Открытый финал

      Де-фа́кто — в политике: то, что фактически существует в действительности, но не оформлено юридически.                                       *   *   *              Всё тогда было словно в тумане. Сон смешался с реальностью, моральная боль — с физической. Это был какой-то необъяснимый транс… Хорошо ещё, что под наркозом спишь крепко. Спишь без снов. Последнее, что вертелось в голове у Кавеха, — встревоженный взгляд Аль-Хайтама и холодные руки медсестёр в силиконовых перчатках, что придерживали его, пока врач вводил анестетик… Наверное, пора бы уже понять, что работа наравне с несчастными случаями убивает его. Но жизнь светловолосого изначально шла бок о бок с ними. Парень был готов упасть во тьму водной глади ещё хоть сто раз, лишь бы не потерять единственное место, где он чувствовал собственную значимость и нужность… Жаль, что его друг этого не понимает.       …Открыв глаза, Кавех осторожно вздохнул. На удивление, это не принесло ещё большего количества боли. Врачи со своей задачей справились. Но на восстановление уйдёт в лучшем случае двое суток… Чёрт, Аякс безумно разозлится. Он и так был зол, а теперь… Даже думать об этом не хочется. Тревожность только всё усугубит. Кавех не хотел рисковать ещё больше и пытаться подняться, потому просто лежал и смотрел в потолок. Мысли о том сне не давали покоя… Счастье. Впервые он почувствовал его так искренне. Счастье бежать за руку со своим спасителем по цветочному лугу, ни в чём себя не ограничивая и не загоняя в рамки… Счастье жить без страха, что правда раскроется, без паранойи, привязанности к людям… Счастье быть полностью свободным. Именно это и показал сон. Все подсознательные мечты Кавеха на мгновение стали реальными… Всё то, что он так глубоко прятал в своём сердце, отгородившись от мира стеной и скрывшись за прочной ледяной оболочкой.       Тогда — он в первый раз не врал себе. Переживал всё как есть.       Однако… всему хорошему рано или поздно приходит конец. И конец этот был гораздо более реальным, чем начало. Прах, что остался от всего лживого, но идеального мира. Самый главный страх Кавеха — довериться самому себе и снять границы. Это никогда… никогда не приведёт ни к чему хорошему!       Так… надо отвлечься. И написать Аль-Хайтаму, что с ним всё хорошо. Нельзя заставлять его волноваться.                                       *   *   *       — ...У тебя через неделю командировка в Питер. И только посмей сказать об этом врачам. — Аякс стоял спиной к Кавеху, оперевшись на подоконник и равнодушно разглядывая больничный двор. — Мы сделаем новые портфолио. Скоро начнутся активные фотосессии и показы, да, ещё более активные, чем сейчас. Надо быть к этому готовыми. — Вдруг мужчина резко обернулся к стоявшему позади Кавеху. — Ты же всё не сорвёшь очередной болезнью? Возьмёшь с собой свои таблеточки — и дело с концом. Климат не очень, но ты едешь всего на сутки. Я полагаю, это не проблема? — добавил он вкрадчиво.       — Не проблема. — Кавех коротко кивнул. — Справлюсь. Можете рассчитывать на меня.       — Смотри, не подведи меня, как в прошлый раз. — Аякс хлопнул светловолосого по плечу и прошептал: — Наверное, никто, кроме меня, так сильно в тебя не верит. И эта работа — твой единственный шанс, помни. Если забудешь, я расскажу тебе, как ты из тихого мальчишки с больничного коридора превратился в самую востребованную модель нашего агентства. — Он усмехнулся и сжал рубашку Кавеха. — Ты такой послушный мальчик... Жаль, что в последнее время, рядом с этим Аль-Хайтамом, начинаешь портиться... Но я знаю, ты обязательно исправишься. Я верю в тебя даже больше, чем твоя мать, Ли Минджэ.       От звука своего имени Кавех вздрогнул. С лица Аякса не сходила мерзкая улыбка. Он расправил складку на одежде парня и прошёл мимо него к выходу. Как только дверь захлопнулась, светловолосый рухнул на кровать, обхватив себя дрожащими руками.       