуратно спрятал руки в карман, надеясь, что часов больше не видно. Никаких резких движений. Откуда они вообще знают, что такое Richard Mille и сколько стоят эти часы, эти двоя не то, чтобы похожи на любителей роскоши.       Пальцы первого мужчины легли Шарлю на плечо. Не крепко, но так, как делают «свои» — когда никто не просил этого прикосновения.       — Слушай, мы просто хотели поболтать, — продолжил тот. — Даже не знаю, может, тебя кому-то вернуть надо? За… вознаграждение. Давай поможем, подвезём? Туристы часто теряются в нашей американской мечте.       — Спасибо, но я уже на колесах, — произнёс Шарль, уже чувствуя, как внутри нарастает паника. Он не в первый раз попал в неприятности, как-то раз пришлось гнаться за ворами, что украли его часы, но в обычной реальности вокруг есть люди. Здесь с этим как-то сложнее.       — Ой, ну извините, мистер Формула-Один, не будь жадиной или тебе часы дороже жизни? – Он немного толкнул Шарля в плечо своей рукой, но тот твердо стоял на своих ногах, но его тут же схватили за красный шарф притягивая его вперед. Шарль в панике тут же схватился за место, где, шарф был перемотан на его шее, чтобы они не смогли сдавить его еще больше. Он не готов был дать им еще больше преимущества над собой              — Эй! — голос Макса ударил, как выстрел.       Он вышел из-за угла с двумя банками газировки и орехами. Лицо — каменное, ни капли эмоций. Только глаза — прищуренные, тёмные, как свежий асфальт. Шаги — быстрые, и каждый будто отбивал по земле: это моя территория. Шарля тут же опустили.       — Проблемы?       — Я тот, у кого проблемы начинаются позже, чем у вас, — тихо сказал Макс, глядя прямо в глаза тому, кто держал кепку. — Может, вернёшь?       Мужик с кепкой немного поколебался — ухмылка замерла, и он, не глядя, протянул её обратно. Макс не спеша взял и бережно протянул её Шарлю, не отрывая взгляда от обоих.       — Всё в порядке? — спросил он уже мягче, кивнув Шарлю и одновременно прижимая его плечо, будто приглашая отойти.       — Теперь да, — выдохнул Шарль. Он взял кепку и надел её. Плотно. Резко.       — Вот и отлично. Тогда, может, вы, ребята, поедете дальше? У нас тут свидание, если вы не поняли, — Макс обернулся к Шарлю и добавил с ленивой усмешкой: — А он предпочитает не делить меня с другими.       — Ты чё, придурок? — зашипел второй, но голос его стал тише. Он всё понял.       — Нет. Но если вы не уйдёте через три секунды, мне придётся объяснять это вашим зубам. Один. Два…       Они ушли. Не побежали, нет. Но ушли, бросая злые взгляды, ворча, будто проиграли игру, в которую и сами не верили до конца. Только когда их пыльный пикап скрылся за поворотом, Макс выдохнул — почти незаметно.       Он повернулся к Шарлю. Кепка — снова на месте, скрывала его волос, он держался за банку, будто за якорь. Плечи — напряжённые, взгляд скачет.       — Они тебя не тронули, ничего не забрали? — спросил Макс, спокойно, но настойчиво, осматривая своего попутчика, проверяя с головы до пят. Аккуратно поправляя футболку, кепку, красный шарф, — Ты если что, я могу подойти и им накостылять.       — Свидание?       — Я лучше ничего не придумал!       — Первое свидания, только после жаркой веселой ночки. Приоритеты. Нет… Только кепку. И… — Шарль хмыкнул, сдержанно, как будто удивлялся сам себе. — Наверное, пару лишних лет жизни. Адреналин. Надо часы снять…       Макс хмыкнул,взглянув на дорогущие часы на запястье Шарля, в которых бился довольно замысловатый механизм. Он честно не знал сколько стоят они и знать скорее всего не хотел.       — Не думал, что мне придётся защищать миллионера на заправке, а шарф сними, а то, как красная тряпка для быков, — Макс улыбнулся чуть шире. — Но, если что, могу добавить это в своё резюме.       — В раздел “сдержанное насилие”?       — В раздел “уничтожаю угрозу и возвращаю кепки”.       Они оба уселись обратно в машину. Макс завёл мотор. Дорога снова вытянулась вперёд, но воздух стал чуть плотнее, как перед дождём. За окном — трасса 66, старая, потрёпанная временем, как старая плёнка с потерянными историями.       — Что дальше? — спросил Шарль, не глядя.       — Дальше? — Макс коротко взглянул на него. — Я покажу тебе покажу одно место, как и обещал, оно выглядит, как локация из “Тачек”. Это, конечно, не Аризона, но тоже красиво.       — Ты точно романтик.       — Ты ещё не видел, как я устраиваю пикники.       — Ты две минуты назад выглядел как бешеный зверь, не говоря уже про то, что в кровати было, а теперь про пикники говоришь. Макс Ферстаппен, Я тебя боюсь.       — Значит, я всё делаю правильно.       Дорога продолжилась, но с новым оттенком. Они всё ещё смеялись, но где-то на дне их голосов уже звучала тревога. Ведь настоящая дорога — всегда немного опасность. Ферстаппен вывел машину на холм, где открывался панорамный вид: широкая равнина уходила к горизонту, небо заливало золотом землю, будто всё вокруг стало мягче, теплее. Машина замерла на краю холма, Макс выключил зажигание, Широкая равнина тонула в закатном золоте, и всё вокруг стало на мгновение почти нереально тихим. Солнце клонится к закату. Воздух наполнен тем вечерним спокойствием, которое бывает только в дороге — когда ты не дома, но уже не потерян.       Они были рядом, но не слишком близко — просто достаточно, чтобы плечи ощущали друг друга, глядя на уходящее солнце. Ветер колыхал край волосы Леклера, а в динамиках играет что-то тихое, меланхоличное, то ли Hozier, то ли Фрэнк Синатра. Музыка играла что-то мягкое, далёкое — как будто не для них, а просто потому, что мир не умеет молчать совсем. Они упирались о капот мустанга, от которого все еще чувствовалось тепло после длинной дороге.       — Думаешь, мы зря так задержались? — тихо спросил Леклер, не глядя на своего партнера по несчастью. Его взгляд наслаждался видом. Может быть не самым выдающимся, но по своему завораживающим. Закаты всегда красивые.       — Не думаю, — тихо ответил Макс. — Иногда... правильное — это просто то, что хочется сделать. Не потому, что надо.       Шарль молчал. Потом медленно достаёт свой телефон, чтобы сделать снимок заката — не для сторис или поста, просто для себя — и убрал обратно. Он повернулся к Максу и полушепотом сказал, будто сомневаясь в собственных словах и в точности момента.       — Спасибо, что отвёз меня не только в Остин, но и в нормальную жизнь.       Макс не смог сдержать смешок:       — Нормальную? Ты всё ещё в машине с типом, который слушает Эдит Пиаф.       — …и готов есть блины насмерть. Я видел, как ты уплетал их за обе щеки. Поэтому, наверное, мне спокойно.       — Из-за того что я люблю блины? — В легком смятении развел руками Макс. Шарль улыбнулся.       — Ты не пытаешься казаться кем-то. Просто есть.              Макс чуть склонил голову, и в его глазах было что-то новое. Теплое. Осторожное.       — Ты, кстати, говорил, что станешь моим берегом, немного амбициозные планы для «первого свидания» — произнёс Шарль. — Просто напомнил.       — Возможно, стал. Ну скорее таким… Временным причалом. Ты сам плыл довольно уверенно.       — Иногда кажется, что я плыву по кругу. Или просто дрейфую.       — Тогда, может, ты не ищешь берег. Может, ты ищешь тех, кто не утопит рядом.       Внизу загорались огни трассы. Где-то там далеко-далеко их ждет конец их маленькой истории — Остин. Как последняя точка на последней странице книги. А пока здесь только они двое, закат и несколько часов дороги, в которой не хочется делать шаг вперёд.       Они сидели и доедали остатки сэндвичей, которые остались с предыдущей остановки, и молча наблюдали, как солнце почти скрылось за линией холмов. Ветер стал прохладнее, но не зябким — скорее напоминал об окончании лета, хотя уже был октябрь.       Шарль потянулся за бутылкой воды, сделал глоток, потом не спеша произнёс, не глядя прямо:       — Не знаю, что будет дальше, — сказал он чуть позже. — Не прошу обещаний. Просто… если вдруг когда-нибудь, после всего этого, мы снова случайно окажемся… допустим… в одном месте?       Макс посмотрел на него, прищурился.       — Я тебе дам снова футболку, — отозвался он.       