Красный шарф

      Даллас остался позади. Огни города растекались в зеркалах, как ускользающее воспоминание. Трасса вновь превратилась в чёрную ленту, обвивающую пустоту. До Остина оставалось около двух с половиной часов. Макс молча съехал на парковку у придорожной зоны отдыха, выключил двигатель и откинул сиденье назад. Пальцы на руле сжались в последний раз — и отпустили.       — Полчаса. Потом дальше, — пробормотал он, будто самому себе. Спутник кивнул, хотя Макс похоже этого и не видел.       Сон взял в свои заложники совсем без боя. Без мимолетных попыток удержать глаза открытыми. Как будто в этот момент больше не нужно было держаться. Как будто именно здесь, на этой забытой стоянке, под равномерный гул шоссе и приглушённое дыхание Леклера, можно было хоть немного отдохнуть от себя. Он не заметил, что в салоне уже не спят.       Шарль лежал сзади, всё под тем же пледом, но глаза упрямо оставались открытыми. Его тело почувствовало, как машина престала равномерно урчать, двигаясь по дороге. Все его бытие было требовало отдыха, а мысли — нет. Он слышал дыхание рядом — сперва неровное, затем всё глубже, спокойнее. Видел — не полностью, только силуэт в мягком ореоле фонарного света, просачивающегося сквозь стекло.       И этого было достаточно, чтобы не отворачиваться.       Устроившись боком, поджав ноги, он облокотился на подголовник переднего сиденья. Плед съехал вниз, обнажив плечо, но он не стал поправлять. Взгляд скользил по линии подбородка, наблюдая, как черты постепенно смягчаются, как дёргается бровь — словно даже во сне тот не позволяет себе до конца отпустить что-то внутри.       И как дыхание становится тяжёлым. Человеческим.       Шарль подложил руку под голову, не отрывая взгляда. В этом свете Макс казался почти другим — не тем угловатым, угрюмым механиком, каким он был днём и даже не тем дерзким соперником с картинга из другой жизни. Он был такой спокойный, такой мягкий и такой загадочный. За приоткрытой завесой его «северного нрава» таилась яма — не пугающая, но бездонная. Туда, куда не так-то просто заглянуть.              «Не надо»       Шепотом пронеслось в мыслях. Хотя не ясно было, какой из навязчивых голосов пытался унять мозг Леклера. Тот, что твердил: нельзя привязываться. Он это знал. Нельзя мечтать о чём-то большем, чем дорога до Остина. Нельзя... но мысль упрямо возвращалась: а что если?       Или тот другой голос — дерзкий, тихий, но куда более опасный — нашёптывал: дотронься до него.       Пальцы будто не слушались. Они сами нашли путь вперёд, остановились всего в сантиметре от тёмно-русых, растрёпанных волос. Вдох. Выдох. Сердце — где-то в горле.       Короткое движение — почти незаметное. Легчайшее касание. Кончики пальцев чуть скользнули по растрепанным прядям. Они были мягче, чем Шарль ожидал. Теплее. Живее. Это касание — мимолётное, как вдох — почему-то ударило сильнее, чем любой поцелуй. Он отдёрнул руку так, словно обжёгся. Спрятал её обратно под пледом, как ребёнок, укравший чужое. Макс даже не шелохнулся. Сон снежинками запутался в его ресницах, его грудь плавно подымалась с каждым дыханием.       Скоро все дороги снова станут просто дорогами. Исчезнет магия, которой был окутан именно этот маршрут. Шарль не мог до конца понять, в чём было волшебство: в гладком шоссе, похожем на чёрный шёлк? В знаке "66"? В глупых придорожных аттракционах?       Или всё дело было в человеке, что вёл этот мустанг. В самом замкнутом человеке на свете, который вдруг, на миг, решился раскрыться. Как вулкан, который слишком долго молчал.       Шарль прикрыл глаза, пытаясь на секунду представить себя в своей нормальной жизни. Парень нахмурился, потому что обыденные сцены его рутины гонщика никак больше не накладывались. Монегаск внезапно сделал для себя открытие. Макс освободил его? Он проигрывал в голове стандартные вопросы, но его ответы разнились с теми, что были натренированы годами пр-тренировок. Его внутренний голос был смелее. Его мысли как будто спутались с сегодняшним днем. Как шерсть кота, которого погладили против.       Зеленые глаза распахнулись и столкнулись лоб в лоб с серо-голубыми, которые в момент могли блеснуть лазурью. Цветом, который Леклер еще не видел в глазах Ферстаппена, хотя ему казалось, он уже изучил их вдоль и поперек. Но в действительности, можно ли выучить глаза человека всего за один день?                                                                                                                                                   — Следишь за тем, как я сплю? — голос прозвучал хрипло, с той ленивой хрипотцой, что бывает в полудрёме. Он не сразу сфокусировался на лице перед собой — несколько долгих секунд просто пытаясь сообразить, где он.Уголки губ чуть дрогнули в едва заметной, ленивой улыбке. — Я ведь и полицию могу на тебя натравить, сталкер.       Леклер замер, пойманный как воришка на месте преступления. Щёки мгновенно вспыхнули жаром. Он хотел отмахнуться — сказать что-то лёгкое, отбиться шуткой. Но в этот момент Макс улыбнулся шире. Честно. Тепло. Как улыбаются только тем, кому доверяешь.       И тут пришло понимание.       Он был с ним весь день. Смеялся, спорил, подпевал глупым песням, спасался от неловких ситуаций, смотрел на мир сквозь стекло этой машины — как сквозь очки владельца. ОМир, в котором дороги превращаются в разговоры, а повороты — в моменты понимания. Он не просто ехал. Он пытался понять. Того, кто сидел рядом.       Под этой улыбкой, что согревала сильнее любого пледа, Шарль понял: сначала он цеплялся за свободу, которую ему подарил этот один день с Максом. Цеплялся за неизвестность, цеплялся за легкость, за безумие и абсурдность.       А сейчас он цепляется за Макса самого.       Он упрямо попытался оттолкнуть эту мысль.       Это просто усталость. Просто благодарность. Просто эффект долгой дороги и сбитого режима.       Глубоко внутри он уже знал: это не пройдёт. Как дикий пожар, начинается с маленькой искры, а затем ее подхватывает ветром и горит все вокруг. Как песня, застрявшая в голове. Как рука, к которой тянется, сам не понимая, зачем.       Он опустил взгляд, заставил себя улыбнуться. Дежурно. Легко. Словно ничего особенного не произошло.       — Тебе показалось, — Шарль постарался сделать лицо серьезней, но сонная, предательская улыбка всё равно ползла к уголкам губ. Он оценивающе скосил взгляд на Макса, позволив себе ещё немного ленивой дерзости:       — Какая полиция… мало ли, что ты везёшь. Может, вообще человека украл.       Ответное фырканье — глухое, почти нежное — прогнало остатки тревоги. Он снова устроился поудобнее, глаза прикрылись, но уголки губ всё ещё хранили ту же тёплую полуулыбку. Как будто тот, кто сидел сзади, был для него чем-то большим, чем просто попутчиком. Гарантией. Тишиной.       — Ты прав, — пробормотал он. — Ещё скажешь им что-нибудь — и меня копы загребут. Поедешь на трек уже с мигалками.       Он не пытался заснуть. Скорее — цеплялся за сон, не позволяя себе полностью провалиться обратно. Дремота была липкой, вязкой, как летний мёд. Он терпеть не мог такие пробуждения. Особенно в дороге. Особенно сейчас, когда рядом было что-то… тревожно правильное.       — Дай мне пять минут, и я домчу нас до Остина.       — Как скажешь, — отозвался тот, всё ещё вполглаза глядя на светлеющее небо.       Шарль некоторое время просто сидел, прислушиваясь к шорохам шоссе. Где-то вдалеке, за полосой деревьев, мимо проносились редкие машины. Над горизонтом — тонкая серебристая кайма. Не рассвет, ещё нет. Только его дыхание.       Макс первым шевельнулся. Потянулся, зевнул так широко, будто выдохнул остатки дороги из себя. Потом глянул на Шарля и кивнул в сторону парковки:       — Размяться бы. А то в Остин приеду как дед.       Хмыкнув, пассажир скинул плед и последовал за ним.       Они вышли из машины почти одновременно. Асфальт был прохладным под подошвами, воздух — бодрящим, но не холодным, отдающий запахом земли после дождя. Где-то тихо шелестели листья деревьев вдоль трассы. Казалось, мир дышит медленно, размеренно, как человек, только что проснувшийся.       Ферстаппен снова потянулся, хрустнув плечами. За этим наблюдать было… странно приятно. Плечи гнулись, как у зверя, проверяющего себя после сна. Леклер сам почувствовал, как ноют суставы — слишком долго они сидели.       — Осторожно, а то развалишься, — поддел он, потягиваясь тоже, правда без характерного щелчка.       — Имею право, — Макс щёлкнул шеей и сделал пару шагов, словно проверяя суставы. Он остановился, окинул Леклера взглядом. Помятый, растрёпанный, с заспанным лицом, будто только что из чужой кровати. Слишком яркая на фоне тумана футболка Red Bull делала картину особенно домашней.       — Как там у тебя с модой, мистер Монегаск? — с усмешкой спросил он. — Готов так в Остин въезжать? —       Макс кивнул на его футболку с логотипом Red Bull.       Шарль опустил взгляд на себя и не смог сдержать гримасу.       — Чёрт, совсем забыл, — буркнул он.       Он распахнул переднюю дверь, сунулся в салон, вытащил свою сумку, тяжёлую, словно собравшую в себя все остатки дороги. Открыл её, нащупал среди мятой одежды красную футболку Ferrari, которую удалось сохранить в более менее подобающем виде — еще более вызывающе яркую, словно кричащую миру о том, кем он был на самом деле.       Не торопясь, он сдёрнул с себя чужой бренд. Материя мягко скользнула с плеч, упала на переднее сиденье, забытая, как страшный сон.       Макс невольно задержал взгляд.       На мгновение — почти нечестное, неправильное, опасное мгновение — Шарль остался перед ним в одних джинсах.       Чистое, точёное тело, бледная кожа, лишь слегка целованное солнечным светом. Тонкие запястья, узкие бёдра, мягкие тени под рёбрами, острые ключицы, точёные линии плеч. Он был сделан будто бы из света — живой, гибкий, странно уязвимый. и скорости. И в то же время — отполированный скоростью, как корпус болида, прошедший через огонь и ветер. Не броня. Просто человек. Такой, от которого трудно отвести взгляд.       Внутри Ферстаппена все сжалось.       Это чувство поднималось медленно, как приливная волна — то, что он до сих пор не хотел признавать. Ничего общего с обычным желанием. Это было что-то другое. Что-то пугающее. Глубже. Опаснее.       Шарль быстро натянул футболку Ferrari, растрепав волосы. Ярко-красный цвет взорвался на фоне его кожи, словно кровавое знамя.       — Ну? — спросил он с лёгкой, нарочито небрежной улыбкой. — Теперь похож на пилота Феррари?       Макс заставил себя усмехнуться, бросив ключи в воздух и поймав их на лету:       — Похож. Только не знаю, радует это или пугает. Больше похоже на пилота HP. А можно еще больше синих логотипов? А то непонятно кто у вас спонсор.       Шарль одарил парня самым осуждающим взглядом, которым он только мог... Если бы ему давали монетку каждый раз когда... Леклер подтянул сумку, чтобы перекинуть её в багажник, захлопнул с глухим стуком.       — Ладно. Поехали. Остин ждёт.       Мустанг взревел, легко рванув с места, словно просыпаясь вместе с дорогой.       Трасса была почти пустой — чёрное полотно разливалось перед ними, отражая дальний свет фар. По краям мелькали редкие указатели, придорожные щиты и безликие силуэты деревьев, как чужие лица, равнодушные к их пути.       Тёмно-синяя глубина неба постепенно разбавлялась светлым налётом — как молоко, разлитое в чернильную воду. Рассвет не взорвался внезапным пламенем, он медленно, почти лениво, разжимал кулак ночи, отпуская по одному пальцу.       