Триггер. Эти слова послужили самым наихудшим триггером... Он был в курсе, что директор знает. Кавех даже видел, что полтора года назад он сам спрашивал у врачей историю этого странного паренька... Но вслух... Он никогда ему об этом не напоминал. Парень глубоко в душе наивно надеялся, что Аякс забыл про неё, как и про его настоящее имя, после того как вычеркнул его ради исключения слухов. Но нет. Не забыл. И решил это использовать, чтобы надавить на чувство вины, намертво переплетённое с чувством долга... Минджэ погиб вместе со своей матерью, его больше нет. И никто не смеет оживлять его прошлую, порочную версию... Никто, даже Аякс! В голову полезли ужасные воспоминания, с которыми Кавех был не в силах совладать...       — Минджэ, прости нас с папой... Ты заслуживаешь лучших родителей... Прости, мы не справились... — По щеке светловолосой женщины упала слеза. Она с болью улыбнулась подростку, стоящему в дверном проёме и в ужасе смотрящему на неё. — Сыночек, знай, я всегда тебя любила... Но оказалась слишком слабой. Ты же простишь свою мамочку, да? Уверена, о тебе кто-нибудь позаботится. Кто-нибудь более достойный быть твоим опекуном, чем я... — Её волосы трепал ветер, высушивая с лица слезы. — Прощай, Минджэ.       — Мама... Нет, мама, не умирай! — Подросток с диким криком бросился к окну. Силуэт женщины растворился в ночных сумерках. Светловолосый мальчик споткнулся и грохнулся на пол перед подоконником. — ...Мамочка, пожалуйста... Я всё сделаю, только не умирай... Я вылечусь, мама! — Он захлёбывался рыданиями, не замечая криков со двора... — Мама, прости, ты столько работала из-за меня! Мамочка, не умирай, я стану тебе полезным, обещаю!       Уже после. Когда приехали следователи:       — Как тебя зовут, ангелочек? — Полицейская опустилась на корточки перед ним и склонила голову набок. Возможно, она пыталась показать мальчику, что не обидит его... Однако он не верил ни ей, ни странным людям в костюмах, что ходили туда-сюда по опустевшей и холодной квартире. Они пытались выяснить, что случилось с его матерью. Разве это не очевидно? Он убил её. Убил её своей никчёмностью. — Солнышко, ты в силах ответить? — Женщина улыбнулась ещё шире.       Подросток поднял голову. Взгляд его был абсолютно пустым, хоть глаза и отекли от слёз. Сейчас он ненавидел всех. Так ненавидел, что готов был закричать это в лицо «доброжелательной» женщине. Но не закричал. Ведь больше всех он ненавидел себя. Ненавидел за то, что довёл самого любимого человека до гибели. Это нельзя простить. И он никогда себе этого не простит. Он сотрёт эту версию себя, разорвёт её в клочья. После случившегося часть его просто не имеет права на существование. Да что уж часть — он сам. Ли Минджэ — это часть прошлого и часть непоправимой ошибки. Это имя стало лакмусом. Той его частью, что совершила тяжкий грех.       — Меня зовут Кавех.       ...Переживания были слишком сильны. Руки дрожали, и вижуал невольно сжал их в кулаки. Он же отпустил... Он же старался отпустить! Только сам себя обманывал. Даже малейший возбудитель может в корне разрушить всю защитную оболочку... Вкрадчивый, ледяной тон Аякса засел в голове светловолосого... Словно яд, отравляя всё его сознание. Напоминая о безысходности проклятия бескорыстной любви Кавеха. Как бы он ни пытался измениться, одно остаётся всегда: обстоятельства, на которые повлиять парень не в силах. Обстоятельства, что сломали его в прошлом и продолжают доламывать сейчас, напоминая о том, что единственный его путь — это избегание. Как бы он ни хотел полюбить и быть любимым, это невозможно. Он не заслуживает этого. Ведь не сможет дать своему любимому человеку и капли счастья... Что Минджэ, что Кавех — оба прокляты и связаны одной горькой судьбой.                                       *   *   *       А через день Хайтам уже шёл после школы к больнице, чтобы проведать Кавеха. Подумаешь, потребовалась куча просьб и уговоров, чтобы уговорить друга повидаться хотя бы на пятнадцать минут... Но в конце концов всё получилось. Понятие «приду днём после школы» пусть и растяжимое, но времени, чтобы морально подготовиться к визиту, у Кавеха будет достаточно. Пусть даже тот и не знал, что подросток сбежал с последних уроков и даже не удосужился зайти домой, чтобы снять тяжёлый рюкзак... День начинался как нельзя лучше. На улице уже достаточно потеплело, чтобы можно было не надевать куртки и щеголять в одной кожанке. Яркое солнце наконец вышло из-за облаков и теперь слепило лучами в глаза, заставляя щуриться, а лёгкий ветерок колыхал серые прядки. Ничего не предвещало беды. Но стоило пройти ворота больницы, как...       — Куда мы направляемся, Аль-Хайтам? — В следующую секунду юноша задел кого-то плечом, и резкий голос вырвал его в реальность. Хорошо, хоть успел отправить Кавеху сообщение... Хайтам быстро снял наушники и поднял взгляд. Сразу же захотелось скривиться. О Боже, только не этот.       — Э-э, что? В больницу, как видите.       На пару секунд повисла гробовая тишина. Аякс, казалось, пытался высверлить в нём взглядом дыру, однако тщетно. Парень даже не поёжился.       — И зачем тебе туда? По месту жительства ты в другой числишься.       — А вот это уже моё личное дело, господин Аякс. — Аль-Хайтам с непониманием поднял бровь.       — Неужели? — Цепкий взгляд скользнул по экрану телефона. Хайтам сразу спохватился и выключил его, пока директор не успел прочитать сообщения. Но вот контакт он точно увидел. — С каких пор ты у нас Кавеха и в больнице посещаешь, м? Вы уже настолько близки?       — Думайте, что хотите, но Кавеха сюда не приплетайте. То, насколько мы близки, вас касаться не должно, — сразу же завёлся Хайтам. — Вы — только наш директор.       — И агент Кавеха, не забывайся, Аль-Хайтам. — Голубые глаза недобро сверкнули. — Разговаривай для начала подобающе. — Подросток хмыкнул, а Аякс, будто невзначай, бросил: — Я сейчас заходил, позаботился о нём. Он плохо себя чувствует. Может, наконец подумаешь о том, что твоё присутствие не даст ему нормально восстановиться?       — И каким образом? Пятнадцать минут не утомят его, — и с сарказмом добавил: — Я же его топиться в аквапарке не заставляю.       — Но понервничать заставишь. Тебе этого для своего друга хочется? — Слово «друг» Аякс будто выплюнул. Аль-Хайтам прищурился, встречаясь с ним взглядами — даже так он почувствовал, как его вот-вот к полу моральным давлением пригвоздят, но слабину не дал. Только нахмурился.       — Гх, господин директор... Окей, пусть Кавех сам это решит, — пренебрежительно бросил Хайтам и скрылся в здании больницы.       Раздражённо хлопнув дверью, юноша прошёл контроль на входе и принялся искать палаты по этажам. И чем больше он думал об этой ситуации, тем больше заводился. Аякс что, издевается, чтобы пытаться повлиять на него вот так? С помощью какой-то дешёвой манипуляции Кавехом? Зная, что он минимум его ценит и не захочет делать больно. Это просто грязно. Подло. И, похоже, самая верхушка айсберга... Кроме того, от заботы Аякса будто бы лучше никому не будет.       — Каве-ех, привет, — Аль-Хайтам, зайдя в палату, выдохнул, стараясь забыть о той стычке хотя бы сейчас, — Ну как ты тут? Тебе лучше?       А по первому взгляду Кавеху было вообще не лучше. Дрожащие губы, нервно бегающие глаза, хмурые брови... Ещё и пальцы запустил себе в волосы, но быстро убрал, стоило Хайтаму войти. Ни дать ни взять — разнервничался.       — Здравствуй, Хайтам, — улыбка вышла наигранной. Фальшивые эмоции, за которыми Кавех пытался скрыть переживания, слишком очевидно отразились на его лице, — Как видишь, гораздо лучше себя чувствую. Ты пришёл намного раньше, чем я ожидал...       — Я ушёл с последних уроков, смысла нет там сидеть. А так... Сомневаюсь, что действительно лучше, — юноша присел на край койки и мягко приобнял друга за плечо. Даже мышцы в его теле были напряжёнными, — Ты какой-то нервный. Что-то случилось? Это после разговора с Аяксом?       — Как ты...?       — Встретил его перед больницей, — нахмурился Аль-Хайтам, вспоминая их стычку, — Он начал прикапываться к тому, почему я вообще тебя посещаю. И что он сам к тебе заходил проведать. Видя вновь зарождающуюся тревогу в чужих глазах, юноша помотал головой. — Не бойся, я ничего не наговорил ему. В неформальной обстановке он себя как конченый не ведёт. Кхм. Спасибо и на этом.       — Он против нашего общения, как ты знаешь. Ну... Заходил поговорить со мной о работе, — Кавех опустил взгляд в пол, — Ты, наверное, знаешь, у нас поездка в Петербург через неделю. Хотел посоветоваться со мной на эту тему.       — Ага, знаю. Мы с другими моделями тоже поедем. А ты сколько там пробудешь?       — Где-то сутки.       — Так мало?       — Да. И в самом Питере погода ужасная будет. Для меня это вредно.       — Там так всегда, к сожалению, хотя есть и мест атмосферных много... В общем, если из-за этого тоже переживаешь, не волнуйся, ладно? — Аль-Хайтам мягко сжал плечо модели, комкая рубашку.       — Хорошо, — Кавех снова улыбнулся. На этот раз уже менее наигранно.       — Ну и отлично. Дурацкий рюкзак... — Куча книжек в рюкзаке напомнила о себе ноющей болью в плече, и Аль-Хайтам быстро снял его, поставив у койки. Однако порыв воздуха колыхнул какие-то бумажки, лежавшие на столике рядом, и одна из них полетела в воздух... Справка чуть не упала на грязный пол, но Аль-Хайтам подхватил её. Порывался положить обратно — зачем на какой-то документ обращать внимание, — но всё-таки глаза нашли пару строчек: дата выписки, ФИО лечащего врача, и... ФИО пациента. Стоп. Там что-то не то написано; Аль-Хайтам вцепился в справку и перечитал эту строчку снова. Не могло же ему показаться...       — Погоди... А это твоя справка вообще? — Хайтам удивлённо взглянул на Кавеха, глаза которого уже расширились от ужаса, — В смысле «Ли Минджэ»?       ...Это стало последней каплей. Невинный и непонимающий вопрос друга, что второй раз за день произнёс его чёртово настоящее имя. Но почему вдруг, почему после триггера со слов директора, когда это произнёс Аль-Хайтам... Свое имя впервые за долгое время показалось ему родным? И это странное чувство тепла, будто мать на секунду воскресла и сказала это сама... Мама. Которую он погубил. Он видит её в лице лучшего друга. Аль-Хайтам так же сильно любит его, это чувство не спутать ни с чем... Так же сильно и абсолютно искренне... Даже то, что он ненавидит, из его уст звучит странно приятно... Почему? Неужели он позволил себе нарушить свой самый главный запрет?! Неужели он подсознательно привязался, полюбил его в ответ?... Кавех вновь стал тем мальчиком из прошлого, который надеялся, что его самый близкий человек обретёт счастье... Надеялся — и погубил его. С Аль-Хайтамом он вновь стал тем Минджэ. История повторяется.       — Отдай! — светловолосый резко выхватил листок из рук друга. Пульс участился во сто крат, но сдерживать себя уже не было сил. Впервые Кавех окончательно не выдержал и потерял полную власть над собой... — Вечно ты суёшь нос, куда не просят! Постоянно топчешь и нарушаешь все мои границы! — Его уже было не остановить. Хайтам с крайним удивлением, перемешанным с беспокойством, смотрел на парня. Отсутствие более нормальной реакции ещё больше взбесило. — Проваливай, Аль-Хайтам, видеть тебя не могу! Ты ведёшь себя как ребёнок и надеешься, что раз так много знаешь обо мне, станешь для меня особенным! Даже если теперь ты и в курсе того, что я скрывал от всех, это не делает тебя крутым! Наоборот, ты стал в моих глазах ещё большим самонадеянным идиотом!       — Кавех, послушай... — Подросток протянул руку, но Кавех резко оттолкнул её.       — Я сказал «уходи», иначе я позову врачей, и выгонят тебя уже они. — Он опустил голову и уставился вниз, пытаясь успокоиться. Однако сейчас собственный тон голоса казался Кавеху таким же пронзительно ледяным, как у директора... — Я всё сказал. Терпеть твоё любопытство уже выше моих сил. Я не могу продолжать общение с человеком, который рушит всё, что я построил за долгое время! — Он резко поднял взгляд и посмотрел в встревоженные зелёные глаза. — Забудь всё, что тут было. Забудь это имя и забудь, что я тебе наговорил. Я буду жалеть и ещё больше винить себя, но позже. Сейчас у меня нет на это сил. Уходи. — Кавех встал, подошёл к двери и открыл её, уже больше не глядя на Аль-Хайтама.       Тот, в свою очередь, помедлил несколько секунд, но всё же молча поднял с пола рюкзак и зашагал к выходу из палаты. Про себя светловолосый обрадовался, что ему хватило догадки не спорить... Это правда. Кавех будет презирать себя за эту слабость, за то что не смог подавить эмоции... Но это странное чувство тепла ранило хуже любого триггера. Он не понимал его, не мог контролировать, и из-за этого боялся больше всего. Эта безумная фобия привязанности душила его вот уже два с половиной года... Недоверие к себе и желание отгородиться от всего мира, лишь бы не причинить людям боль. Тем самым он причинял боль себе, но считал это заслуженным наказанием. Убеждал себя в том, что ему хорошо в одиночестве. Безопаснее — да. Хорошо — нет. Ложь стала неотъемлемой частью жизни Кавеха. Ложь камерам, стаффу, друзьям... И себе. Он врал, что не хочет любви, но во снах видел и чувствовал её... Это было сказкой, прекрасной сказкой с грустным финалом... И в конце всё рушилось, когда он выбирал горькую правду. Сейчас же правда тоже ударила по нему сильнее любой болезни. Заставила вновь пережить то, что он хотел не чувствовать больше никогда. Столкнула его с прошлым лицом к лицу. С прошлой версией себя, что так жаждала любви и счастья... Оказывается, Кавех недалеко от неё ушёл. Сколько бы он ни уверял себя в своей отчуждённости, эта слабость жила и разрасталась в нём во время сближения с этим странным, дерзким пареньком, готовым ради него на всё... Неважно, будь то любовь или только привязанность... Он всё равно попал. И окончательно Кавех понял это сейчас. Когда друг произнёс его имя — частичку прошлого, что так терзала его... Он вернул Кавеха в это прошлое, но бережно и нежно, словно фарфоровую куклу. Тепло.       Кавех пытался выгнать из головы такие неприятные для него мысли о том, что он бы хотел услышать своё имя ещё раз из уст Аль-Хайтама... Но как можно надеяться на это после того, что произошло? Тем более, что развивать в себе эти чувства нельзя. Как остановиться?... Терзать себя до потери пульса, чтобы наконец выцарапать на коже это священное правило: не люби и не будь любимым. Он уже потерял контроль... Но если не наладит отношения с Хайтамом, будет ещё больше винить себя... Кавех оказался в западне, в ловушке собственной лжи. И из неё не было выхода. Только плыть по течению и безуспешно пытаться намекнуть другу, что он не имеет права на близость. Хочет, но не имеет.       ...Парень хотел сразу написать и извиниться, но подавил в себе это желание. Звучало бы глупо. Сама ситуация крайне глупая, но такая важная... Она послужила уроком для него и поставила в ещё больший тупик. Жить по течению... Без какого-либо контроля доверять судьбе — последнее, что светловолосый намеревался делать. Однако здесь выбора не было. Он будет пытаться дальше подавлять свои чувства и не допускать развития чувств Аль-Хайтама. Это парень знал точно. Но странное тепло в сердце заглушить невозможно... Может, это тепло — единственное, что он заслуживает? Что если Кавех разрешит ему существовать, но если это перейдёт в нечто большее — сразу уничтожит. Уничтожит, как бы ни было больно. Чтобы потом не жалеть. Если выхода нет, если он не хочет сделать Аль-Хайтаму ещё больнее... Он позволит теплу остаться. Пока оно в рамках дружбы. Пока его ещё можно заглушить. Можно и сейчас, но светловолосый этого не сделает. Он уверяет себя, что не хочет разрыва их взаимоотношений из-за беспокойства о друге, но в душе... Почувствовав это всего один раз после долгой паузы, он уже привязался.       