Открытый финал

      Аве́рсия — сильное негативное отношение, отвращение к сексу или сексуальной активности.                                       *   *   *       Две фигуры стояли в темноте, едва различимые в тусклом свете, проникающем из приоткрытой двери коридора. Атмосфера была действительно интимной и, возможно, даже романтической, если бы не бушующая буря эмоций, что произошла пару минут назад. Аль-Хайтам всё ещё не мог до конца осознать, что впервые бросили его, расстались не по его инициативе. Это ужасно било по самооценке, но подросток понимал, что заслужил это. А ведь правда, он стал игнорировать проблемы Нилу, забывать о том, что она тоже человек и ей тоже надо уделять внимание. Какой тогда из него борец за справедливость, если даже собственную девушку он загнал в бездну отчаяния? И всё ради себя, своих чувств, своей странной привязанности к «другу по работе». Самому обычному другу, как казалось. Но почему-то ради этого самого «обычного друга» он готов был унизиться, встать на колени, признать свою слабость — лишь бы его не бросили. Не перед девушкой, а перед другом. Сердце разрывали противоречивые чувства, и всё нутро кричало, что это обман. Что Кавех всё же далеко не простой коллега. Но думать об этом после произошедшего было стыдно до ужаса и ощущалось как ужасная измена. Хайтам чувствовал, что ему противно от самого себя. И единственное утешение было — держать в объятиях человека, который всё-таки не сорвался и принял его, хотя и узнал горькую правду его мотивов.       — Давай, пойдём уже? — тишину разорвал неуверенный вопрос Кавеха. — Если Фурина или кто-нибудь ещё увидит нас здесь, возникнут вопросы.       — Да-да, конечно… — Аль-Хайтам неловко выпустил светловолосого из полуобъятий и разгладил свою помятую одежду. — К слову, с Фуриной я поговорю об этом, хотя будет непросто… И попрошу её тебя тоже не досаждать, — парень поднял взгляд. Кавех как-то подозрительно быстро очутился у выхода. — Ты куда?..       — Я не ухожу от тебя, но сейчас мне важно какое-то время с тобой не видеться, чтобы всё обдумать, — тихо ответил вижуал. — Главное — не переживай, я надеюсь, на наши взаимоотношения это не сильно повлияет. В любом случае нам обоим стоит прийти в себя после случившегося.       — А, хорошо… Береги себя и не позволяй фанатам слишком сильно приставать! — Хайтам попытался скрыть переживания за усмешкой.       Он и не думал, что вскоре его ждут испытания пострашнее диалога с любопытной Фуриной, которая хотела знать все подробности расставания, и небольшой паузы в общении с Кавехом. Он даже не думал, что вскоре его и так пошатнувшуюся самооценку окончательно разобьёт вдребезги иная ситуация. Он хотел лишь успокоиться, проанализировать всё на холодный рассудок (что получалось гораздо лучше, чем на эмоциях), осознать свою странную привязанность к Кавеху и извиниться перед Нилу в нормальной обстановке. Он был в шаге от того, чтобы обдумать свою проблему, не пряча её за маской благих принципов и очередной лжи самому себе, чтобы найти в себе смелость на это. Но через два дня все эти мысли ушли на второй план по сравнению с тем, что произошло и окончательно доломало его.                                       *   *   *       Проходила очередная рядовая брендовая фотосессия у Аль-Хайтама под полным присмотром и контролем Дотторе, что, по своей сути, была чересчур похожа на многочисленные предыдущие с момента подписания контракта. Отличалась она только тем, что мысли подростка, обычно во время съёмки сосредоточенные на работе, витали где-то в облаках самокопания и дебрях философии — проще говоря, осознанием происходящего в его жизни хаоса накануне. Небольшая уединённая площадка была освещена только в местах съёмки, и высокие прожекторы охватывали каждый изгиб модели, передавая утончённость и красоту не только тела, но и задумчивого лица, на котором читался ясный взор и спокойные черты, но с не полностью расслабленными мускулами.       