Серо-голубые глаза Макса скользили по дороге, но мысли давно уплыли — куда-то туда, где смешивались страх и тихое упрямство. Он возвращался в Техас. Возвращался туда, откуда когда-то бежал. И тело помнило это с той же остротой, с какой помнит боль до того, как она начнётся. Шарль сидел рядом, вжавшись в кресло, глядя в окно. Внутри него боролись похожие чувства. Чем ближе была COTA — тем сильнее ощущение, что свобода, вкус которой он впервые за долгое время ощутил, готова выскользнуть сквозь пальцы.       И всё же... рассвет был прекрасен.       Первые тонкие полосы золота расползались по горизонту, окрашивая края облаков в медь и розовый дым. Свет ложился на его лицо мягкими мазками — обнажая усталость, но и что-то ещё. Как будто в этой дороге, в этом рассвете, он наконец позволил себе быть просто человеком, не прячась от людей во сне.       Монегаск положил голову на стекло. Смотрел в окно, как будто в нём — ответ. Макс краем глаза заметил улыбку на лице Шарля — короткую, настоящую. И, сам того не осознавая, тоже чуть смягчился.       Без слов. Без обещаний.       Мустанг летел в раннее утро навстречу южному солнцу. Скользил по трассе, впитывая последние километры и вместе с ней становились легче их собственные тени. Где-то час назад они остановились в маленьком круглосуточном кафе у обочины — не для фотографий и не для дурацких достопримечательностей, а просто чтобы поесть.       Последний перекус перед реальностью.       Макс взял себе просто энергетик, простой как пять копеек, как жизнь, в которую спрятался. Леклер решил не отставать, но попросил все же кофе, обжигающего, как бессонная ночь, наугад взял что-то с витрины, надеясь, что просто не просрочен — сэндвич, который он даже не заметил, как съел, глядя сквозь мутное стекло на заспанный мир.       Когда они вернулись в машину, небо уже бледно синело. Шарль снял красный шарф — впервые за всё это время, сочтя его уже неуместным — и, не глядя, бросил его на заднее сиденье, рядом с футболкой.Тогда он не придал этому значения. Тогда вообще казалось, что всё ещё продолжается.       Он устроился на пассажирском сиденье и, заметив, как Макс всё ещё лениво зевает, протянул ему свою бумажный стаканчик кофе. Без слов — просто движение, простое и естественное, как дыхание. Макс взглянул на него, затем на кофе, как будто оценивая этот маленький акт дружелюбия и принял стакан. Их пальцы на миг соприкоснулись. Короткое касание — почти случайное, почти ничего. Но оно будто вплело ещё одну невидимую нить в ту странную ткань дороги, которую они ткали вместе.       Дорога повела с главной трассы, и мустанг медленно въехал на подъездную дорогу к автодрому. Здесь уже дежурили сотрудники охраны, перекрывая проезд обычному транспорту. Шарль в последний момент вытащил из кармана джинс свой пропуск — пластиковую карту с тиснением Ferrari и голографическим штампом.       Макс молча кивнул охраннику, передав карточку, Шарль пытался что-то объяснять, вытягиваюсь к открытому окну со стороны Макса, облокачиваясь о его колено. Что у них пропуск на другую машину и в какой-то момент Ферстаппену показалось будто тот банально "флиртует" свой проход. Охранник быстро связался с организаторами и махнул рукой — шлагбаум приподнялся с характерным щелчком, и черный мустанг въехал внутрь.       Сначала всё выглядело спокойно.       Просторные парковки. Грузовики команд. Несколько техников с кофе и планшетами. Пилоты и их ассистенты с чемоданами на колёсиках. Всё выглядело обычное утро начинающегося гоночного уикенда. Но в следующий момент что-то изменилось.       Макс почувствовал это первым — едва уловимое движение в толпе за ограждением. Чей-то взгляд. Острее, чем остальные. Кто-то заметил. Узнал.       — Эй… Это он?!       — Шарль?!       — Чёрт, это же Леклер!       — Кто с ним? Кто его везёт?       Секунда — и волна. Люди начали стекаться к краю зоны доступа, вырастая как трава после дождя. Телефоны, вспышки камер. В голосах — трепет, тревога, тысячи вопросов, спрессованных в крики.       Макс прижался ближе к рулю, будто пытаясь стать меньше, скрыться за ним, как за щитом. Он ехал медленно, но уверенно — с тем холодным выражением лица, которое давно стало его боевым панцирем.       Шарль сидел рядом, выпрямив спину. Спокойно натянул очки. На вид — абсолютно невозмутим.       Когда они подъехали к стоянке, Макс вырулил в тень от одного из грузовиков. Заглушил мотор. Несколько секунд тишины — ни один из них не шелохнулся. Потом Шарль повернулся к нему.       — Ну что, — негромко сказал он, — момент истины?       — Или истерики, — пробурчал Макс.       Он не дошел до момента преследующих его вспышек и фанатов в своей карьере гонщика, для него это было совсем их ряда вон выходящее. На секунду он уже засомневался готов ли он выйти из машины, не говоря уже про Шарля.       — Готов? — спросил он, всё ещё не глядя в сторону входа.       — Нет, — честно ответил Шарль, усмехнувшись. — Не знаю, прям отвык за один день? Забавно даже.       Он вздохнул, собрал волосы рукой, вглядываясь в зеркало заднего вида, надеясь хоть как-то привести себя в порядок без человеческих благ. А может в своем взгляде он пытался по крупицам частички старого себя, чтобы выстроить стену между ним и карьерой. Он провёл ладонью по затылку, словно настраиваясь перед выступлением. Макс внимательно следил за его ритуалом, оценивая в голове масштаб произошедшего и реакцию мира на это. Одна маленькая поломка, всего один день – и все на ушах.       — Тебя сейчас разорвут, — пробормотал он. — Журналисты, менеджеры, команда… Сколько врал, где был, с кем, почему.       — Как думаешь, вариант "заскочил перепихнуться к старому другу" сработает? — Макс вскинул брови, осуждающе покосился. — Ладно-ладно, — усмехнулся гонщик. — Я — Шарль Леклер. Буду импровизировать.       Механик знал, что это не игра. Это арена. И впереди — мясорубка.       — Слушай, — Шарль задержал взгляд на Максе, — прозвучит безумно… пошли со мной? Только скажи, я сейчас напишу команде и тебе тут же принесут пропуск, но я пойму, если ты захочешь остаться в машине и уехать обратно. Подальше от этого цирка.       Макс задумался. Ему правда не нравилось то, что он видел. Этот гул, горящие глаза фанатов не вызвали у него восторга, скорее страх, что они вот-вот прорвутся как в фильме про зомби и разорвут кого-нибудь из гонщиков. Он был почти согласен на то, чтобы остаться в машине. И всё же…       Он посмотрел на Шарля. Тот не просил вслух. Но в его глазах — полных ожидания, надежды и чего-то, чего Макс не умел называть — читался немой вопрос:       "Ты со мной?"       Фертсаппен головой понимал, что сейчас самое время отступить, это не его сцена, это не его история. Он не должен пускать Шарля ближе к себе. Это был бы самый разумный выбор. Самый безопасный. Но сердце било иначе. Оно требовало большего. Больше Шарля. Больше этого странного, хрупкого чуда между ними, которое нельзя было объяснить, но невозможно было игнорировать.       — Нет. Я тебя довёз — я тебя и выведу в свет.       Шарль кивнул. Без пафоса. Без улыбки. Только с благодарностью, которую не нужно было озвучивать. Он быстро написал что-то в своем телефон и тут же сказал.       — Тогда пойдем. — Он взял ручку двери.       — Подожди, — Макс положил ладонь ему на плечо. Рука будто обожгла в этот момент, сердце затрепетало, а мозг резко одёрнул — но он её не убрал. — Если станет совсем хреново... просто оглянись. Я буду рядом.       — Понял. Только… — он обернулся, на миг снова став тем, кто ехал с ним по 66-й, — не исчезай ты тоже.       Они открыли двери почти одновременно. Свет ударил в лицо. Шарль пошёл к багажнику, чтобы достать свою сумку, а к нему уже мчался его ассистент — напряжённый, загруженный до отказа актуальной паникой. Он едва кивнул Максу, будто машинально зафиксировал его присутствие, и сразу набросился на Леклера с отчётом:       — Всё на ушах, публика ждёт, настроение в команде — боевое, хоть и немного в панике, медиа разогреты, но лояльны. Старайся не говорить про поездку, просто скажи, что был вне связи. Расписание сдвинули, но пока держим, Фред немного не в восторге, он уже здесь, журналисты — здесь, Netflix тоже... А, и, Шарль, мы добавили пару гостей в гараж — и…       Шарль, не дослушав, выхватил один из пропусков и протянул его Максу:       — Это тебе. Сегодня ты — мой гость в паддоке, — сказал он спокойно, как будто предлагал чашку кофе, а не проход в святая святых Формулы-1.       Макс моргнул.       — Да. Это самое меньшее, что я могу сделать, — отозвался Шарль, не давая места для возражений.       Ассистент мельком взглянул на Ферстаппена, и в его лице что-то дёрнулось. Имя, лицо — всё стало на места. Но времени на выводы не было. Уже кричали с "трибун", фотографы щёлкали затворами, журналисты рвались за каждый ответ.       Шарль закинул сумку на плечо, выдохнул — и шагнул вперёд.       Вся сцена была почти театральной. Толпа расступалась перед ним, как вода перед Моисеем. Камеры вспыхивали, микрофоны выдвигались, десятки голосов пытались перекричать друг друга:       — Шарль, как вы объясните своё исчезновение?       — Что произошло, вы пытались сбежать или просто взяли перерыв?       — Вас видели с мужчиной, это ваш новый партнёр?       — Ваши отношения с Ferrari в порядке?       — Что думаете по поводу слов Риккьярдо и Сайнца?       — Где вы были, Шарль?              Он не отвечал. Он просто шёл. Сдержанный, сосредоточенный, с выражением лица, будто только что вернулся с войны и не знал, чем всё закончится. Именно в этот момент сквозь толпу к нему пробилась она.       Александра.       Безупречная. Стройная. Сильная. Как всегда — как надо. Она грациозно приблизилась, позволив фотографам сделать пару кадров, и поцеловала его в щеку. Легко. Выверено. Публично.       А затем, склонившись ближе, прошептала на ухо:       — У тебя всё хорошо?       Это прозвучало… холодно. Не как забота. Как проверка. Как упрёк. Леклер задумался: а ее голос всегда был таким ледяным? Он смотрел ей в глаза и не видел никакого предумышленного зла, даже упрека, он был только в голосе, что было странно, ведь обычно глаза зеркало души. Или он слышит, то, что хочет слышать от нее. Безразличие. Злобу. Холод. Чтобы ему было проще потом уходить.       — Да, заблудился, сама знаешь со мной все время что-то происходит.       Ответил он с самым легким и непринужденным тоном, который он мог сделать. В этот момент он чувствовал себя актером без Оскара. Леклер взял девушку за руку, и они вместе двинулись вперед.       Макс, немного запутавшись с турникетом застал только этот момент — как она касается его. Как он не отстраняется. Как спокойно это выглядит со стороны. Как будто он ей принадлежит.       Душа механика почувствовала странную боль внутри. Еще один нехороший знак, для Макса и его заблудшего слишком далеко сердца. Он не сделал ни одного лишнего шага вперёд. Просто стоял, сжимая пропуск в руке, и впервые с момента их встречи почувствовал себя лишним. Как будто вторгся не туда. Не в ту жизнь. Не в тот эпизод. Как будто ответ на его собственные сомнения.       Макс всё ещё стоял на месте, не сделав ни шага, когда ассистент Шарля обернулся:       — Пойдёмте, — сказал он. Не вопрос, не просьба — рефлекс организатора. — Я покажу вам, где моторхоум Феррари, где боксы и так далее, и давайте сразу оформим передачу машины.       