Если бы я мог...

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД... В кромешном дыму ни черта не было видно. Дома занимались один за другим, словно хорошо просмоленные факелы. В огненном пекле метались и кричали люди. Им под ноги бросалась разномастная, ошалевшая от ужаса живность, в тщетных поисках выхода из адского лабиринта. Незваным "гостям" здесь поживиться было нечем. Не было у этих поселян ничего ценного, о чем стоило бы беспокоиться. Поэтому секвенций Ким Сынмин, не мудрствуя, приказал переловить всех попадающихся под руку пейзан да отправить скопом в столицу. Императору Пилифу не помешает рабочая сила. Эта проклятая война слишком старательно выкашивала ряды пехоты, состоящей из простого люда. А на носу жатва. Кто управится с урожаем? Природе глубоко плевать на людские распри, у нее свои законы. Сынмин огляделся. Его люди постарались, собрав достаточно большую кучу этого скота. Пилиф будет доволен. Может быть... Характер у императора тот еще. Сынмин еще раз вгляделся в просвет между клубами дыма. Он давненько уже потерял из виду Хёнджина. Беспокойство за неугомонного братца не давало спокойно сидеть в седле. Не хватало еще потерять его теперь, когда война уже на исходе. Один Сущий знает, каких сил стоило Сынмину утихомиривать непутевого младшенького. Повесы, подобного Хван Хёнджину, империя еще не рождала. Сынмин измучился, едва ли не еженощно вытаскивая его из разнообразнейших передряг. Об оргиях с его участием слагались саги. Похожих на него детишек уж никто и не считал, придворные математики чисел-то таких еще не вывели. Сынмин голову иссушил в размышлениях, куда бы направить неуемную энергию младшего братца. И тут очень кстати началась война. В ее бушующие волны Хёнджин окунулся с мастерством дельфина. И дослужился до номара в самый кратчайший срок. Вокруг зашептались протекция брата. Но не было такого. Просто парень таким уродился. Если уж брался за что то в полном фанатизме смешивал небо и землю. А, казалось, еще недавно намеревался окончить дни свои от истощения в чьей-нибудь постели. Да, в мирное время ему, как младшему сыну, ничего бы особо не светило. Но война сделала его номаром, а это звание давало право на собственное ленное владение. Хоть и на чужой, только что завоеванной земле. Какая, собственно, разница? Главное, Хёнджин, слава Сущему, больше ни от кого не зависит. И волен жить, как хочет. Сынмин нахмурился, нервно теребя повод. Да где же он, в конце концов?! А, вон... Пытается оторвать от себя рыдающую, просто дико вопящую старуху. Сынмин с тревогой наблюдал, как братец, молча вслушавшись в нечленораздельный вой, кивнул и скрылся в дыму. Вечные эти его приступы альтруизма!! Невыносимо порой, но ничего не поделаешь. Такой вот он, младший отпрыск Ким-Хванов... А Хёнджин, тихо матерясь, лавировал между горящими хижинами. Он сам не знал, что его заставило обратить внимание на причитания старой женщины. Но какая-то сила повелела ему остановиться, а потом броситься в ту часть селения, где огонь еще только заявлял свои права на ветхие домишки. В диких воплях Хёнджин разобрал главное: бабка заперла внука и теперь тот сгорит заживо. Да, парень пришел завоевать эту землю, а люди... Они мешали, но ненавистью к ним он так и не обзавелся. Поэтому сейчас и рыскал в удушливом дыму. Завернув за очередной угол, Хёнджин услышал крик, тотчас, правда, оборвавшийся. Он донесся из низенькой хибары, за которую огонь принимался уже с нескольких сторон. Хёнджин с полпинка вынес не слишком крепкую дверь и сразу наткнулся на бесчувственное тело. Был ли это обморок или юноша задохнулся в дыму, разбирать было некогда. Сграбастав безвольную тушку в охапку, стал выбираться прочь из этого кошмара... Хёнджин обессиленно валялся на берегу речушки и вдыхал полной грудью отравленный гарью воздух. Легион собирался на противоположном конце