Путь

ОН, как только меня увидел, ни слова не сказал. Во взгляде — и радость, и испуг, и боль. Протяжно будто в пространстве поцеловал. На руки поднял. Укутал в объятия. Машину бросил в аэропорту. Таксиста взглядом на выходе пришлось остановить. Не смог Виктор ни на шаг меня от себя отпустить. В дороге дыханием своим ласкал, волосы гладил, руки мои целовал. Шептал: «До чего же тебя я довёл?» В ответ молчала. Пальцы его хватала. Рядом. Теперь можно дышать. Обнимать. Целовать. Чувствовать кожу. Это реальность. Не только мечтать. Он касался, я дрожала. Как же я скучала! Привёз к НАМ. Не в холод Башен, в «панельку» нашу. Уют за эти месяцы создал. Старался. Ждал. Светом наполнил каждую комнату. Только переступила порог, сразу ощутила тепло. Будто солнце взошло. Как же хотелось в страсть друг друга окунать! Виктор мой был теперь. Никому не отнять. Всё за любовь отдала! Без него не смогла! Пуховик снимал с меня осторожно. Кроссовки мои развязывал. Столько заботы. Столько любви в каждом движении. А я утонула в своём состоянии. Падать начала без сил. Подхватил. И себе хотелось повторять: «Кулёмина, ты же сильная! Хватит хворать!» — Леночка… До кровати донёс, усадил. Во взгляде рождался невозможный испуг. Тот же, что в аэропорту был. Видимо, вид мой совсем больной. Но Виктор рядом, родной, на коленях передо мной. Лицо моё в руки свои взял. Поцелуями обнял. — Вить, прости, — шёпотом. — Малыш, за что? — Не летаю, приходится ползти. — Я всего тебя лишил, — обречённо. — Утащил на дно. — Что ты! Молчи! Никогда так не говори, — ладошкой губы накрыла его. — Лена, что со здоровьем? — приобнял. Я грустно смотрела в синие любимые глаза. — Там «горошинка» наша, — коснулась живота. Сжал волнительно, а во взгляде — только счастье. Столько эмоций разных пронеслось в тот момент. Ради этого стоило долететь, потерпеть. — Я не больна. Но мне плохо. В этот раз всё не так. — Как? — в голосе отзывался страх. — Организм будто отторгает. Изнутри всю ломает. Я так хотела к тебе. Но распадаюсь на атомы. — Леночка… — слов подобрать не мог. Сердца двух любимых сжимались канатами. — Я так рвалась. Так ждала. До последнего не верила, — задыхалась. — Лена, сегодня будешь отдыхать, завтра — к врачам. — Не можешь смотреть на меня? Так страшна? — через правду шутила я. — Дурёха ты, Кулёмина… моя. И сорвалась на слёзы я. — Мы так близки и далеки, Вить. Я оставила её… — понимал о ком говорила, вторила. Страдания мои себе бы взял. Но он не мог. Виктор тоже осознавал, сколько всего забрал. И всё, что было в силах его, он бы отдал. Но пока будто бы наказал за потерянные двадцать лет. Теперь только обнимать и к себе прижимать. Задача — меня оберегать. Поддержать. Крылья дать. «Нам не нужны диалоги. Читаем всё по глазам». Я успокоилась под руками его. Солнце снова взошло. — Лена, наверное, надо поесть, — почему он так любил меня кормить? — Да я как-то не очень-то и могу, Вить. — Я нашу «горошинку» уговорю, — нежно тронул мой живот. — Попробуй. Получится, отблагодарю, — всё-таки отличное качество улыбаться в любой ситуации. И у него получалось. С каждым новым днём я возрождалась. Жизнь потихоньку возвращалась. Будто не было этой пропасти лет. Нет бытовых привыканий, никаких инородных планет. В нас росло столько любви. Не страсти, а именно любви, нежности. Страсть врачи наказали сдержать. Хотя проблема была не в этом. Приходилось больше целовать, обнимать. Однако желание этим можно только прибавлять. Учились оба гореть, но не тлеть. Зачем я в первый раз обещала не повторять? Мне же хотелось ЕГО целиком себе забрать. И самое прекрасное — рядом засыпать. О прошлом можно не вспоминать. Каждое наше движение в унисон. Наконец-то, не сон. И Виктор счастливый такой был. Не могла отвести взгляд. Заслужил. В лёгкие чувства его набирала. Дышала. Жизнь ему все долги в тот момент отдала, и я — награда. Порой, наблюдая со стороны его радость и энергию, зависала. Не знала пока этому цены. Аккуратно приступила к делам. Снова что-то решать, от самочувствия отвлекать. Как могла тянула себя вверх. Как могла… Виктор снял для меня офис рядом со своим. Во всем помогал. На пороге кабинета, порой, ловила его восхищённый взгляд. ОН замирал. Втихаря наблюдал, как работала. Умилялся. Уж не знаю, чем я удивляла. Видимо, помнил ту самую: с гитарой, с мячом, спортсменку. А тут что-то новое. То, что он пропустил, за столько лет упустил. А я всё та же: потёртые джинсы, футболка, чёлка прячет глаза. С НИМ снова себя обрела. Алекс на расстоянии мои начинания поддержал. Мари была уже близка к концу срока. Чувствовала, как, болтая со мной, он себя тоже успокаивал. Всё-таки в юности было иначе. Агата у нас как из воздуха появилась. Легко и просто. Может, поэтому такая комфортная получилась. Иногда выбирались к друзьям, за город, к семье Рассказова. Там так волшебно, атмосферно. У костра куталась в плед я. Слушала разговоры из прошлого. Обнималась лучами добра. Оживала. Даже стихи писала. Песни свои на гитаре играла. И всё это душу реанимировало. Я меньше грустила. Агате вечерами звонила. Ребёнок по голосу не страдал. Постоянно смешила. Про «горошинку» пока ей не говорила. Тайну хранила. Отгородила. И Мари, как раз, родила. Брата Агате дала. И все разговоры о нём. Мой ребёнок теперь не один. Они — вдвоём. Много с Витей гуляли. Дышали. Руки друг друга не отпускали. Каждый вдох мой — выдох ЕГО. А врачи всё равно нас пугали. Что-то там ломалось. Не совмещалось… Мы любили «горошинку». Берегли. Трепетно охраняли. Все рекомендации соблюдали. До последнего верили мы. Почти получилось. До пятого месяца продержаться смогли…