Макс кивнул молча. Его пальцы крепко сжали пропуск, словно это единственное, что могло гарантировать, что он вообще имеет право здесь находиться.       — ФИО, номер документа, номер мобильного, контакт эвакуатора, если есть. И ещё… — он сунул Максу в руки планшет с открытым бланком. — Договоримся по оплате эвакуации, готовы оплатить вам дорогу из Айовы в Остин и обратно — просто как жест благодарности. Команда вам признательна.       Он шёл за ним почти автоматически, безумно заполняя бланки и отвечая на вопросы.        Вокруг клубился настоящий организм — живой, гудящий, лязгающий, кипящий. Паддок встречал его шумом пневматических пистолетов, гулом голосов, шелестом шин, скрипом чемоданов и ящиков, напоминал муравейник в состоянии подготовки к катастрофе или триумфу — в Формуле-1 это всегда одно и то же. Всегда кто-то приедет первым, а кто-то последним. Где-то в гараже вспыхнули искры — кто-то работал болгаркой по корпусу заднего крыла, пытаясь исправить ошибку логистов, что позволили привести крыло неправильно конфигурации. Где-то лаяли матюки по-итальянски — сцепились два механика. Рядом — вырезка деловых голосов, спорящих о контрактах, рекламе, деньгах и эфирном времени.       И среди всего этого — красно-стеклянный моторхоум Феррари встречал блеском, ослепляющим, пронзительным, не то, чтобы очень приветливым.       — Сюда, — сказал ассистент, кивая на моторхоум.       Макс почти уже свернул, как вдруг среди гудящей толпы услышал:       — Макс?       Он обернулся.       Шарль стоял в паре шагов, уже полностью в образе — в красной форме, с кепкой на голове и микрофоном на лацкане. Его долго упрашивали надеть ковбойскую шляпу, но настроения для этого у Леклера сейчас не было. Он выглядел… чужим. Слишком официальным. Как будто от него осталась только обложка. Но голос всё ещё был его — тихий, немного обеспокоенный.       — Всё нормально? — спросил он. Как свет, пробивающийся утром сквозь плотные занавески. Лицо оставалось спокойным, но глаза ловили... Ловили каждый микросдвиг зрачков, каждое легкое подёргивание мышц, его лицо такое серьезное. Все говорило, о том, что Ферстаппену здесь было неуютно и Шарль это чувствовал. Может даже на секунду усомнился в своем решении позвать его с собой. Ферстаппен чуть улыбнулся и отмахнулся, но не как отговорка, а скорее от собственных мыслей. Он почувствовал себя так глупо. Он не хотел, чтобы Шарль отвлекался на него.       — Всё нормально. Иди. Ты нужен там.       И правда — кто-то звал его из пресс-службы, кто-то уже держал в руке наушники. Шарль кивнул, но задержал взгляд на нём чуть дольше, чем позволяла публичность.       Когда он исчез за дверями моторхоума, Макс мысленно выругался. Он ведь сам знал, как это работает. Знал, на что идёт. Знал, чью жизнь он сегодня нарушил своим появлением. Чёрт возьми, он даже знал, что это был их уговор — на один день. Без обещаний. Без границ. Как он может соревноваться с его жизнью? Но видеть, как этот день заканчивается — как Шарль возвращается туда, где он должен быть, а ты — нет…       Макс едва не свернул обратно, когда столкнулся плечом с кем-то. Чуть отшатнулся       — Ой, простите, пожалуйста, — Ферстаппен обернулся к объекту столкновения и тут сердце глухо ухнуло вниз.       Хельмут Марко.       А рядом — Кристиан Хорнер.       Макс замер. Не потому, что боялся — потому что не хотел быть узнанным. Где-то в глубине, в тех слоях, которые он научился не трогать, была глупая надежда, что они его забыли. Что Макс Ферстаппен для них — лишь призрак несостоявшегося дебюта, затёртая строчка в списке талантов, которые так и не взлетели.       Но Хельмут прищурился.       Вспомнил. Слишком быстро. Быстрее, чем Макс успел отвернуться.       — А я тебя помню, — сказал Марко. Голос у него был сухой, но внутри таилась почти не скрытая горечь — та, что бывает у людей, сделавших ставку и проигравших.       Кристиан остановился в полушаге. Максу показалось, он смотрит на него так, как смотрят на старую собаку, прибившуюся однажды к воротам базы и исчезнувшую однажды ночью.       — Макс Ферстаппен. Привет, — произнёс он с усмешкой. — Кто бы мог подумать?       Макс опустил взгляд на землю. На носки своих темных ботинок. Он чувствовал, как пальцы снова сжались в кулак, как по спине прошёл тот самый холод, как в день, когда он ушёл — навсегда.       — Всё-таки решился пробиться в высшую лигу? — сухо бросил Марко. — Не поздновато ли?       — Я тут… просто как гость. С другом. Ничего серьёзного, — выдавил он. Марко качнул головой.       — Жаль, — сказал он. — Жаль, что твой отец погиб. Макс едва заметно вздрогнул. Это было подло. Это было безжалостно прямолинейно.       — Он знал, что такое дисциплина.  Это могло бы сделать тебя одним из ярчайших талантов в формуле.       Пауза.       Макс поднял глаза.       Взгляд его был пустым. Не потому, что ему было всё равно. А потому что любое выражение было бы слабостью.       — Бывает, — коротко бросил он.       — Макс! — голос разрезал напряжение, как световой меч.              Даниэль Риккьярдо.       Появился будто ниоткуда, как молния средь бела дня, но очень вовремя. С широкой ухмылкой, как будто он только что вспомнил смешной анекдот:       — Вот ты где! Я тебя повсюду искал. Думал, опять сбежал. — Он хлопнул Макса по плечу, который молчал, как в рот воды набравший, с глазами полными ужаса, потому что понятия не имел, кто только что сейчас к нему подошел, но решил подыграть.       Все лучше, чем стоять здесь и сейчас в этом неловком разговоре. Риккьярдо повернулся к Марко, сильнее впиваясь руками в плечи Ферстаппена, явно намекая на то, что им пора.       — Извините, увожу. Взял его на день под крыло.       — Даниэль, — сказал Хельмут хмуро.       — Хельмут, — легко кивнул тот. Он не дал им ответить.       Просто развернул Макса за плечо и повёл прочь, как будто они и правда только, что обсуждали тактику на гонку. Они отошли на пару шагов, и Макс наконец выдохнул.       — Спасибо, — тихо сказал он.       — Не за что, — отозвался Дэн. Внешне беззаботно, но глаза его оставались внимательными. — Я просто знаю, как Хельмут умеет давить не в ту точку. Иногда прям туда, где болит.              Он взглянул на Макса чуть сбоку, уже мягче:       — Всё окей? Ты как?       Макс чуть качнул головой, будто сдерживая короткий нервный смешок, намекая, что совсем без моральных увечий тут не обошлось.       Они свернули за угол, подальше от боксов, шума и чужих глаз. Макс всё ещё чувствовал на себе взгляд Марко, как будто тот до сих пор держал его за прошлое, за кромку старого шлема. Даниэль обернулся и заговорил тише, мягче:       — Не знаю, помнишь ли ты меня, — начал он, без привычной бравады, — но я помню тебя. Ты был такой… серьёзный. И застенчивый. Смотрел из-под шлема, а потом смеялся громче всех, у тебя еще щеки такие смешные были.       Макс чуть качнул головой, будто сдерживая короткий нервный смешок. Он и Риккьярдо пересеклись совсем мельком в далеком 2014, когда его только взяли в Академию, все что он помнил от него было тенью, которая очень ярко улыбалась и громко смеялась. Сейчас у этой улыбки чеширского кота появилось лицо.       — Так в памяти мелькаешь, но мы вместе вроде с тобой не гоняли? Прости, я Формулу очень давно не смотрю, — Макс не следил за Формулой уже 11 или 12 лет и старательно избегал воспоминаний о ней, сейчас вскрывать эти воспоминания, ощущалось как расхищение гробниц, — но всё равно выглядишь так, как я себе представлял, — сказал он. — Леклер рассказывал о тебе.       Риккьярдо приподнял брови и криво усмехнулся, положа руку на грудь, принимая такие неожиданные почести.       — Надеюсь, только хорошее. Хотя… Шарль? Он же любит драму, все что он рассказал про Лас Вегас – это ложь.       Макс тоже усмехнулся, но неуверенно. Улыбка была тенью настоящей, сдержанной, но… она была.       — Про Лас Вегас он мне не рассказывал.       — Черт, тогда я ни слова тебе не говорил про Вегас. Что было в Вегасе остается в Вегасе, — Дэн чуть подтолкнул его плечом. — Пойдём, покажу, где у них нормальный кофе. Или, по крайней мере, имитатор кофеина. Тут всё делается на нервах и вере в чудо. Прям как мой четвертый титул.       Они пошли дальше, и Макс подумал, что, может, этот день не такой уж и плохой. Может, в паддоке у Леклера тоже есть место для людей, которые умеют вовремя вытаскивать. Они шли по паддоку, и Макс чувствовал, как воздух вокруг сжимается. Не от жары — от памяти. Каждое лицо становится зеркалом. В их глазах он видел себя — тем, кем мог бы стать.       Вот Алекс Албон, в синей форме, с микрофоном у лица, отвечает кому-то из журналистов, привычно улыбаясь, будто в жизни не было ни боли, ни срывов. Но Макс не видел молодого человека — он видел мальчишку, с пушистыми щеками и кривыми кедами, который вечно приходил на трек с опозданием и приносил с собой банку дешёвой колы. В глазах Алекса всегда было что-то… слишком доброе для картинга, и тогда Макс думал: долго он не протянет. А потом Алекс садился за рули и был один из быстрейших.       — Это Алекс, мой бывший напарник, — заметил рядом Даниэль. — Вы вроде ровесники. Быстрый, но машину не понял. И Хельмута. Хотя мне кажется, старик его даже больше любил, чем меня. А я, между прочим, титулы брал. Сейчас за Уильямс гоняет.       Рядом прошёл Пьер Гасли — волосы явно короче, чем Макс запомнил и темнее, взгляд — жестче. Он смеялся над чем-то с невысоким темноволосым гонщиком, которого Макс уже не узнавал, но на нем была форма Ред Булл. Та которая могла бы быть на нем. Даниэль позвал Пьера, растягивая гласные, а в ответ — громогласное французское «Даниэль Риккьярдо!». Один воздух, но чужие миры. Пьер посмотрел на них двоих и не сразу, но помахал рукой. Он почти узнал его. Почти.       —— Пьер, — продолжил Риккьярдо, — ещё один бывший... Напарник! Даня Квят, ушёл в Феррари в семнадцатом, вместо Райкконена. Посадили его вместо него. Слишком много амбиций для того, кто только в команду пришел, тоже быстрый, взбесил всех от Марко до Хорнера и не справился с настройками. Его вернули в младшую команду, посадили Алекса, а затем он ушел в Альпин. Страдает. А мелкий – Юки Цунода, — сказал Даниэль, меняя пилотов в разговоре, мягко, как врач меняет повязку. — Ураган из хаоса, но душа у парня — золото. До него был Чеко. До Чеко — Алекс. До Алекса — Пьер. Никто не задержался надолго. Прям какое-то проклятие.       Карлос Сайнс был громким даже без слов, гордо идущий рядом с менеджером. В красной форме, он словно нарочно выставлял вперёд грудь, как будто даже здесь играл тореадора. Но Макс помнил его в синих цветах, в нём все еще что-то было от молодого быка — упёртый, шумный, честолюбивый до одержимости. Если бы он вошел в формулу, то он бы был его первым напарником. Даже непонятно с чем бы он боролся, с горячим испанским нравом или с громкой фамилией его отца.       — Так и не добрался до Red Bull, — кивнул Дэн. — Ушёл в Рено, потом в Макларен, и вдруг — Феррари отказывается от Себа, берёт Карлоса. Шарль, кстати, пришёл в 2019. После ухода Данила. У него тогда дочка родилась и с командой не клеилось.       Ландо... Норрис Такой взрослый, такой весь из «здесь и сейчас»: кудри, спонсоры, смех с инженером. А ведь его все дразнили за рост. Был такой маленький, такой задорный, но абсолютно выключался, когда совершал ошибки. Он порой слишком много думал.       — Макларен, — пояснил Дэн. — Через год будут биться за титул. Кто опаснее — не скажу. Ландо или мой земляк Оскар. А там — Мерседес. Росберг и Боттас. Думаю, кто-то из них скоро уйдёт, и посадят мелкого из Уильямса — Антонелли. Самый юный в истории Формулы.       