пепелища. А здесь было относительно спокойно. По крайней мере, сейчас в зоне видимости никто не топтался. И номар мог не торопясь разглядеть свою находку. Ею оказался совсем еще юный пастушок, лет восемнадцати на вид, с разметавшимися светлыми, почти белыми, локонами . Длинные пушистые ресницы чуть подрагивали, оживляя тонкие черты нежного личика. Излишняя бледность не портила его, а, напротив, окружала ореолом беззащитности. Парень окинул взглядом ладную, но донельзя хрупкую фигурку, с облегчением задержался на груди, равномерно вздымавшейся и опадавшей под грубой тканью сорочки, тугих бедрах, тонких лодыжках и с крайним недоумением почувствовал, как силы возвращаются к нему с невероятной скоростью. А еще понял, что просто не в состоянии представить этого ангелочка с киркой в руках под палящим солнцем где-нибудь на камнеломне... Решение пришло мгновенно. И посланные Сынмином на его поиски легионеры получили точные инструкции, очень облегчив задачу своим появлением. На их усталых лицах не отразилось никаких эмоций. Приказы бывают разные. У командиров свои причуды... Солнце клонилось к закату, день к завершению. До одури намотавитись по лагерю, Сынмин, наконец, уверился, что дальнейшее способно происходить и без его неусыпного руководства. Он был настолько измучен, что, казалось, не осталось сил даже доползти до шатра, который он делил с братом. Однако гордость и железная выдержка не позволили потерять осанку, пока тяжелый полог не отрезал его от любопытных взглядов. Лишь тогда Сынмин разрешил себе расслабиться. Ибо чего требовать от простого легионера, если сам секвенций будет ползать на манер битой собаки. Хёнджин валялся на походной кровати, безучастно пялясь в одну точку. Подобного за ним не водилось, поэтому Сынмин невольно напрягся, даже забыв на миг о молящем пощады теле. – Что с тобой? Твое состояние... – начал было он. — А знаешь, осточертело, — задумчиво перебил Хёнджин. Взгляд его глубоко-карих глаз нашел брата. И в нем, против обыкновения, не отражалось ничего, кроме глубочайшей апатии ко всему окружающему. Даже всегдашняя прозелень родных глаз растворилась во всепоглощающем равнодушии. – О-сто-чер-те-ло... Устал... И замолчал, отгородившись от мира сомкнутыми веками. Сынмин обессиленно опустился на лежанку и принялся с наслаждением стаскивать сапоги. – О, что я слышу?.. – беззлобно усмехнулся он, – И это говорит мне Железный номар!.. – ладонь прошлась по лицу, стирая заботы прошедшего дня. – Все устали... Осталось немного... Да и особых сложностей уже не предвидится. –Когда дальше? – Надо дать людям отдохнуть. Денька три-четыре, я думаю хватит. – Отпустишь? — после недолгого молчания спросил Налсур, – Надо бы в свой новый дом наведаться. – Соскучился уже? — улыбнулся Сынмин, с наслаждением вытягиваясь на постели. Против правил, конечно, такая просьба. Но... – Поезжай, развейся. И... можешь не торопиться. Я справлюсь. /// Теперь ему было куда возвращаться. У него появился Дом – небольшой замок, где его ждали Его люди. И он был в нем Хозяином. Этот факт приятно щекотал нервы. Едва ли не с порога справился о находке. Юноше отвели светлую просторную комнату в западном крыле и не отказывали ни в чем, кроме свободы. Хотел было тотчас его навестить, но, приняв отчеты приставленной к нему челяди, передумал. Ибо из услышанного выходило, что на благосклонный прием рассчитывать, в общем то, не приходилось. И спасение от неминуемой смерти положения не меняло. А первый же взгляд, которым его одарили, лишь подтвердил предположение. Его заранее ненавидели и не собирались этого скрывать. Хёнджин не был готов к такому приему. Он умел виртуозно завязывать любые отношения (баловался при случае и с нежными пажами, и с армейскими ловеласами, чего греха таить) и абсолютно безболезненно для обеих сторон эти отношения завершать. Но еще ни разу ему не