Путь

Я третий раз за свою жизнь эти чувства испытала. И каждый друг на друга не был похож. Агата самая лёгкая оказалась. В эту беременность я по-своему тоже наслаждалась. Волновалась? Конечно же. Но под присмотром врачей ситуацию отпускала. Эмоции свои растягивала. Проникалась. Ловя свое отражение в зеркале, восхищалась. Светилась. Почти не боялась. Как цветок раскрывалась. Сколько всего пришлось пережить, чтобы научиться с собой так дружить. Слушать и понимать. Контролировать. Не только себя. Виктор, была бы воля его, запер бы дома меня. Он так мило волновался. А я каждый раз к его груди руку свою прижимала, успокаивала. Вместе с ним в его ритме дышала. Ни одного приёма в клинике он не пропускал. Столько вопросов врачам задавал! Наверное, любой бы устал. Я молча улыбалась. Когда палку своей активностью перегибал, просто обнимала. Все его чувства понимала. Вечерами гитару снова в руки брала. Концерты семье устраивала. Музыка всех расслабляла. Меня родные берегли. Бытовые вопросы сами собой вдруг решались. Даже на работе сотрудники мои, как никогда, старались. Однажды я умудрилась без предупреждения к Вите в офис зачем-то заглянуть. Увидела любимого во всей «красе». Он рвал и метал, как в школе когда-то. По струнке всех расставлял. Очень надеялась, что только из-за моей беременности он был такой. Иначе, сотрудникам посоветовала бы бросить его и идти домой. Витя взгляд мой поймал. Удивился. Заволновался. Потом долго почему-то передо мной извинялся. Чёрт, говорил, попутал. Затем скромно молчал, чем ещё больше умилял. — Сердечко-то своё береги, — каждый раз то ли в шутку, то ли серьёзно говорила я. Первые месяцы чувствовала, как ОН очень долго засыпал. Каждый раз так обнимал, будто исчезну я. Беспокойный был. Вскакивал по утрам, когда токсикоз меня накрывал. Бегал вокруг, суетился, только мешал. На него дежавю прошлого валилось. А я нежно шептала, что по-другому всё сейчас. Это иной случай, не тот раз. В один из дней Алексу позвонила. Рассказала всё. До этого скрывала. Агата по моей просьбе папу не просвещала. Чувствовала, как в трубку он нервно задышал. Мужчины удивляли меня. Но понимал, не просто так набрала его я. — Смелая всё-таки ты, да? — Да ну тебя. Сумасшедшая я. — Справляешься? Не просто так же звонишь? В себе чувства держишь, чтобы Виктора не волновать? — Какой молодец! Возьми с полки пирожок. Можно дальше не говорить. — Как могу тебе помочь? — всё просто. — Я расскажу, как поживает твоя влюблённая дочь. А ты мне просто что-то лёгкое беседой подари. Как твой сын? Как Мари? Стала ежемесячной для меня такая терапия. Себя отвлекала. Алекса благодарила. Так постепенно дни пролетали. Отметку в пять месяцев МЫ прошли. Выдохнули, наверное, оба. Как бы я не держалась, конечно же, боль свою вспоминала. Даже ко мне приходили из прошлого сны. Ужас момента, когда от Виктора оторвали врачи и увезли. Сквозь ночные видения чувствовала, как ОН гладил по волосам, обнимал, нежно целовал. Успокаивал. По утрам, наконец, малыш будил не только меня. Витя как чудо воспринимал, не веря, что во где-то там ножка, а там ручка. И всё это устраивало танцы моего живота. Руку свою аккуратно клал, иногда ухо прислонял. Разговаривал. Сказки рассказывал. На УЗИ мы ходили только планово. Пол малыша специально не узнавали. От себя целенаправленно скрывали. Месяца с шестого моё настроение как подменили. Я всё время дулась. Наклоняться не могла, одеться нормально тоже. Всё давило, мешало, раздражало. Витя посмеивался. За это иногда получал от меня. Стукнуть всегда умела я. Агата так вообще прятаться в своей комнате предпочитала. Но чтобы мама меньше возмущалась, рисовала часто меня. Красивую. Память прекрасную оставляла. Ругалась я и на то, что Витя не может нормально обнять. «Шарик воздушный» боялся помять. Мне даже квартира стала мала. Раздражала. Как тогда в НАШЕМ феврале. Снова я будто в отеле. Мне хотелось домашнего очага. Пыхтела постоянно как баба Яга. Саму себя хотелось прибить. А Витя улыбался, в основном на мои завывания молчал. А ещё пытался меня накормить. Чем ещё любимую успокоить или, наоборот, добить? На дворе уже расцветал вовсю май. В один из дней Витя нас за город увёз. Я думала просто отдыхать. А он предложил вместе дом выбирать. Стройку мы бы не потянули морально уже. Но воздух до невозможности нужен был мне. Так у нас появилось новое жильё. Это, конечно, в меня удвоенную энергию влило. Дом требовал только отделки по нашему желанию. Вместе с Агатой сами его обставляли. Придумывали дизайн. Обои, краски покупали. Витя нас в этом бытовом безумии обеих потерял. Но бригаду нам нанял. Максимально от вредного оберегал. Чтобы краской не дышали, в НАШУ квартиру на время забирал. Часто дочери «жених» Илья помогал, да и вся Рассказовых семья. Соня даже к посадкам приучила меня. Весна же. Она кучу цветов привезла. Степнов, как увидел меня на коленях в земле, накричал. Помощника в тот же день организовал. А мне даже нравилось это чувство: не думать о деньгах, о делах. Несвойственное мне. Но такое удобное в тот момент. Баловал меня. Взрослый он, маленькая я. У Агаты куча своих эмоций: последний звонок, выпускной. Алекс обещал со дня на день приехать. Нужно было помочь дочке поступать, раз уж в таком «занятом» положении оказалась её мать. Дочь к экзаменам готовилась. Тут все дружно: и Витя, и Рассказов, и даже Илья не давали за дочь переживать. Перед сном Виктор меня всегда сам раздевал. Медленно по очереди от вещей освобождал. Восхищённый взгляд не отрывал. Каждую клеточку целовал. У него был свой ритуал. Аккуратно стоны мои с губ срывал. Очень аккуратно. Врач же не запрещал. Витя своё забирал. Как он меня целовал! Как ласками обжигал! Столько сил он мне давал. Наверное, и сам этого не понимал. Однажды перед сном в кровати не выдержал. — Лен, ну теперь-то ты выйдешь за меня? — заждался. — В-и-и-ть… — не удержалась от ехидства я. — Кулёмина, ответ «нет» больше не принимаю, — защекотал. — Я жду. — Хочешь жену-самовар? — смеялась. — Тебя хочу, — легонько губы мои поцеловал. — И официальности хочу. — Тогда целиком я твоя. Можем хоть завтра заявление подавать. В моём положении быстро смогут нас расписать. — Фамилию, так и быть, можешь мою не брать, — огонь в глазах. — Привык уж за столько лет Кулёминой называть. Он так мило улыбался. Волосы мои гладил. Молчал. В глазах весь смысл его жизни отражался. Как же сильно мы друг друга любили…