Он прошёл дальше, как будто по воронке — по галерее воспоминаний. Шаг. Лицо. Шаг. Прошлое. Ты мог быть с ними. Ты должен был быть с ними. Но ты — тот, кто ушёл. Тот, кого забыли. Или почти?       Как будто через витрину Макс прошёл мимо них. В стекле вдруг отразился кто-то... Мальчишка со стрижкой под горшок, в слишком большом комбинезоне, который болтался, как на вешалке. Длинные ресницы, большие глаза уставшие, серые. Умные, внимательные. Опасные. Слишком маленький, чтобы быть здесь.       — Его тут нет, — продолжил Даниэль. — Ты же знаешь это. Вам нельзя пересекаться иначе кто-то умрет.       — Что прости? — Макс побледнел от слов Риккьярдо. Откуда он знал, что за ним ходит призрак? Он знает кто? Он знает, что произошло? Но лицо Даниэля было чистое, как глянцевая страница: доброжелательное, чуть озадаченное.       — Я спрашиваю, многих узнал, да?       Макс сглотнул.       — Да… — тихо. Будто старался не выдать секрет своих настоящий мыслей, что вспотели от страха, что кто-то знает его.       Даниэль, будто почувствовав внутреннее напряжение, похлопал его по плечу:       — Знаешь, спасибо тебе.       — За что?       — За то, что вернул Шарля. Было бы как-то грустно взять титул без своего главного соперника, Карлос тоже хорош, но это Леклер еще недавно лидировал, — он сказал это легко, без пафоса, и всё же где-то внутри Макса это кольнуло.       Кто-то громко позвал Риккьярдо. Даниэль кивнул, отступая, и, уходя, махнул рукой:       — Увидимся на трибуне! Или в моторхоуме. Или в боксе. Или в укромном месте? — Фертсаппен осекся, ловя себя на мысли. В какой момент жизни он стал так популярен среди мужчин? — Если, конечно, не сбежишь.       Макс остался один.       Толпа двигалась вокруг, как слаженный организм: операторы, инженеры, гонщики, дети в футболках с логотипами команд, важные мужчины с гарнитурами. Паддок гудел. Люди говорили — всегда говорили. Но теперь Макс вслушивался. И всё, что он слышал — имя Шарля.       — Если проиграет титул, то только себе.       — У него уже были шансы. Он ломается под давлением.       — Все уважают Леклера, но он не убийца. Не Шумахер. Не Феттель...       — …не хватает хищности. Сердце — да. Голова — нет.       Кулаки сжались в карманах. Эти слова вонзались, как иглы. Он видел, как Шарль держался, когда весь мир кричал, что он пропал. Видел, как он пытался петь под дурацкую попсу, только чтобы не сломаться. И всё равно — этого было недостаточно. Для них.       "Вы ничего не знаете о нём."       Макс свернул в сторону боксов. Он хотел тишины — и выбрал самое шумное место. Гараж Феррари. Внутри — механики, инструментальные тележки, красные комбинезоны, крики по рациям. Они разбирали и собирали болиды, как хирурги на открытой операции. Пахло жжёной резиной, потом и концентрацией.       И посреди всего этого — Шарль.       Он стоял напротив Фреда Вассёра, слегка наклонившись вперёд, с сосредоточенным лицом. Губы шевелились, глаза следили за своим боссом, иногда кивал, что-то спрашивал. Он выглядел как командир перед вылетом. Спокойный, собранный, жёсткий.       Ни капли того мальчишки, что заснул под пледом в моём мустанге, — подумал Макс. И вдруг — Шарль повернулся. Зелёные глаза — тревожные и яркие — сразу выдали всё, что тот пытался скрыть. Неудобство. Сожаление. И что-то ещё. Что-то, что Макс боялся назвать. Они смотрели друг на друга меньше секунды. Но в этой секунде было всё. Таков был сегодня язык общения. Короткие взгляды, говорящие громче чем нужно.       Ферстаппен почувствовал, как в животе что-то сжалось. Их маленький мир, их дорога, их кантри-плейлист уже далеко. Теперь Шарль снова был один в поле воин. И, что хуже, он это принимал. Привычно. Покорно. Наверно Ферстаппен не мог этого понять, что Леклер живет этим, потому что – это дорога к его мечте, стать чемпионом за Феррари. Почему именно Феррари? Леклер этого не рассказал. Ферстаппен знал о прошлом монегаска ровно столько сколько сам Леклер знал о голландце... Ровно ничего.       Мечты давно не жили в сердце Макса. Его единственная мечта живет, пока кто-то не попытается снова заковать его в кандалы.       Фред продолжил что-то говорить, Шарль отвёл взгляд, а Макс вышел из бокса. Весь день паддок жил своим шумным, лихорадочным ритмом. Люди двигались, говорили, смеялись, спорили, торопились. Камеры следили за каждым жестом, вспышки фотокамер слепили, как молнии перед бурей. Кто-то праздновал, кто-то скрывал нервы за очками и контрактами. Всё кипело. Гудело. Пульсировало.       Макс наблюдал за этим со стороны.       Не в первый раз механик ловил себя сегодня на мысли, что этот мир ощущается как за стеклом — видел всё, слышал всё, но не чувствовал себя частью происходящего. Он прошёл вдоль боксов, пересекся с воспоминаниями, от которых щемило в груди. Иногда ему кивали — из вежливости. Иногда не узнавали вовсе. И это почему-то ранило сильнее.       Бесконечная плеяда интервью. Фанаты, выкрикивающие имя принца Феррари, как кто-то протягивает флаг с автографами, как ребёнок в футболке любимой команды рыдает от счастья, получив фото. Он смотрел, как Шарль смеётся — натянуто, вежливо. Как он становится частью своего мира, так легко, как будто ничего и не было.       Макс походил по автодрому, поднялся на трибуну, присел на бетонный край, посмотрел на трассу — чистую, пустую. Асфальт темнел на солнце, блестел в изломах поворотов. Пальцы Макса чуть дрожали, когда он провёл ими по перилам. Тепло металла. Вкус прошлого. Оно было так близко — почти рядом, но никогда не вернётся. В глазах стоял солнечный отблеск, в голове — тишина.       Он когда-то мечтал быть здесь. Не так. Не как гость. Не как чужой.       До конца он так никогда не узнал, чья эта была мечта. Была ли это мечта зашуганного мальчика, что не мог понять, как выпускать весь тот праведный гнев, что бурлил в душе ребенка, что просто хотел быть любимым и признанным. Или человека, что вел его путем битого стекла, через крики, от которых хотелось оглохнуть, или через тишину, что резала больнее чем слова и ножи. Через одиночество, через ледяной дождь, что бил барабанной дробью по ткани его гоночного костюма.       К вечеру он ушёл. Просто… ушёл.       Автомобиль стоял чуть в стороне от основной парковки — чёрный мустанг, пыльный после дороги, чужой здесь, как и он сам. Макс сел на водительское, захлопнул дверь, положил руки на руль и замер.       Глаза закрылись, а лоб коснулся руля, перед ним как вспышки появлялись вспоминания: как Шарль смеётся, давится блинами, как поёт, фальшивя в машине, как засыпает, завернувшись в плед. Его зеленые пронзительные глаза, его вечно растрепанные волосы. И этот, чёрт побери, красный шарф, самая нелепая вещь на свете. Футболка Red Bull, которую он стянул с себя на парковке в слабом предрассветном голубом свете. Контрасты, которых не должно быть. Люди из разных миров. Люди, которые не должны были встретиться.       “Ты делаешь правильно. Ты не мешаешь. Ты даёшь ему и себе жить.”       Он сидел так уже, наверное, с полчаса. Он все никак не мог заставить себя провернуть ключ зажигания. В машине стало душно, будто от мысли, которая не уходила. Солнце клонилось к закату, падая между корпусами моторхоумов, окрашивая небо в багряное. По стеклу пробежала жёлтая полоска — отблеск от рекламного щита. Макс пощурился и заметил в зеркале заднего вида, как на заднем сидении лежали красный шарф и футболка Red Bull.       “Будет очень странно, что я просто пойду туда вернуть ему шарф?”       Шаги выудили Макса из бесконечного потока его мыслей.       Они приближались. Не чьи-то абстрактные – Узнаваемые, быстрые, нервные. Немного неровные — как будто человек сначала бежал, а потом замедлился, не зная, что скажет, когда окажется рядом. Макс не сразу повернулся. Просто замер. Не дышал. Глаза по-прежнему сфокусированы на вещах на заднем сидении.       Макс чуть повернул голову, ощутив взгляд на себе — терпеливый, но немного обиженный. Окно было опущено, и воздух в салоне дрожал от вечернего зноя.       — Я тебя повсюду ищу, — голос прозвучал почти с упрёком, и в нём было столько беспокойства, что у Макса внутри что-то сжалось.       Шарль облокотился на машину, перекинув руки через край опущенного стекла. Его локти мягко легли на край окна, пальцы чуть стучали по кузову.       — Ты что, не останешься на эти выходные?       — Я… Мне нужно ехать. Работы много. И вообще… — он запнулся, — ты знаешь, у меня не совсем формат паддока. Я тут чужой.       Гонщик не отступал. Он не хмурился, не наседал, но в его голосе появилась та твёрдость, которая возникала у него на старте перед погасшими огнями.       — Макс. Скажи как есть, — спокойно сказал Шарль. — Без «работы». Скажи правду.       Ферстаппен облизнул пересохшие губы. Он снова обнаружил себя держащимся за руль, как за спасательный круг.       — Потому что, если я останусь… — он снова запнулся, — я не знаю, кем я стану. Понимаешь? У тебя мир. Карьера. Всё, ради чего ты шёл. А я… Я просто механик, у которого в голове хаос и в груди что-то, что я не могу уже игнорировать. Когда ты рядом — я не тот, кем привык быть. И это пугает. Потому что… — Макс резко усмехнулся, но без веселья, — потому что, чёрт побери, кажется, я что-то к тебе чувствую.       Слова повисли в воздухе. Горло Макса было сухим. Он хотел сказать больше — может, оправдаться, может, попытаться вывернуться. Тишина. Только стрёкот цикад и далекие звуки трассы.       Леклер посмотрел на него внимательно, но внутри него все трепетало. Когда он обнаружил, что Макса рядом нет, он чуть с ума не сошел. Он искал его, обежал почти весь паддок. Его сердце искало его. Шарль места не находил себе, если не мог пересечься взглядом с беспокойными глазами Ферстаппена, чем дальше тот отступал, тем сильнее Леклер понимал, что хочет больше в своей жизни видеть этого загадочного механика. Как будто успех всего зависел от одного заблудившегося в Америке Голландца, что без него все у монегаска валится из рук. Он хочет узнать его, он хочет быть с ним. Или хотя бы попробовать какова жизнь на вкус вместе с Максом Ферстаппеном.       Парень оглянулся по сторонам, проверяя лишний раз, не оказался ли он целью чужого объектива, затем снова посмотрел в салон, на то, как Макс снова сжимает руль, будто стоит отпустить — и всё развалится. Шарль не стал дожимать, не сказав ни слова, подался вперёд и мягко коснулся его губ своими. Мягко.       Поцелуй был быстрым, почти невесомым, но точным. Как будто он знал, куда нужно попасть, чтобы сердце дрогнуло. Он поцеловал его, как прощание. Или как печать. Макс не успел ничего сказать. Только вдохнуть — резко, как после всплытия.       — Я не прошу остаться. Я понимаю. Это непривычно и может быть даже странно.       Пауза.       — Но обещай мне одно. Посмотри гонку. Просто посмотри. Мне кажется, ты приносишь мне удачу. И тогда… я сам приеду к тебе. С победой.       Макс посмотрел на него. В этот момент Шарль казался не гонщиком, не знаменитостью, а просто… тем, кто понял больше, чем должен был. Его рука отпустила руль и аккуратно коснулась локона непослушных каштановых волос, что выбивался из прически.       — Обещаю, — тихо сказал Макс.       Шарль кивнул. Улыбнулся. Развернулся и пошёл прочь.       В воздухе между ними осталось что-то — не просьба, не надежда, даже не боль. Слово, которое было дороже всех слов.       Обещаю.