приходилось начинать с такой безоговорочной ненависти, неукротимым огнем пылавшей в отчаянных глазах цвета драгоценного напитка. Щеки вновь алели румянцем. Новый наряд, сменивший грубые тряпки обрисовывал точеную фигуру, тонкую талию, в вырезе белоснежной батистовой рубашки проглядывали филигранные ключицы, пробуждая в душе Хёнджина невольное восхищение. Юноша встретил его гордо и независимо, словно молодое деревце. И таким же прямым был его негодующий взгляд. Сочетание пленительной невинности и непререкаемой суровости выглядело настолько неожиданным, что впервые в жизни Хёнджин растерялся... Впервые не находил слов... – Как зовут тебя? – Ёнбок, господин... – Нет, нет, мое имя Хёнджин. Зови меня так. – Не думаю, что захочу позвать тебя, – ядовито усмехнулся юный дикарь. А сердце номара вдруг взметнулось и вступило в резонанс с глубокими грудными обертонами его голоса. От этого союза слегка закружилась голова. И Хёнджину почудилось, будто его неумолимо затягивает омут бездонных глаз, цветом напоминающих его любимый роскошный напиток из листьев восточного дерева, называемого негоциантами "чай". Мелькнула мысль, что этот непокорный сын покоренного народа станет ему дороже баснословно ценного напитка. Ему бы остановиться, но водоворот все больше погружал его в неведомую глубину, из которой невозможно да и не было уже желания выбраться. – Ты у меня в гостях, – невпопад сообщил Хёнджин, теряясь в ощущениях, путаясь в мыслях... – В гостях?! – фыркнул Ёнбок в ответ. – Неужели в обычаях твоей страны привозить гостей силой и держать под замком? В таком случае, я предпочел бы вернуться домой, нежели и дальше наслаждаться твоим гостеприимством. Если бы Хёнджин мог хотя бы частично предвидеть, чем обернется его спонтанное решение на берегу той еле живой речушки, он бы, вероятно... Но в тот миг даже ненависть не казалась ему чем-то непоправимым. — У тебя больше нет дома, промолвил он, с недовольством услышав виноватые интонации, прокравшиеся в ответ, — Поэтому я решил предложить тебе свой... – Да, моего дома больше нет, мысль, что этот непокорный сын покоренного народа станет ему дороже баснословно ценного напитка. Ему бы остановиться, но водоворот все больше погружал его в неведомую глубину, из которой невозможно да и не было уже желания выбраться. – Ты у меня в гостях, – невпопад сообщил Хёнджин, теряясь в ощущениях, путаясь в мыслях... – В гостях?! – фыркнул Ёнбок в ответ. – Неужели в обычаях твоей страны привозить гостей силой и держать под замком? В таком случае, я предпочел бы вернуться домой, нежели и дальше наслаждаться твоим гостеприимством. Если бы Хёнджин мог хотя бы частично предвидеть, чем обернется его спонтанное решение на берегу той еле живой речушки, он бы, вероятно... Но в тот миг даже ненависть не казалась ему чем-то непоправимым. — У тебя больше нет дома, промолвил он, с недовольством услышав виноватые интонации, прокравшиеся в ответ, — Поэтому я решил предложить тебе свой... – Да, моего дома больше нет, мысль, что этот непокорный сын покоренного народа станет ему дороже баснословно ценного напитка. Ему бы остановиться, но водоворот все больше погружал его в неведомую глубину, из которой невозможно да и не было уже желания выбраться. – Ты у меня в гостях, – невпопад сообщил Хёнджин, теряясь в ощущениях, путаясь в мыслях... – В гостях?! – фыркнул Ёнбок в ответ. – Неужели в обычаях твоей страны привозить гостей силой и держать под замком? В таком случае, я предпочел бы вернуться домой, нежели и дальше наслаждаться твоим гостеприимством. Если бы Хёнджин мог хотя бы частично предвидеть, чем обернется его спонтанное решение на берегу той еле живой речушки, он бы, вероятно... Но в тот миг даже ненависть не казалась ему чем-то непоправимым. — У тебя больше нет дома, промолвил он, с недовольством услышав виноватые интонации, прокравшиеся в