Шарлю было тепло на душе. Приятно знать, что где-то его готовы принять снова как дома. Они сидели в тишине, солнце совсем уже скрылось и пришло время для более болезненных диалогов. Ветер усилился, развивая красный шарф по воздуху, как загадочную привязанную красную песчаную бурю. Шарль чувствовал в словах Макса какую-то глубокую боль, но не совсем старую, а как будто кто-то вскрыл старый шрам. Он не хотел приближаться ближе к Ферстаппену, пока не поймет в чем дело. Может он хотел помочь, а может он просто не хотел обжечься за зря. Леклер хотел сказать что-то шутливое и немного романтично начал он, но тут же сменил направление:       — Твой бывший. Джордж?       — А что про него?       — Я просто… думаю. Ты похож на человека, который пустился во все тяжкие после плена. Знаю, ты не говорил толком про него, прости если снова влез во что-то глубоко личное…       Макс не ответил сразу. Шарль для "первого встречного" с небольшой предысторией "злейшего врага" слишком часто застает его врасплох. Только слегка откинулся на руки, глядя вдаль. Глаза у него сузились. Он усмехнулся, но без веселья. Сжал губы, будто хотел отмахнуться, сказать что-то колкое — и не сказал. Только покачал головой.       — Ты очень наблюдательный. Или просто не умеешь молчать, когда в голове тысяча мыслей?       — И то, и другое, — признал Шарль, слегка улыбнувшись, но его взгляд был внимательным. Он давно улавливал сквозь строк человека взаперти. Однако все никак не мог добраться до сути Ферстаппена и надеялся, что на третью попытку тот раскроется.       Молчание было слишком долгим.              — А если я в нём родился? — Шарль немного напрягся, как и весь воздух между ними. — Есть люди, которые держат тебя за руку так, что ты думаешь: это защита. А потом понимаешь — это кандалы. И ты вырастаешь, думая, что так и надо. Что тебя можно ломать, править, глушить. Что боль — это просто шум, который нужно заглушить другим шумом, — в голове Макс всплыл шум мотора, смешанный с хриплыми криками мужчинами, а затем жестоким молчанием. Макс был очень спокоен, даже немного отрешенным.       — А потом ты вырываешься. И всё, что у тебя есть — это пустота. Ты не знаешь, кто ты, потому что всю жизнь тебе объясняли, кем ты должен быть. И вот ты свободен. Но ты не умеешь быть собой.       Ферстаппен пытался посмотреть на свою жизнь со стороны, как его видит Шарль и ему становилось еще грустнее. Одинокий загадочный Механик, который сбежал от светлого будущего в глубинку на другой конец света, чтобы пленить себя одиночеством.       — Джордж был не первым. Даже наверное не самое худшее, что было в моей жизни. Он был… чем-то. — Наконец выдал он. — Сначала светом. Потом тенью. Знаешь, есть такие люди — они видят тебя насквозь, будто рентген. Он был кем-то, кто впервые сказал: “Ты можешь быть другим”. Я поверил. Как задыхающийся человек, которому предложили кислород. Он не бил, не кричал, не заставлял. Он убеждал. А это куда страшнее. Он выворачивает тебя наизнанку и вытаскивает то, что нужно ему. Так что ты уже не уверен, кто ты на самом деле. Только чувствуешь, что стал… хуже. И тебе это даже нравится. Понимаешь?       Леклер слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным. Картинка в голове начала по-немногу проявляться, понимая недоверие Макса к нему, как и причину, по которой он так внезапно решил открыться ему.       — И правда... звучит как... ловушка, — тихо сказал он. — Я… понимаю. Не всё, конечно. Но… кое-что — да.       Макс повернулся к нему, немного недоумевая. Шарль казался таким легким и даже невинным, что все слова о его проблемах казались такими маленькими. Ферстаппену даже стало на секунду стыдно, но одновременно он понял, почему они та хорошо друг друга почувствовали.       — Я действительно понимаю. Просто... твой плен был из стали, а мой — из взглядов и ожиданий. Но больно и тесно всё равно.       — Мне никто никогда так не говорил. Про сталь и взгляды. Ты говоришь, как будто не хочешь ранить — и всё равно попадаешь в самое место. Каждый раз.       Он чуть отвернулся, будто пожалел о своих словах. Шарль некоторое время молчал, потом чуть наклонился вперёд и усмехнулся; глаза вдруг сделались блестящими.       — Я правда не хочу ранить. — Шарль пожал плечами. Он внезапно вспомнил тело его ночного любовника, еще одна деталька пазла встала на свое место, — мне кажется, у тебя и так достаточно шрамов. И на теле, и глубже.       — Просто... для человека, который сказал, что не ищет ничего серьезного, даже немного иронично... я не хочу быть на обочине. Я не хочу быть просто остановкой по пути. Даже если это всего на пару дней. Даже если дальше будет только Остин. Это странно, если мне хочется знать, что у меня был шанс?       — Возможно, ты первый человек, за очень долгое время, которого я не боюсь подпустить ближе. Но и первый, кого я знаю, не могу удержать…