***

      Макс сидел на краю дивана, локти на коленях, пульт — заброшен куда-то в сторону. В комнате было тихо, только голос комментатора дрожал сквозь динамики. — Последний круг… и Леклер выходит вперёд… Риккьярдо не сдается! Колесо в колесо… до самого финиша…       Дыхание Макса затаилось на его губах, как будто сам оказался за рулём. Он знал эти повороты. Знал, каково это — идти на грани. Сердце трепетало, он давно не чувствовал этого вкуса адреналина, бурлящего в крови. Чувство было на столько забыто, как будто ново. Финишная черта. Разница — 0.144 секунды.       — Шарль Леклер выигрывает Гран-при США!       Макс не вскочил. Он не закричал. Он просто… улыбнулся. Как улыбается тот, кто никогда не сомневался, но всё равно счастлив доказать себе, что был прав.       Камера скользнула по подиуму. Красный комбинезон, золотистый свет вечернего Остина, бутылка шампанского. Шарль был в центре. Не просто в кадре — в своей стихии. Он сиял. Он выиграл. По бокам его главные соперники. Даниэль и Карлос. На секунду, Шарль посмотрел в камеру, как смотрят в глаза человеку, он поцеловал свою ладонь и отправил воздушный поцелуй. Макс откинулся на спинку дивана, прижимая к губам край банки. Он смотрел гонку от начала до конца, не отрываясь ни на секунду. Ферстаппен был уверен, что за рулем красного болида под номером 16 сидит самый настоящий чемпион. Через 15 минут, когда Макс убирался в доме, разбирая коробки, до которых все никак не дотягивались руки — раздалась вибрация. Телефон мигнул один раз. Сообщение от неизвестного номера.       "Жди. Я свой шарф у тебя оставил"       Сердце дрогнуло. Ему не нужно было проверять чей это номер. Он уже знал, кто это.

***

Гран-При Мексики

Шарль — 10:42 Ты проснулся?                                                                                      Макс — 10:44 Давно Даже кофе успел налить. Даже две чашки. Шарль — 10:45 Мммм. Этот мертвый машинный кофе.  Ночью руку положил на подушку И поймал себя на мысли что ты там должен быть Странное ощущение Макс — 10:46 Понимаю                                                                                      Ты как? Уже в Мексике? Нормально добрался? Шарль — 10:47 Да, не помню дорогу. Спал почти весь путь. Хорошо провел время с одним голландцем. Слушал тебя в голове Макс — 10:48 Звучит как причина сходить к психиатру. Что я говорил? Шарль — 10:49 Что я дьявольски красив И что ты никогда не встречал гонщика талантливей чем я Макс — 10:50 Давай мне номер Даниэля, мне кажется, он не согласится И я тут не про талант говорю. Ты видел его? Шарль — 10:51 Эй! Вот и знакомь тебя с коллегами по работе Хотя… Не осуждаю… Но я буду ревновать! Без пяти минут мы тут пытаемся в отношения, а Австралиец уже пытается у меня не только титул умыкнуть, так еще и мужчину Макс — 10:52 Даже не верится, что ты уехал Шарль — 10:53 Я закончу сезон и обещаю, мы что-нибудь придумаем.                                                     Хочешь, заберу к себе в Монако? Макс — 10:54 Ты хотел сказать на юг Франции? Шарль — 10:54 Я тебя сейчас забаню Макс — 10:54 Я шучу! Не бань пожалуйста, принцесса Монако

Гран-При Лас-Вегаса

Шарль — 13:08 ты когда-нибудь был в Вегасе? Макс — 13:10 Боюсь мне было не до внезапной женитьбы, да и денег не было лишних на казино К чему ведёшь? Шарль — 13:11 А если я скажу, что хочу тебя там? Макс — 13:12 Ого, вот прям так соскучился? Прям без прелюдий… Шарль — 13:13 Как гость!                                                                                                                                Нет, ну если хочешь, можем и жаркую ночь организовать. Прилетай. Серьезно. Я могу тебе взять билет. Макс — 13:15 Да я в принципе могу и доехать. Шарль — 13:15 Твоя машина ест как не в себя. Дешевле уж билет купить. Макс — 13:16 Вообще можно посчитать, что там как выходит Ладно, посмотрим, что да как. У меня есть пять дней.                                                                                                                     Мне надеть футболку Феррари? Шарль — 13:17 Мне кажется красный не твой цвет.                                                                                 Единственный красный, который тебе идет – это я Но я готов это лицезреть. Макс — 13:19 Сирота Ред Булла в футболке парня из Феррари. Если меня снова увидит Марко, да еще в таком виде, мне кажется его удар хватит Шарль — 13:23 Техника бесконтактного боя. Мне кажется, он достаточно породил сирот этой системы. Кто-нибудь его добьет, но не ты. Макс — 13:40 Так…. А где я спать буду? Шарль — 13:41 Ты сейчас надо мной смеешься?                                                                                                                  

Между Гран при Лас-Вегаса и Гран-При Катара

Шарль — 10:20                                                                        Я такой голодный со всеми этими перелетами. Сейчас бы съел целого Голландца. Макс — 10:21 ???? Ну смотри.                                                                                                                              Могу предложить тебе скрэмбл. Как спортсмену тебе важен белок. Там можно собрать где-то 20 грамм. Либо… Если ты так хочешь голландца Я могу тебе предложить 150 грамм… Шарль — 10:26 Я тебя сейчас забаню … лечу обратно? Макс — 10:28 Ды ты ещё толком не улетел Шарль — 10:38 Скучаю По тебе, по твоему кофе, который на вкус как кара Даже по твоим ужасным пошлым шуточкам Макс — 10:48 Да не ври, ты пил мой кофе с удовольствием Шарль — 10:50 Потому что ты ставишь чашку и смотришь на меня как будто я солнце Неудобно отказываться Макс — 10:52 Надо же как-то задабривать его величество Даже если кофе крепче, чем я сам Шарль — 11:00 Ты тоже скучаешь? Макс — 17:00 Да Но не сильно Шарль — 17:01 ?? Ты пропал на весь день!                                                                                     Макс — 17:05 Да шучу я! Я на работе был. Ты чего не спишь, у тебя уже поздно? Я хочу тебя сейчас обнять.