ответ, — Поэтому я решил предложить тебе свой... – Да, моего дома больше нет, – вскинулся Ёнбок, – Благодаря тебе! – она приблизился, опаляя огнем яростного взгляда. – Зачем ты пришел к нам? И почему не убил меня, а привез сюда? Зачем я тебе понадобился? – Я подумал, что... – ... что я стану твоей игрушкой, чтобы развлекать победителя?! – окончательно взорвался юноша, дикой рысью отскакивая подальше и настороженно наблюдая с казавшегося безопасным расстояния. – Что я должен делать? Петь, плясать или прислуживать господину? От такой открытой издевки, сочившейся чистейшим ядом, окутанным бархатными нотами глубокого голоса, предельно не соответствущего хрустальной наружности юноши, Хёнджин оторопел. Поднял руки, показывая раскрытые ладони. – Успокойся, – примирительно произнес он. – Вообще то, я тебя спас. – Да лучше бы ты бросил меня там и я бы сгорел заживо, не видя твоей рожи! Ненавижу!!! Ёнбок был настолько ослепителен в необузданной ярости, что от него буквально летели искры. Казалось, еще миг и воздух между ними взовьется огненными языками. Но полыхнуло в ином месте. Хёнджин внезапно, совершенно неожиданно для себя, ощутил проснувшийся вулкан желания. Неимоверными усилиями еще пытался сдержаться, хотя и понимал, что хватит его ненадолго, ибо отказывать себе причины не видел. Он сделал шаг... Ёнбок отшатнулся, вжался в стену. Хёнджин, на пределе возможностей, как можно нежнее заключил его в объятия и накрыл его губы своими, утягивая в поцелуй. Ёнбок рванулся что было сил. Но мог ли слабый, болезненный от природы, юноша совладать с Железным номаром! Тогда он решился на то, чем до сих пор, хоть и по-девчоночьи, но действенно приводил в чувство не в меру ретивых односельчан. Только ведь и номар не выжил бы в боях, если бы не обладал феноменальной реакцией. Поэтому, острая коленка не достигла цели, лишь скользнув по упругому бедру. Зато окончательно снесла сознание Хёнджина, который только крепче сжал хрупкие плечи и на последнем всплеске разума осознал, что остановиться уже не сможет. Ёнбок боролся отчаянно и зло. Однако Хёнджину, сегодня открывшему что-то доселе неведомое в самом себе, но еще не осознавшему перемен, впервые – а с этим мальчишкой, похоже, все стало впервые – нравилось сопротивление. Он перестал что-либо соображать, лишь немного отрезвев от полного боли крика, когда буквально влетел в желанную цель едва ли не с разгона. Ёнбок забился, пытаясь хоть немного отстраниться, но крепкие пальцы впивались в нежную плоть, оставляя синие пятна, а сильное тело до одури вбивалось в самую глубину, лишая не только дыхания, но и самого желания жить. И только струйка крови стекала по щеке с искусанных губ... Номара с головой захлестнул девятый вал острейшего наслаждения. Он окончательно потерялся в штормящем океане запредельных ощущений... /// Всю ночь нахлестывался в стельку, заливая стыд и омерзение к себе любимому первосортным вином. Но в ушах все звенел отчаянный крик, а из памяти не исчезало видение измученного юного тела среди обрывков одежды и кровавых разводов на белоснежной коже бедер. В этот злосчастный вечер впервые многое происходило не только с ним... До сих пор Хёнджину не приходилось никого даже уговаривать. Молодой сильный парень весьма приятной наружности пользовался бешеной популярностью. О его виртуозности в постельных поединках легенды ходили. За благосклонный взгляд раскосых глаз дамы едва ли не турниры устраивали. А уж за улыбку... Бывало и мужчины, чего греха таить, иной раз не гнушались уловками, лишь бы с номаром любовной силой да выдержкой помериться. В столице... да что там в столице – во всех городах и весях перед красавчиком номаром с одинаковым нетерпением раздвигали ножки высокорожденные и простолюдинки. Это была игра... А сейчас... Его трясло от жгучего презрения. И ненависть Ёнбока к нему не шла ни в какое сравнение с