***

      Трасса будто вымерла — ни одной машины, ни встречных огней, слепящих глаза, только ровная линия света от его собственных фар, дрожащая по асфальту, как пульс. Указатели мелькали один за другим, бессмысленные, как сны после бессонной ночи. Макс держал руль обеими руками, как будто отцепишь хоть одну — и сорвёт с трассы. Как будто это было единственное, что всё ещё связывало его с реальностью. На панели заиграла “Little Dark Age” — она подкралась неожиданно, но плавно, обвивая макса своими нотами как руками со спины, залезая в самую голову. Как и любая песня Макса в его плейлисте она не была там случайно. Басовые удары, тугой синт, приглушённый вокал — музыка будто знала, что происходит у него в голове. Она не спрашивала. Она просто разоблачала.       Ферстаппен смотрел вперёд, но взгляд был расфокусирован, словно сцеплен не с дорогой, а с чем-то внутри себя. С тем, что он так долго гнал от себя. С тем, что теперь снова приближалось — так же уверенно и неотвратимо, как табличка “Welcome to Texas”.       Сзади, в полутени, спал Шарль. Такой яркий, как его дурацкий красный шарф, который он не снял, даже когда лег спать, почти абсурдно настоящий на фоне всего, что Макс привык видеть вокруг. Вечно улыбающийся через боль, укрытый пледом, пахнущий дорогим одеколоном, бензином и чем-то… чистым. Леклер был всем тем, кем он мог бы быть, если бы когда-то давно не убил своего демона скорости, того самого который вдохновляет тебя лететь быстрее лишь бы не быть пойманным и истерзанным. Возможно, Макс даже немного завидовал. Шарль дышал ровно, доверчиво. Словно верил, что здесь — в этой машине, в этой тьме — он в безопасности. Это доверие было как нож. Острый. Тонкий. В грудной клетке.       Он давно не был рядом с тем, кто видел бы в нём человека, а не урезанный чертёж из гнева, страха и молчания. Не с тех пор, как он уехал. Не с тех пор, как…       Не с тех пор, как Джордж.       Макс чуть сильнее нажав на газ. В груди что-то закололо. Он не хотел вспоминать его глаза. Не хотел вспоминать ту ночь. Не хотел вспоминать… себя, каким он был. Всю жизнь он прятался. За руками, за маслом, за забралом шлема, за шумом, за скоростью, за чужими запчастями и старыми машинами, за отчуждённостью. Он построил себе крепость из ржавчины. И теперь в этой крепости спал Шарль. Как будто верил, что она не обрушится. Сердце Макса забилось как раскаленный двигатель на высоких оборотах, становилось жарко и тяжело дышать.       Глаза Макса отражались в зеркале, как будто пытались убедиться, что все происходит на самом деле. Протянуть себе спасательный круг, потому что он чувствовал, что что-то было не так. Шарль всё так же спал. Тихо. Укутанный. Макс на секунду прикрыл глаза, а как только он взглянул снова в зеркало на долю секунды, он увидел другое лицо. Холодное. Фарфоровое. Синие глаза — чужие, знакомые, непростительные. Угол губ чуть приподнят — не в улыбке, в предупреждении. В превосходстве.он знал этот взгляд. Узнал, прежде чем мозг понял. Чужие, но родные глаза.       И сердце. Сердце будто перестало биться. Лишь на мгновение.       Макс моргнул.              Сердце снова билось в своем ритме. Взглянул снова — пусто. Только дорога, только ночь. Только Шарль. Все то, чем он когда-то не стал. А он… он всё ещё был этим мальчиком с руками в крови. Он всё ещё боялся быть узнанным — не как механик, не как бывший гонщик, а как тот, кем он стал, когда защитил того, кто этого, возможно, даже не заслуживал и когда он защищал самого себя.