Гран-при Абу Даби

Шарль — 00:17 Ты не спишь? Макс — 00:20 Теперь да                                                                                                                              Догадывался что ты напишешь   Шарль — 00:25 Прости Я просто Не мог заснуть всю ночь Макс — 00:26 Сегодня же только медиа-день? Успеешь еще отоспаться                                                                                                     Боишься проиграть? Шарль — 00:28 Я боюсь потерять всё это Весь этот год И тебя, может быть Макс — 00:30 Меня ты не потеряешь. Не знаю как тебе это в голову пришло. А титул — просто красивая ваза Ты уже вписал свое имя в историю Для меня ты уже выиграл, что-то важнее Шарль — 00:34 Что? Макс — 00:35 Нас Шарль — 00:36 Звучит красиво Второе место не помнят                                                                                                            Мне страшно                                                                              Макс — 00:38 Я знаю Но ты выйдешь на трек И всё вспомнишь Кто ты, откуда ты, и зачем ты здесь Шарль — 00:40 А если я всё равно облажаюсь? Макс — 00:42 Тогда я обниму тебя сильнее Я не с титулом сплю, а с тобой Шарль — 00:43 Я хочу, чтобы ты был здесь Но даже если тебя нет — я знаю, ты со мной Макс — 00:24 Всегда Принц Феррари, ты был рожден Королем.                                                            Осталось просто взять вазу и заявить это всем.                                                              Так что отбрось сомнения. Надень перчатки, включи режим зверя и покажи, что значит быть Леклером. А я буду смотреть       Последний круг.       Солнце опускалось над Яс-Мариной, окрашивая трассу в золото и медь. В воздухе стояла плотная, почти вязкая тишина — та самая, что приходит перед финальным аккордом. Хотя на самом деле вся трасса разрывалась от звуков моторов и гула зрителей. Кроваво красный болид под номером 16 мчался, будто вырываясь не только вперёд, но и из прошлого. Сквозь дым ошибок, сквозь слёзы падений, через густую пелену сомнений, что годами преследовали его — он летел.       Миллион мыслей, как и миллион глаз проносились мимо Леклера. Он думал о Баку. О Сильверстоуне. О Монако. О тех моментах, когда он почти дотягивался до победы — и терял её. О словах прессы, о глазах скептиков. О том, как держал улыбку, когда хотелось кричать.              Он думал об отце.       О Жюле.       О Максе.       Последний поворот встретил его, как старая боль. Но он уже не дрогнул. Он выстрелил из него, словно снаряд — и увидел перед собой заветный клетчатый флаг. Чёрно-белый. Как ночь и день. Как до и после. Как свет и тьма, в которых он жил последние десять лет.       Сердце стукнуло — раз.       И всё затихло.       Рев мотора растворился в тишине. Звук абсолютно пропал. Он замер, пока мир вокруг продолжал двигаться. Паддок взорвался восторгом, механики свисали с ограждений, трибуны заливались оглушительным воплем, вверх взлетали со свистом салюты, но в кокпите было тихо.       Он не верил. Он не мог поверить. Он...       Он стал чемпионом.       — ЧЕМПИОН, ЧЕМПИОН, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ЧЕМПИОН! — вырвалось у него с такой силой, что заглушило всё — мотор, связь, сердце.              — Ты сделал это, Шарль, Dai, Charles! — голос Фреда в наушнике был хриплым, дрожащим, едва сдерживающим слёзы. — Мы гордимся тобой. Forza campione! Forza Ferrari! FORZA CHARLES!       Слёзы заливали глаза. Он не знал, как удерживал руль. Не знал, как доехал до предназначенного места победителя, но точно знал, как устроить шоу. Леклер ухватился сильнее за руль и мотнул своим болидом. Клубы дыма поднялись в воздухе, рев мотора, скрип резины, первый поворот, второй третий… Затем он остановился.       Еще пару секунд он сидел в кокпите, выключая, параллельно свою машину, но его мысли все никак не могли сфокусироваться. Затем время пришло. Он начал вылезать из болида, встал на нос машины и руку к небу, подняв указательный палец. Сигнализируя, что теперь он номер 1. В этот момент он почувствовал будто весь мир упал к его ногам. Он встал перед своим болидом и опустился перед ним на одно колено, отдавая дань уважения, что после стольких лет, машина позволила взять ему победу. Повернулся к зрителям и поклонился им за все то, что они пережили вместе с ним за эти годы попыток, испытаний, побед и поражений. Он побежал к своей команде, которая бросилась его обнимать, кто-то повис на нём, кто-то плакал, кто-то кричал — но он не чувствовал тяжести чужих тел. Он всё ещё был в воздухе, где-то между небом и асфальтом. Его поздравляли все. Риккьярдо пожал ему руку, как и Карлос, с гордостью приняв поражения, пообещав ему реванш. Пьер подлетел к нему, обнимая своего лучшего друга. Как будто так изначально было начертано, все случилось по правильному сценарию. Интервью. Подиум. Шампанское.       Гимн, звучащий впервые для него.       Трофей — холодный, тяжёлый, нереальный.       И в этот момент, стоя выше всех, выше мира — он искал глазами только одно лицо.              Макса.       Его не было. Ни в толпе. Ни в боксе.       Но Шарль знал. Он где-то смотрит. Сидит на краю кресла, сжав кулаки, подергивая ногой, на нервной почве. Или ходит кругами по комнате, нервничая сильнее, чем сам Шарль. Он представлял его — простого, настоящего, без защит. Того, кто поверил в него, когда он сам уже сомневался.       И в этой победе — был он.       Он выиграл для отца, чья фотография всегда была с ним.       Он выиграл для Жюля, которого не хватало каждый день.       Он выиграл для себя — того мальчика с разбитым голосом, который когда-то сказал: "Я хочу быть чемпионом."       И он выиграл для Макса.       Потому что та любовь, что случилась между ними, была не просто побочным эффектом дороги. Она стала топливом.       Шарль закрыл глаза под гимн.       А в груди звучало:       Я сделал это.

Последний круг.

Макс сидел на краю дивана, сгорбившись, как будто пытался уменьшить себя. Экран светился перед ним, сердце билось в ритм телеметрии. В руке — кружка с остывшим кофе, вторая уже за день, даже не пил, просто держал, чтобы не сорваться с места.

Комментаторы выкрикивали что-то на фоне, но он не слышал слов — только шум болида, дробь покрышек по поребрикам, и этот почти хищный гул Феррари.

Он не дышал. Сжимал кружку, как будто от этого зависел результат. Он помнил это чувство. Слишком хорошо. Шарль шёл первым. Сзади — Риккьярдо. Близко. Очень.

«Давай, малыш. Держи. Просто держи. Ты это умеешь.»

Он поднялся с дивана. Стоял. Шагал. Вернулся. Опять сел. Опять встал. В груди пульс стучал, как молоток по металлу. Ноги не слушались, ладони вспотели. Последний сектор. Последний поворот. Последний вдох.

На экране — клетчатый флаг. На экране — Феррари проезжает первым. На экране — «Шарль Леклер – чемпион мира!»

И всё обрушилось.

Макс не закричал. Он заорал. Громко, дико, как будто кто-то выпустил из него всю боль, всю ярость, всё счастье, зажигавшееся внутри.

— ДААААААААА!!! — вырвалось так, что он чуть не выронил кружку.

Он хлопнул по дивану, потом по столу, потом просто встал и бегал по комнате как безумный, как будто он сам только что выиграл титул. Был бы кто рядом, он бы схватил того человека и расцеловал. Ферстаппен хотел кричать на весь мир, что его парень взял чемпионский титул Формулы 1.

Шарль исполнил, когда-то его детскую мечту.

Он смеялся. Он не верил. Он чувствовал, как по щекам катится что-то горячее, и не пытался сдержаться.

Он сделал это. Он. Сделал. Это.

Макс уселся обратно, устав, как будто сам проехал 58 кругов. Он смотрел подиум, смотрел на этого мальчишку в красной форме, с блестящими глазами. Он видел, как трофей взмывает в воздух, как шампанское взрывалось салютом в лицо Леклера, который иногда смотрел прямо в камеру. Он знал, о чём Шарль думает. Знал, кому адресован этот взгляд.

И пусть он был не рядом — он был с ним. Всегда.