его собственной. Но с первыми красками рассвета, когда выпивка уже в ушах булькала, пришла уверенность, что он, подобно неизменно возвращающемуся солнцу, отправится к нему и сегодня, и завтра, и... Лавина ничем не объяснимого, абсолютно невыносимого желания смела все препоны разума. Его безудержно влекло туда, в запертую комнату. И он уж совсем было собрался наведаться в золотую клетку, но... С немалым трудом выкарабкавшись из кресла, Хёнджин плашмя рухнул на мягкий пушистый ковер и затих. Но вечером Хёнджин снова вошел в заветную дверь. И снова все повторилось. За одним исключением – ни слова, ни вскрика, ни стона... Замолчал и он. А после снова надрался до синих звездочек в глазах. И дальше по тому же сценарию. С маниакальным упорством он жаждал добиться от Ёнбока мольбы о пощаде. Но лишь кровавая дорожка, сбегающая по бледной щеке, стала ему ответом. Это было выше него... Сколько бы длилось ставшее ежевечерним ритуалом действо, не предсказал бы и придворный астролог. Но однажды, нанося очередной визит, расслабившийся Хёнджин чуть было не получил стилет под ребро. Спасла только ослабленность пленника в результате регулярных поединков. Кто подбросил ему такой подарочек, узнать не удалось, хотя вконец осатаневший номар едва не перевешал всю стражу. Зато мальчишку избил так, что самому стало страшно. Отрядив к несчастному юноше лекаря, отправился в загул по винным погребам, истребляя многолетние запасы. Его не решались тревожить. Однако через неделю лекарь, которому вовсе не улыбалось держать ответ перед секвенцием Сынмином, матерясь на все лады, приволок бесчувственное тело в опочивальню и начал лечение. Стоило парню вернуться в прежнее русло, как его тут же потянуло по тому же адресу. На этот раз Ёнбок не сопротивлялся. То ли совсем ослабел, то ли понял всю тщету усилий. А Хёнджин, привычным движением раздвинув его ноги, вдруг... замер, не в силах поверить в увиденное: из-под накрепко сомкнутых век на подушку катились слезинки... И в этот миг, казалось, весь его привычный мир рухнул ему на голову... Он, наконец, разглядел в нем слабого беззащитного мальчика, целиком зависящего от его, Железного номара, придури... Придерживая запястья – кинжала в бок все-таки опасался – он коснулся губами мокрых дорожек. Ёнбок вздрогнул, но глаз не открыл. Хёнджин слизывал соленые капельки, целовал мокрые ресницы. Нежно коснулся судорожно сжатых губ. Ответа, конечно, не случилось.. Он и не ждал. Поднялся и вышел, унося слабую, едва зародившуюся надежду, что однажды Ёнбок позовет его... /// Теперь Хёнджин был нежен, а Ёнбок послушен. Хёнджин стал внимателен и предупредителен, стремясь проводить подле юноши как можно больше времени. Одел в лучшие наряды, обвешал драгоценностями, а главное, открыл двери ненавистной тюрьмы. Устраивал прогулки по замковым галереям и переходам, поднимался с ним на стены и башни любоваться красотой окрестностей и пытался поймать хоть мимолетный его взгляд, который тот старательно прятал. И хотя Хёнджин частенько спиной, затылком чувствовал, как Ёнбок буквально прожигает его неприязнью, встреча глаза в глаза не представлялась возможной. На все выдумки Хёнджина Ёнбок отвечал молчаливой покорностью. Настолько молчаливой, что не проронил ни звука с той горько памятной ночи. Он был рядом, но его присутствие ощущалось настолько призрачно, будто и не было вовсе. И даже невыносимо тихими вечерами у пылающего камина, положив голову на милые теперь колени и наблюдая искоса за отблесками пламени в его полных смиренной обреченности глазах, Хёнджин прекрасно понимал, что его дорогой уже мальчик безумно далеко. К той поре он нашел в себе силы признаться хотя бы самому себе... И каждый раз, когда Ёнбок вздрагивал и сжимался от страха при каждом его прикосновении, всепоглощающее чувство вины обжигало раскаянием. Но отказаться от него было выше