Отчасти Минджэ принял прошлое. По крайней мере то, что это надо прорабатывать. Совершил ли он ошибку, позволив непонятному теплу продолжать существование? Да. Знал ли наверняка, что это тепло и есть любовь? Нет. Если бы знал, не дал бы и шанса. Но он не знал, а уверял себя лишь в том, что хотя бы в знак извинения перед Аль-Хайтамом должен быть с ним ласковее. Оправдывал своё желание находиться рядом с ним — искуплением ошибок. Тем самым он загнал себя в последнюю и самую жёсткую ловушку...                                              *   *   *       Слова друга в мгновение резали хуже ножа. Аль-Хайтам искренне не понимал, почему одно имя вызвало у Кавеха... Нет, не у Кавеха. У Минджэ такую реакцию.       Неужели он снова перешёл все черты дозволенного всерьёз? Он ведь старался. Старался обходиться со своим другом бережно, нежно — ведь видел, какой тот ранимый и хрупкий. Даже несмотря на то, как Кавех... Минджэ пытался растоптать это в себе. Старался оберегать его, заботиться аккуратно, бережно, чтобы не допустить такого срыва. Но всё равно допустил. Неужели в какой-то момент в своих руках он сжал эту фарфоровую куклу слишком сильно, и она треснула? Но Хайтам ведь действительно старался... Или нет? Или как был эгоистом, так и остался? Наплевал на все просьбы, чувства Минджэ в угоду собственного удовольствия. И тот просто не выдержал давления. Это всё он сам виноват. Это всё он — эгоист. Чёртов эгоист.       На негнущихся ногах парень вышел из палаты и последний раз обернулся назад — последним, что он увидел, были глаза, наполненные болью и решимостью.       — Стой... — невольно вырвалось из дрожащих губ.       Однако за ним с грохотом захлопнули дверь, обрывая всякую возможность хоть на какой-то разговор. Минджэ больше не хотел его видеть. Аль-Хайтам так и остался стоять в ступоре перед этой треклятой дверью, пока голова не закружилась; пришлось облокотиться на стенку. Он увёл стеклянный взгляд к потолку больницы. Подросток действительно хотел стать для друга... особенным. Хотел чувствовать, что ему дозволено больше, чем другим людям, хотел иметь привилегии, подтверждающие его значимость, хотел быть не просто рядовым знакомым, а близким. Самым близким. Тем, кому Кавех откроет свою израненную душу и позволит залечить её. Но он не позволил и, вероятно, больше не позволит никогда. Светловолосый сорвался просто потому что устал. И Хайтаму страшно, до ужаса страшно представить, сколько боли он доставил ему, раз довёл до такого состояния.       «Думай о чувствах других людей перед тем, как что-то делать»;       «Покровский, ты чуть до слёз её не довёл своими выходками!»;       ...И сколько раз он слышал подобное? Много. Первая фраза от матери въелась в самую подкорку сознания и медленно травила каждый раз, когда Хайтам вспоминал о ней. К глазам подступили слёзы, и юноша прикусил губу. Вот почаще бы об этом и вспоминал. Ему даже казалось, что он задумывается о чувствах близких чаще, чем о своих собственных... Но, видимо, только казалось? О Кавехе он точно беспокоился недостаточно. Когда-нибудь этот конченый характер обязательно его погубит.       — Котёнок, ты к Кавеху?       Аль-Хайтам дёрнулся как ошпаренный. Он больно закусил губу и шмыгнул носом, прежде чем поднял взгляд — перед ним стояла обеспокоенная медсестра Кавеха.       — А...? Ну... почти. Я, наоборот, от него. — Ногти впились в ладонь, и подросток еле выдавил подобие улыбки. Получилось из рук вон плохо.       — У тебя всё хорошо?       — Да, не переживайте. Я уже ухожу. — Юноша опустил голову и нервно пошагал вперёд, как его вдруг окликнули:       — Мальчик, подожди! Как тебя зовут?       Он обернулся назад, с удивлением смотря на женщину. Не станет ли она говорить Кавеху о нём...?       — Аль-Хайтам. — Поправив рюкзак, он теперь уже точно отправился к выходу.