***

В доме было непривычно тепло.       Обычно здесь было прохладно, легкий бардак в гостиной на кухне, включенная игра, а на диване валяется геймпад, коробки с барахлом, которые не разбирались уже год, немытая тарелка и кружка в раковине, наверху смятая пастель. Однако сегодня все было не так. Сегодня здесь по-монашески чисто, как у того, кто не задерживается нигде надолго.       Сегодня Макс зажёг свечи. Не потому, что романтично — просто не хотел включать верхний свет. Он казался слишком ярким. Слишком настоящим, он хотел, чтобы в доме была теплая атмосфера, как у него на душе, а не как на улице, хотя не то, чтобы зима в Айове была шибко холодной.       А ещё он оставил на плите томатный соус для пасты, который тихо булькал в кастрюле, наполняя воздух ароматом базилика, чеснока и чего-то... правильного.       Макс не был романтиком, но он хотел произвести лучшее впечатление.       Пахло тревогой. Последняя — не от еды, а от Макса, который уже третий раз поправлял салфетки на столе. Он не был нервным. Никогда. Он взглянул на стол: два глубоких белых блюда, салфетки, вино. Вино он поставил заранее — чтобы не нервничать, открывая его при госте. Чтобы казаться тем, у кого «так всегда». Хотя «всегда» у него не было давно.       Звонок.       Раз, короткий.       Макс даже не вздрогнул. Просто выдохнул. И пошёл к двери.       Он открыл и словно окно в другое время. В другое чувство.       Макс чуть не рассмеялся. Не потому, что это было смешно, а потому, что сердце сжалось и выдохнуло одновременно.       На пороге, чуть растрёпанный, стоял Шарль Леклер, как будто ехал всю ночь. Он зябко кутался в тёмное пальто, с чуть влажными от дождя волосами. Бутылка вина, на которой осталась капля дождя в одной руке, и — чёрт возьми — с чемпионским кубком в другой. Он выглядел нелепо и прекрасно. На шее снова болтался тот самый красный шарф, тот, с которого всё началось. Привел его домой, как красная нить Ариадны.       — Ты серьёзно?.. — тихо выдохнул Макс, уставившись на "вазу".       — Ага, — Леклер с самым довольным видом приподнял кубок, как трофей в каком-то дурацком квесте. — Обещал же привезти тебе титул. Ну вот. Вино — для тебя. Кубок — для интерьера. Я подумал, он идеально впишется в твой мрачный минимализм.       — И шарф ты тоже ради интерьера?       — Шарф — ради драмы, — хмыкнул Шарль и шагнул ближе.       Макс всё ещё стоял, не двигаясь, и просто смотрел. Сердце у него колотилось, как будто в первый раз. Потому что это и был первый раз. Первая настоящая встреча после того, как они перестали быть просто случайными спутниками на дороге. После его победы в Остине. Макс бросил взгляд за Леклера оценивая очередную Феррари, которую Шарль взял в прокат. В этот раз менее вычурную, черную, не такую кричащую, хотя встающая на дыбы лошадь не могла не заявлять о себе. Затем Макс заметил белую как бельмо на глазу машину. Она была такая же вычурная, как в свое время красная Феррари Шарля, но судя по кузову это был Мерседес.       — Ты собираешься пустить меня внутрь или мне сначала нужно вручить кубок на камеру? — легкий дождь покрапывал на голову Леклера, уничтожая прическу монегаска еще сильнее. Макс мыслями вернулся к нему.       — Заходи уже, чемпион, — Макс наконец отступил в сторону. Голос у него немного сел. — Только поставь эту вазу куда-нибудь, где я о неё не споткнусь ночью.       Шарль прошёл внутрь, огляделся, глубоко вдохнул запах соуса и свечей.       — Ты постарался. Пахнет как в доме у кого-то, кто умеет жить.       — Учусь, — Макс захлопнул за ним дверь. — Ты же теперь чемпион. Надо тянуться к новому уровню.       — Блин, — глаза Шарля загорелись, когда он увидел романтичную обстановку на кухне, со свечами и явно свежесваренной пасты с томатным соусом. Его взгляд упал на бутылку вина, что стояла на столе, а затем на ту, что принес он, — я подумал, что ты не будешь против чего-то дешёвого и французского. В смысле вина. Не меня.       — Не, такая роскошь как ты мне была бы не по карману, — усмехнулся Макс аккуратно подошел к Леклеру сзади. Он забрал у него из рук его трофей и бутылку, а затем как настоящий джентльмен помог снять путнику пальто. Под ним была бордовая облегающая водолазка, прикрывающая немного шею, заправленная в темные складчатые брюки. Леклер выглядел прекрасно, как будто сошедший с обложки журнала… но этот шарф был похож на недоразумение.       — Я помню, ты говорил, что приехал из Монако. Очень настаивал на том, что ты не француз.       — А ты из Нидерландов, но говоришь, что местный. Континент такой маленький, но ты все равно назвал Монако Югом Франции.       Когда Макс подошёл ближе, он заметил: глаза у него были уставшие, красные от недосыпа и эмоций. Но в них больше не было страха. Только тепло. И лёгкость.       Чуть колеблясь Ферстаппен дотронулся до шарфа, провёл пальцами по его краю, снимая тот с Леклера, который внимательно следил за руками Макса. Их странная путеводная нить. Шарль положил свою ладонь на руку механика, на его грубую кожу, которая сейчас казалась самой нежной на всей планете. Макс понимал весь символизм этого маленького предмета одежды, но он чувствовал что-то еще.       — Он пах тобой.       Завершил его мысль несказанную вслух Леклер. Он сделал полшага вперёд, близко, как в тот день, когда облокотился на окно машины. Между ними ни сантиметра, ни воздуха. Только дыхание. И сердце, стучащее в такт.       Шарль потянулся первым. Неуверенно, но искренне. Губы встретились мягко, не как у людей, истосковавшихся по телу, а как у тех, кто соскучился по дому. По-своему.       Поцелуй был коротким. Потом ещё один. Макс провёл рукой по волосам Шарля, медленно, задержав пальцы на затылке. Леклер поймал его ладонь, прижал к своей щеке и на секунду закрыл глаза, как будто впитывал тепло. А потом, не открывая их, поцеловал его ладонь. Нежно, почти благоговейно.       — Я просто… соскучился.       — Я тоже, — Макс выдохнул в его висок.       Они постояли так ещё немного, пока из кухни не донёсся предательский звук — соус начал закипать и весело булькать, требуя внимания.       — Мы сгорим к чёртовой матери, — хрипло произнёс Шарль.       — Не мы, а томатный соус, — хмыкнул Макс, отступая. — пойдём спасать.       Вечер разгорался, как свеча: медленно, уверенно, красиво.       Они ели пасту с томатным соусом, который удалось вовремя спасти. Макс подал блюдо с тёртым сыром, как будто делает это каждую неделю, хотя на самом деле вычитывал рецепт за день до этого.       — Это невероятно, — сказал Шарль, проглотив первую вилку. — Ты действительно умеешь готовить.       — На что только не пойдешь ради такого парня. Дальше только мишленовская звезда.       — Не знал, что ты такой эстет. — Шарль чуть наклонился, его голос был мягким. — Хотя, если честно... не могу отделаться от ощущения, что это наш первый ужин по-настоящему.       — Первый? А тот, что был с пиццей и пивом — он как, не в счёт?       — Я бы не позволил себе, как представителю итальянской команды есть обветренную пиццу, в которой было пара дней. Я был голоден. А не потому, что ты убедителен, — отозвался Шарль с ленивым блеском в глазах. — Хотя… ладно. Возможно, немного потому.       Темноволосый парень смеялся — легко, открыто, так, будто смеётся не просто над шуткой, а над тем, что наконец-то нашёл кого-то, кто говорит на его частоте. Макс наблюдал за ним, наслаждаясь тем, как Леклер уплетал его пасту, даже на сердце было тепло, что его труды так окупились.       — Ты слышал, Гасли решил попробовать себя в подкасте? — Шарль говорил, улыбаясь в бокал. — По-моему, он просто хочет поговорить без того, чтобы кто-то его перебивал. Чего со мной он добиться не может.       — Его можно понять. Ты невыносимый собеседник. По-моему, он просто хочет, чтобы все услышали его сто истории с намеком на то, что у него три ноги, — отозвался Макс, наливая им ещё. — А ты? Что будешь делать с межсезоньем?       — Приехал к тебе — это уже половина плана, — тихо, чуть в сторону, сказал Шарль. — А дальше... решим. Хочешь куда-нибудь поедем? Хочешь отвезу нас на море.       Макс пожал плечами.       — Могу предложить со своей стороны отвезти нас в Канаду.       — Но там же зимой холодно… Машина хоть выдержит? Может давай я лучше заберу тебя в Канкун. В Мексику.       Вино заканчивалось, еда почти остывала, а в доме было по-прежнему тепло. Как будто зима забыла сюда прийти.       Как будто кто-то её отогнал.       Они лежали на диване, укрывшись пледом, даже не переодеваясь, словно двое, уставших от войны, которая длилась не год — всю жизнь. Шарль устроился, положив голову на грудь Макса и просто слушал.       Не слова. Не шум. Сердце.       — Оно стучит, — пробормотал он, чуть прикрыв глаза.       — Было бы странно, если бы нет, — отозвался Макс, медленно перебирая его волосы, которые все еще немного отдавали влажностью дождя. Его пальцы двигались бессознательно, поглаживая мягкие пряди, чуть касаясь, боясь потревожить мираж, что мог вот-вот развеяться.       — У тебя руки горячие,— прошептал Шарль, не открывая глаз.       — А у тебя всё лицо, — ответил Макс и провёл большим пальцем по скуле. — Это вино?       — Это ты.       Некоторое время они молчали. Немного тишины. Приятной, обволакивающей, но с лёгким налётом... чего-то между идиллией и шторма. Телевизор бормотал на фоне, кастрюля на плите уже давно остыла, а в окне медленно оседала ночь, как пыль на раму.       — Я думаю... — начал Шарль, не открывая глаз. — Знаешь, я же сделал это. Всё, о чём мечтал с детства. Чемпионство. Подиумы. Крики по радио. Фред, ревущий в ухо, как медведь. Я исполнил мечту своего отца, Жюля. Свою.       Голландец хмыкнул, но не перебивал.       — И теперь я просто здесь. У тебя. С вином и пледом. — Он выдохнул чуть смешливо. — И у меня впервые за много лет нет чёткого желания, к которому бы я рвался с остервенением. Это пугает. Единственное к чему я рвался – это ты.       Макс слегка сжал его пальцы.       — Я не говорю, что хочу всё бросить. Просто… — Шарль приоткрыл глаза и посмотрел на потолок. — Я устал от мыслей, что мне надо. Надо быть лучшим, надо бороться, надо ехать. А чего я сам хочу — я как будто не знаю.       — Это нормально, — тихо сказал Макс. — Когда ты мечтал об этом всю жизнь, и вот она сбывается… остаётся пустота. Ты не знаешь, кто ты без этой гонки с реальностью за заветное желание.       — Именно, — прошептал Шарль. — Я думал, когда это случится — будет только счастье. А внутри… смесь. Облегчение, конечно. Но и страх. Что дальше? Снова бороться? Год за годом? Буду ли я чемпионом в следующем году?       — Или, может, позволить себе жить. — Макс провёл ладонью по его виску, кончиками пальцев легко задевая волосы. — Мечта же не отнимает право на всё остальное. Если ты гнался за одной победой, самой большой, то можно как будто бы и отступить. Но если ты пришёл в спорт потому что он даёт тебе крылья, свободу, жажду скорости и всех побед мира — и это также приносит тебе удовольствие, то имеет смысл остаться.       Шарль Леклер помолчал, словно вбирая каждое слово. Затем чуть повернулся, устроился ближе, положив подбородок ему на грудь. Его пальцы лениво перебирали край пледа, будто искали опору.       — А если я всё брошу и уеду жить в деревню?       — В Айову? Смеёшься? — Макс усмехнулся, легко ткнув носом в его волосы.       Монегаск засмеялся тихо, почти беззвучно. Потом замер. И только сердце билось рядом с его ухом — ровно, уверенно, будто подсказывая: сейчас не нужно ничего решать. Можно просто быть.       — Куплю дом рядом. Заведу собаку.       — Тогда я приеду к тебе. С парой своих кошек. Они будут шипеть на твою гипотетическую собаку, а ты будешь ругаться, что я испортил весь деревенский дзен.       — Ты правда кошатник? — Шарль чуть приподнялся, взглянув на него из-под ресниц.       — Я их понимаю. — медленно провёл рукой по его спине. — Они приходят, когда хотят. Уходят, когда им нужно. И если уж остаются — то по-настоящему.       Макс пожал плечами. — Хотя и пса я бы не выгнал. Особенно, если он будет с глазами, как у тебя — самые нежные, преданные…       Шарль мягко рассмеялся, снова прячась у него на груди, уткнувшись лбом в его ключицу.       — Прекрати. Я же растаю. Ладно, у меня вся жизнь впереди. Заберу еще пару титулов из под носа Карлоса и Даниэля. Впишу свое имя в историю основательно.       