всяческих сил... Легко преодолевая слабое сопротивление, ласкал, пуская в ход весь богатейший опыт, и уходил, сам не получив удовлетворения во искупление греха... Хёнджин ждал. Верил, что его искусность добьется ответа хотя бы от плоти... /// В тот день в ворота замка постучал бродячий менестрель. Он был молод, преисполнен надежд и виртуозен в своем ремесле. Радушный прием превзошел все его ожидания. И в итоге он развлекал самих хозяев, весьма странную, надо сказать, пару. Молодой красавец устроился у ног миловидного юноши, чья несмелая красота еще только обещала раскрыться прекрасным цветком, до поры скрываясь от нескромных глаз в очаровательном бутоне. Привычным взглядом бард сразу заметил, насколько сложно деятельной натуре властного мужчины справляться с ролью безмолвного воздыхателя, которую он смиренно принял на себя в этот вечер. А тот с волнением ловил каждый жест своего загадочно молчаливого и тихого возлюбленного (уж в этом музыкант мог головой поручиться), пытаясь угадать его желания по еле заметному движению губ, подрагиванию хрупких пальцев. Но юноша не замечал его стараний. Душа его витала где-то невообразимо далеко от этой комнаты, оставив в заложниках телесную оболочку. В ней, казалось, жили только темные, как ночь, глаза, загадочно мерцавшие в колеблющемся сиянии свечей. Повинуясь их немому приказу, менестрель вспоминал самые красивые баллады об одиноком острове в океане, о вдребезги разбитых мечтах и любви, которая ярче, чем солнце, выше, чем небо и сильнее, чем мир... Изрядно утомившийся музыкант удалился на покой, унося благодарный взгляд чайных глаз в душе и весьма увесистый мешочек в кармане. Хёнджин подложил поленьев в камин, оживив угасающее пламя, и вернулся на излюбленное место у ног Ёнбока, все еще пребывавшего во власти отзвучавшей уже прекрасной музыки, эхо которой, прислушавшись к себе, уловил и Хёнджин. И слова вдруг полились в полном согласии с музыкой внутри. Слова раскаяния, мольбы о прощении и внезапно постигшей испепеляющей любви. Он говорил и говорил, не сводя глаз с танцующих огненных языков, и душа его очищалась этим пламенем и смиренным покаянием нежданной исповеди. Наконец, не вынеся напряжения, ибо даже мысль о возможности наткнуться на ненавидящий взгляд тут же привела его в ужас, он обнял подрагивающие колени, спрятав пылающее лицо в струящихся складках одеяния, и затих, застыл, коленопреклоненный, уничтоженный осознанием чудовищной ошибки, исковеркавшей две судьбы разом... Мучительно тянулись мгновения, складываясь в минуты... Нерешительно поднялась тонкая рука, легчайшей бабочкой скользнув по волосам... Ее тут же перехватила широкая крепкая ладонь и мужские губы бережно покрыли поцелуями каждый пальчик. Взгляды встретились... Вопросительно жаждущий с недоверчиво-настороженным, приправленным привычной болью и готовым сорваться отторжением... Хёнджин все же не сдержался. Подхватил его на руки и перешагнул порог спальни, где так же уютно пылал камин и теплились огоньки свечей. В их неверном свете белизна кожи, освобожденной из мягких оков дорогого наряда, казалась согретым солнцем мрамором. В этот раз Ёнбок не пытался отстраниться от его рук и губ, пустившихся в путешествие по знакомым уже маршрутам. Лишь чуть ощутимо вздрагивал, но причиной тому служили не отвращение и страх, а неведомые доселе ощущения, даримые тем, кого привык безоговорочно бояться и ненавидеть. Ах, как Хёнджин старался, как старался... Никогда в жизни он не был так ласков и нежен, настолько бережен и в то же время настойчив. Именно сегодня все звезды оказались на его стороне... И едва поверил себе, уловив участившееся рваное дыхание, ощутив дрожь, волнами прокатывавшуюся по любимому телу. И тот миг, когда уже не было сил терпеть сладкую муку, Ёнбок вдруг подался к нему, сжал в финальной судороге, и его слуха коснулся тихий стон...