Пальцы Макса скользнули к его щеке, тёплые и немного неуверенные.       — Это будет невовремя, если я скажу, что люблю тебя?       — А с каких пор у слов любви должен быть таймер? — Шарль чуть отстранился, но не далеко — просто хотел видеть его глаза. — Всё просто так быстро закрутилось... — Я тоже тебя люблю, Макс Ферстаппен.       Темноволосый парень произнёс это медленно, будто пробуя вкус слов, как вино после долгого дня. И в этот миг они оба словно перестали быть беглецами. Парень наклонился немного вперед, накрыв чужие губы своими в мягком поцелуе. Мир растворился. Под пледом. В комнате, где было тепло.       Некоторое время они молчали. Леклер лежал, обнимая Ферстаппена, уже переместившись на его твердое надежное плечо. Его немного одолевал сон после долгой дороги. Телевизор что-то бормотал на фоне, кастрюля на плите уже давно остыла, а в окне медленно оседала ночь, как пыль на раму.       — Знаешь, — сказал вдруг Шарль, — когда я подъезжал, увидел странную машину. Белый Мерседес?       Пальцы замерли в его волосах. Всего на миг — но это не ускользнуло. Зеленые глаза.       — Хм. — Макс откинулся чуть назад, нахмурившись. — Может, новые соседи. Я, знаешь, особо не знакомлюсь. Знаю парочку, но это не мой стиль. И в мастерской такой не было. Кажется.       — Может, просто показалось, — пожал плечами монегаск, хотя в голосе что-то дрогнуло. — Но... она стояла как-то странно. Будто наблюдала.       Макс снова начал перебирать волосы, чуть медленнее. Осторожнее.       — Слушай, — тихо сказал он, — хочешь, прогуляемся? Разомнём ноги, проветримся. Посмотрим в глаза этому злобному Мерседесу. Улица тихая. Может, слишком.       — Если нас из-за тебя убьют…       — То я хотя бы буду стильно одет, — буркнул Макс. — Ты параноик.       — Я реалист, — огрызнулся Шарль, вставая. — Только недалеко. У вас тут чертовски прохладно.       — Возьми мою куртку. С подкладкой. Будешь как буррито.       — Только не говори, что на ней гигантское лого Red Bull.       Макс наклонился и поцеловал его в висок, с такой невесомой нежностью, что у Шарля дрогнули пальцы.       — Нет, только скромная надпись «Самый горячий зад в США».       — Мог бы и «в мире» найти.       Они собирались не спеша. Макс кинул взгляд на окно — за стеклом тускло мерцал одинокий уличный фонарь, рассекая темноту мягким золотистым кругом. Ветер, кажется, усилился — опавшие листья цеплялись за асфальт, крутились в маленьких вихрях, гулко шуршали. Шарль застегнул куртку, глубоко вдохнул. Воздух в прихожей уже пах улицей. Сырая ночь. Бензин. И что-то ещё — что-то чужое, что не имело запаха, но ощущалось кожей.       Хлопнула дверь. Дом остался позади, тёплый и уютный, будто его часть всё ещё держалась на плечах.       Холод встретил их, как сторож — цепким ветром, что пронёсся меж домов, свистя где-то в водостоках. Луна висела низко, размытая облаками. Асфальт блестел, будто промок, хотя дождя уже давно не было. Ветер украткой подвывал, но вся улица была такой тихой… Как затишье перед грозой, слишком прозрачное, чтобы в нём не пряталось что-то ещё.       Макс шагнул чуть вперёд, поправляя капюшон. Леклер на секунду оглянулся на зад, взглянув на дом, такой одинокий и немного скучный, на фоне других, что сияли и блестели.       — Неужели ты даже Рождество не праздновал? Дома нет елки, даже огонечков нет.       — Было как-то не до праздников. Да и тебя рядом не было. Хочешь, на Новый год что-то придумаем, если останешься? — Ферстаппен обратил внимание, что, парень в его теплой куртке мерзнет? — Все хорошо? — Бросил он через плечо.       — Да, только... — Воздух резанул горло. Плечи тут же поднялись — телу стало неуютно. — Я идиот. Шарф забыл. Он провёл ладонью по шее — не как по аксессуару, а как по пустому месту. В этот раз шарф был нужен не для стиля. Он был нужен настоящему Шарлю, уставшему, живому, стоящему сейчас под колючим ветром, с пальцами, начинающими мерзнуть в карманах. Макс уже развернулся, шаги заскрипели по гравию.       — Единственный раз, когда он реально нужен… ты его забываешь. Браво, — Монегаск резко обернулся, одарив голландца самым осуждающим взглядом, — Не дуйся. Сейчас принесу. Стой здесь, герой Формулы-1, не замерзни.       — Скорее ты не передумай, оставишь меня одного на улице слишком надолго, и я тебе не прощу, — хмыкнул Шарль, но в голосе дрожала нота, которой там не должно было быть. Макс махнул рукой и исчез за дверью. Тишина сомкнулась почти сразу. Только шелест деревьев, дыхание ночи — и его собственное.       И Шарль Леклер остался один, зябко втягивал шею в ворот куртки, уставившись в темноту перед собой. Ветер был резким, почти хлестал.       И вдруг — ощущение.       Словно на него смотрели. Слишком долго. Слишком пристально.       Он поднял взгляд. Белая машина у соседнего дома. Фары давно потухли. Салон — темен. Пятна света от уличных фонарей плыли, как в акварели. Но среди этих разводов он чувствовал, что он определенно не один на этой улице.       Он медленно обернулся, и в этот момент взгляд зацепился за машину. Мерседес, стоявший в тени деревьев. Слишком аккуратно припаркованный, слишком тихий. Теперь он заметил: дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Как рот, готовый заговорить, как если бы кто-то не хотел, чтобы кто-то заметил звук закрывающейся двери. Шарль сделал шаг вперёд. Вглядывается в тень — белый Мерседес всё ещё стоит там, как будто стал частью улицы. Но теперь… дверь открыта.       Фигура вынырнула из тени машины — белой, как молчание. Он вырезался из темноты, будто из другого кадра. Высокий, в чёрном пальто, кожаные перчатки плотно облегали руки, блестящие ботинки. Чёрная ткань двигалась, как вода. Он шёл медленно будто гулял. Слишком медленно. Как будто наслаждался. Словно возвращался домой       Сначала просто силуэт: вытянутый, безликий, беззвучный. Но потом он приближается. Свет фонаря — тусклый, дрожащий — касается лица. Глаза. Пронзительные. Нереально голубые. Неестественно спокойные. Как будто вырезаны из самого чистого льда.       В лице не было эмоций. Только белизна фарфоровой кожи, слишком правильные черты и ледяная сосредоточенность в глазах. Он казался человеком, но в нём не было ни капли живого присутствия. Только намерение. Сдержанное. Тяжёлое. И безотказное.       Шарль не сразу понял, что пятится. Земля была холодной под ногами, мозг судорожно просчитывал варианты — позвать Макса, бежать, спрятаться. Но голова отбрасывало все варианты, будто на пороге дома у любимого человека – он в самом безопасном месте на свете. Это же замок, построенный Максом из запчастей старых машин. Их ржавая крепость. Тело медлило. Как во сне.       Незнакомец приближался. Ровный шаг. Мягкая походка. Он не торопился.       — Ты же Шарль Леклер, да? — голос был вкрадчивым. Чистым. Как игла. — Боже мой, как неожиданно.       Шарль отпрянул. Лёгкий шаг назад. Улыбка на лице незнакомца стала шире. Но не доброй.       — Послушай… — Шарль сглотнул, — если ты... фанат или...       — Я тебя помню, — перебил он. — Потерянный гонщик Формулы 1. Хах, забавная история. Я тоже когда-то гонял в картинге. Как тесен мир, правда? — По спине Шарля побежали мурашки. Картинг? Внезапно Леклер почувствовал себя деталькой какого-то больного пазла, — Твоя победа в Абу-Даби вдохновляющее достижение, — британский акцент так и разливался холодным душем, — меня больше привлекла твоя история возвращения в формулу после того, как ты неожиданно пропал после провала… Ты прям приехал другим, как будто кто-то подарил тебе крылья, — даже если те крылья у него и были, сейчас он чувствует, как их ему медленно отрезали, — Макси, крадет сердца за крылья, правда?       Весь такой педант британец.       Идеальный как принц на белом коне.       Классно не будь это все красивым фасадом.       Мой рыцарь.       И тогда все звуки вернулись одновременно. Сердце забилось как бешеное. Кровь в ушах. Скрип фонаря. Какой-то лай вдали. Он вспомнил.       Шарль вдохнул — остро, болезненно.       — Джордж…       Сердце рухнуло в пятки. Он начал разворачиваться — тело само знало, что делать, — но Джордж двигался быстрее, гладко, как тень.       Удар был точным. Резкий, хлёсткий, точный будто обухом по звонку — и всё потухло. Падая, он видел только свет фонаря, рассыпающийся в тумане, и лицо Макса, вспыхнувшее в голове — в воспоминании, в надежде, в попытке крикнуть его имя. Но всё, что он смог — это выдохнуть тишину.       Силуэт, навис над ним. Спокойный. Как будто любовался. Джордж наклонился и прошептал, почти ласково.       — Почти выбрался. Почти счастлив. Какая жалость. Я бы посочувствовал, но ты покусился на мое.       Макс долго искал шарф. Казалось, он только что видел его на диване, но теперь тот исчез, как будто растворился. Он заглянул за подушки, подкинул плед — ничего. Уже собирался махнуть рукой, как заметил: красный уголок, сползший под кофейный столик. Он потянул его, встряхнул, провёл пальцами по ткани. Тёплый. Такой же, как тогда — в Айове, в машине. Улыбнулся.       На секунду представил: а если в этот раз всё действительно получится? Можно поставить ёлку. Не как в детстве, не искусственную, не одинокую. Настоящую. С гирляндами. Он даже поморщился от собственной мысли — уж слишком приторно. Но в голове всплыли глаза Шарля, когда тот смеётся, и Макс подумал: а пусть будет приторно. Пусть будет праздник… Или может просто уговорить поехать в Канаду? Фертсаппен тяжело вздохнул. Он хочет быть с ним, но они так далеко. Шарль не принадлежал США, как и Макс не принадлежал больше Европе, но он готов был вернуться. Ради него. Если тот захочет.       Он прошёл мимо кухни. Запах базилика ещё витал в воздухе. Было тихо. Дом, впервые за долгое время, чувствовался как место, куда возвращаются. Он толкнул дверь.       Холодный воздух хлестнул в лицо, но Макс тут же понял — что-то не так.       На крыльце никого не было. Ни в голосе, ни в теле — никакой жизни. Он сделал шаг. Второй.       Дорожка. Тень на земле.       И тут увидел его.       Шарль.       Он лежал у самых ступеней, неестественно скрючившись, как будто тело больше не знало, как быть телом. Щека прижата к земле, рука подогнута, пальцы сжаты, как будто хотел что-то удержать. Красный шарф всё ещё в руке Макса. Другой — весь в чёрном — стоял над ним.                    Замах.       На фоне фонаря фигура казалась вытесанной из одного куска — силуэт, без лица, но с ясной целью. Холодная, как металл.       Макс застыл на секунду. Его мозг выдал: ты ещё можешь всё исправить. Ещё секунда — и будет поздно.       Механик рванулся вперёд.       Он врезался в нападавшего всем весом, сбил его вбок, выхватил монтировку — даже не соображая, как. Металлическое оружие тяжело зазвенело в его пальцах. Макс едва удержался на ногах, руки дрожали.       Он хотел закричать, хотел бить — пока не увидел лицо.       Свет фонаря скользнул по скулам, по фарфоровой коже, по высоким скулам и глазам, синим, ярким, до боли знакомым.       — Ты. — Макс выдохнул. Он не мог отвести взгляд, он горел всем гневом мира. — Ты, чёрт тебя побери... Джордж.       Джордж Рассел вышел из тени, как будто ничего страшного не произошло. Словно он просто пришёл на встречу с любовником.       — Привет, любовь моя. — сказал он почти ласково.       Макс пошатнулся. Он упал на колени рядом с Шарлем, подхватил его голову, провёл пальцами по волосам — и увидел кровь. Так много крови.       — Он... дышит. Он жив. Он...       Он резко обернулся. Лицо горело. В груди что-то выло.       — Ты больной ублюдок. Ты хотел убить его?! — сорвалось у него. — Как ты вообще осмелился прийти сюда?! После всего. После всего, Джордж!       Но незнакомец — Джордж — смотрел на него с чем-то вроде печальной нежности, как будто видел не Макса, а кого-то прежнего, что был похож, но не совсем он. Он сделал шаг вперёд, и Фертсаппен поднял монтировку, будто готовясь бить. На секунду показалось, что Джордж... улыбнулся.       И тогда из-за угла раздался лай.             Шаркающие шаги. Свист.       — Макс? — Голос. Громкий. Уверенный. С толикой удивления.       Льюис. Его сосед. С собакой. С поводком в руке и лицом, освещённым тусклым светом фонаря. Он застыл на месте, глядя на сцену перед ним — на тело у крыльца, на Макса с монтировкой, на мужчину в чёрном.       Джордж слегка отступил в тень. Макс не дышал. Шарль не двигался.       Всё зависло.