Была какая-то ненавязчивая тема съёмки для какого-то журнала высокой моды; Аль-Хайтам насчитывал уже четвёртый свой поменявшийся образ, который так или иначе показывал целую линейку новой коллекции. Там были и какие-то дерзкие луки, и более классические — в общем, как говорится, всё, чего душе угодно… Взгляд сероволосого между тем падал на стилиста и гримёра, напряжённо, но уверенно стоявших поодаль, готовых в случае чего сразу же прибежать и забрать модель на смену ещё одного образа. Несколько операторов то и дело переставляли камеры, брали другой ракурс, создавая всё больше снимков на выбор. Но даже за эту долю секунды управляющий не сводил с него глаз.       «Идеальный объект», — можно было прочитать в пристальном и словно режущем по душе взгляде Дотторе, но явно не Аль-Хайтаму, который испытывал лишь какую-то смесь скорее отрицательных чувств — от сомнений до какого-то дискомфорта, от которого хотелось поёжиться или убежать. Но в таких ситуациях моделям не привыкать к подобному вниманию со стороны начальства, ведь это, наверное, естественно?.. К сожалению, Хайтаму не свойственно было мириться с этой реальностью, но попытки укрыться от кроваво-красных глаз управляющего совершенно не удавались. Не успел он вновь сильно погрузиться в мысли, чтобы отчасти скрыться от бесконечного ощущения сталкинга, как громко щёлкнула последняя вспышка.       — На сегодня хватит. Пожалуй, мы достаточно отсняли, — эхом прозвучал бархатистый голос Дотторе, словно медленно стекающий яд, что совершенно не успокаивало, а наоборот заставляло на секунду отвести взгляд и приложить максимальные усилия, чтобы выглядеть ещё более уверенным в моменте и не дать слабины в своей моральной защите, которая к концу съёмок уже начала сдавать. — Я очень доволен тобой сегодня, Аль-Хайтам, можешь быть свободен, — прозвучало менее громко, с лёгкой ухмылкой, когда оставшийся стафф почти собрал всё оборудование и стал удаляться. Аль-Хайтам же кивнул на слова управляющего и натянул вежливую улыбку, тут же оборачиваясь в другую сторону и направляясь в гримёрку, где лежали все его вещи.       Стоило ему войти в комнату, как чувство дискомфорта немного отступило. Теперь же можно было немного расслабиться и потихоньку начать переодеваться, попутно проверяя, не написал ли ему кто-нибудь. Листая экран телефона и стоя в свободной футболке и каких-то неудобных брюках от последнего образа, в котором пришлось находиться где-то полчаса, а то и больше, он и внимания никакого не обратил на открытый выход обратно на съёмочную площадку, ведь все должны были её покинуть. Но в какой-то момент сероволосый почувствовал то, чего в последнюю очередь хотел ощутить прямо сейчас на себе, — чей-то взгляд… нет, не чей-то — именно его взгляд, управляющего. Хотя, пока тревога нарастала, парень пытался отогнать себя от этой мысли. Ведь это совершенно непрофессионально, и нет смысла долго присутствовать Дотторе в помещении после очередной успешной съёмки. Скорее всего, это омерзительное чувство сомнения, перемешанное с уже сильнее нарастающей интуитивной тревогой, — лишь обычное заблуждение. Наверняка это просто гримёрша забыла что-то забрать. Но сомнения в кои-то веки сподвигли немного спотевшими и дрожащими руками включить камеру на телефоне и быстро сунуть его в карман брюк — на всякий случай.       Как только подросток стал оборачиваться, чтобы убедиться в последнем, фигура повыше бесшумным шагом предстала сзади него, чересчур близко, явно не соблюдая никакой субординации и тревожа личное пространство подростка. Тяжёлая рука тут же легла на его левое плечо, по-хозяйски сжимая и немного подталкивая назад, заставляя Аль-Хайтама в полуобороте стоять лицом к управляющему.       — Вы хотели ещё что-то сказа… — начал было парень, попутно пытаясь не поддаваться внутреннему голосу, который только и подтверждал все эти смешанные сомнения, словно дравшие длинными когтями его изнутри, как тут рука Дотторе аккуратно скользнула вверх, где большой палец мимолётно задел ключицу, оглаживая её, а после переключился на кадык, сжимая его шею и ощущая, как медленно и тягуче Аль-Хайтам проглатывает оставшуюся часть недосказанного вопроса, не находя больше ни слов, ни действий на данный момент. Ступор охватил его тело; сердцебиение так сильно повысилось, что ничего, кроме стука в ушах, не было слышно. Перед глазами стоял образ управляющего — его надменная ухмылка и красные глаза, внимательно наблюдавшие за действиями своей же руки, которая в этот же момент схватила младшего за подбородок и легко вздёрнула, а взгляд этих до ужаса пугающих глаз пристально и чересчур близко всматривался в глаза напротив.       — Аль-Хайтам, ты и вправду так слаб и… превосходен, — протянул Дотторе в каком-то извращённом восхищении, ближе прежнего располагаясь своим лицом к чужому. — Настоящее произведение искусства. — Ухмылка расширилась, его выражение лица только и показывало, как же он насмехается над тем, какой Хайтам, обычно не терпящий неподобающее отношение ни к себе, ни к окружающим, борец за справедливость, сейчас же — жалкий и бездействующий, не ощущающий ничего, кроме всепоглощающего ужаса, от которого так и хотелось исчезнуть и забыть о своём существовании навсегда. Осознание происходящего так сильно било тревогой, а отвращение к самому себе нарастало с каждой секундой. Обстоятельства брали верх, и тут же промелькали мысли лишь о том, что это он сам во всём виноват: нарвался, спровоцировал, ошибся.       Тем временем Дотторе сильнее сжал щёки Аль-Хайтама; пальцы крепкой руки уж чересчур больно впивались в нежную кожу лица, оставляя красные следы, а то и синяки на местах чрезмерного давления.       — Чего это ты замолчал вдруг так внезапно? Язык проглотил? — Аль-Хайтаму резко стало так тошно от того, как же чётко он улавливал каждое произнесённое слово мужчины, который так близко находился к нему, что каждый ощутимый выдох из его уст ощущался каким-то пропитанным ядом и отвратительной насмешкой, плевком чуть ли не в саму душу. — Или думаешь о своём Кавехе, которого ты так тщетно пытаешься «спасти» день изо дня, вырвать из рук «злого начальства», хотя даже себе не можешь помочь? Аль-Хайтам, ты так жалок, но именно это меня привлекает больше всего. Мне так нравится… Это словно пищевая цепочка. Ты — кролик, оберегающий прекрасный цветок от лап остальных зверей, что могут его затоптать, даже не разглядев, но не видящий, что зверь поопаснее стоит прямо за твоей спиной. И цель его — вовсе не банальный цветок…       Стоило Дотторе закончить предложение, как буквально в ту же секунду в его самодовольную садистскую улыбку прилетел кулак, от неожиданности которого управляющий тут же отшатнулся и схватился за нижнюю часть лица, на котором уже светилась скорчившаяся гримаса с разбитой и истекающей кровью губой.       В ушах Аль-Хайтама с новым рвением лишь слышался стук бешеного ритма его сердца; даже не слышно было перехватившегося от адреналина дыхания, которое он и не пытался успокоить, ощущая нужду лишь как можно скорее уйти из этого места, подальше от этого человека, посмевшего упомянуть его имя. Будучи уже на выходе, осознание от собственного же действия совместно с никуда не ушедшим отвращением и ненавистью к себе быстро настигло всё его тело и разум, словно окатившее ледяной водой ведро. Влага предательски собиралась в уголках глаз, и было понятно лишь одно — насколько сильно сковывали терзающие душу чувства всего его, что было практически невозможно это проконтролировать и просто отмахнуться. Невозможно было терпеть. Хотелось убежать, скрыться, исчезнуть из мира… И чтобы больше никто не видел его: грязного, порочного и такого осквернённого.                                       *   *   *       А для Кавеха эти дни прошли как обычно. Быть может, он уже привык к постоянным эмоциональным качелям рядом с Хайтамом?.. Наверное, только поэтому ему удалось пережить последнюю ситуацию относительно без истерик и внутренних загонов. Парень решил сосредоточиться на себе и не думать об отношениях друга с его бывшей девушкой. Нельзя туда лезть: если накрутить себя ещё больше — толку нет. Аль-Хайтам и так сейчас на грани, а ещё и из-за него будет переживать?.. Нет, пока лучше сделать вид, что ничего не было, и уйти в тень, тем более что друг попросил дать ему самому с этим разобраться. Так Кавех и сделал.       И, наверное, они бы ещё несколько дней не пересекались, к тому же у светловолосого эти дни были нерабочими, если бы он не пришёл в агентство забрать пару вещей. Каково же было удивление Кавеха, когда он спокойно шёл по коридору, но тут парня остановил буквально врезавшийся в него Хайтам. Мимолётом вижуал разглядел выражение лица подростка — и это вызвало огромную тревогу. Никогда ещё Кавех не видел друга в таком состоянии… Макияж смазался, взгляд — злой, презрительный и полный ужаса. Губы поджаты.       — …Прости, — не глядя на него, быстро произнёс Аль-Хайтам и уже резко развернулся было, чтобы уйти, но его остановило мягкое, но одновременно решительное прикосновение холодных пальцев, особенно резко теперь ощущающихся на его запястье. Это заставило юношу передёрнуться, но взгляд — поднять.       — Хайтам… — осторожно начал блондин. — Я не буду давить, если у тебя что-то случилось. Но думаю, тебе необходимо сейчас успокоиться — и желательно не на глазах у начальства. Пойдём ко мне?       Подросток застыл, не в силах больше смотреть на объект своего бесконечного восхищения: такой чистый и непорочный, в отличие от него самого… Не хотелось пачкать его даже взглядом, голосом, случайным прикосновением… Всё нутро продолжало кричать о желании исчезнуть, но как он мог отказать?.. Отказать Кавеху, его Кавеху, когда помощь действительно была нужна? Если отбросить эмоции и хотя бы немного подумать головой, придёт осознание: никто не должен видеть его таким. А если Хайтам и дальше продолжит бесцельно слоняться по коридорам агентства, обязательно встретит уже не только Дотторе, но ещё и Аякса. Если они объединятся… Даже мысль об этом приносит ужас и отвращение.       — …Ладно, — дрожащим голосом, с трудом подавляя истерику, ответил Аль-Хайтам. — Только обещай ни о чём не спрашивать… Для меня нет ничего дороже, чем твоё мнение обо мне, ничем не опороченное настолько сильно.       «Что же ты натворил, Аль-Хайтам…» — мимолётом пронеслось в голове у Кавеха. Однако вслух он ничего не сказал, только кивнул, провожая подростка дальше по коридору и загораживая собой от случайных взглядов коллег и стаффа.       Как только блондин открыл дверь в свою гримёрку, Хайтам буквально влетел в неё и чуть ли не забился в дальний угол как перепуганный котёнок. Он сел на диван у дальней стены и поджал под себя ноги, пытаясь унять дрожь. Поза до боли знакомая самому Кавеху и означающая выражение крайнего эмоционального надрыва и отчаяния. И это действительно произошло с Аль-Хайтамом? С Хайтамом, который почти никогда не терял самообладания и всегда оставался спокоен, даже в кризисы не теряя здравого рассудка?.. Это точно он, точно его Аль-Хайтам?.. Кавех медленно, чтобы не спугнуть, подошёл ближе и присел на противоположный край дивана. Подросток даже не взглянул на него. Хотелось поддержать, но вижуал совершенно не понимал, как, ведь причины он не знал. Не найдя ничего лучше, он осторожно спросил:       — Я могу тебе чем-то помочь?..       — Минджэ, я… — Хайтам резко стёр с лица слёзы. — …Я теперь не заслуживаю даже находиться рядом с тобой. Не то что принять твою помощь.       — Но почему?.. — не выдержал Кавех, забыв об обещании не задавать вопросов.       Надо было сдерживаться, но сил уже не было. Сердце разрывалось на части от нежелания молчать, врать в лицо человеку, перед которым всё ещё хотелось сохранить остатки своего достоинства… Но в чём оно измеряется — в горькой правде или сладкой лжи? Это вылилось неконтролируемым потоком: слёзы вперемешку со сбитыми отголосками фраз.       — Дотторе… он… Была самая обычная съёмка, я и подумать не мог… что он… Он сделает это… Это мерзко!.. Ужасно… И отвратительно… Но хуже всего то… — Хайтам судорожно вздохнул, тут же пожалев о том, что сказал, но остановиться не мог, не в силах обуздать внутреннего, глубоко травмированного ребёнка. — Хуже всего то, что теперь я грязный… Именно я! Я спровоцировал его своим грёбаным дерзким видом!       Кавех смотрел на него с выражением немого ужаса на лице. В глазах светловолосого читалось всё: от жалости до недоверия, что ранило даже больнее домогательств. Теперь Кавех разочаруется в нём. Либо не поверит, а если и поверит, то больше никогда не подпустит к себе близко такого человека, как Хайтам… Он сам себе копает яму всё глубже и глубже, и уже никогда не сможет выбраться… Эти мысли пожирали остатки здравого рассудка, словно паразиты. В голове застряло одно лишь слово: «презрение». Теперь его все будут презирать, но он сам будет презирать себя гораздо сильнее остальных… Аль-Хайтам резко вскочил, судорожно сцепив руки в замок.       — Хотя ладно, забей, ха-ха… — плечи предательски дрожали, но парень попытался скрыть это за нервным смехом. — Это всё бред, не стоящий твоего внимания… Только моя проблема и только моя вина. Я пойду, прости за беспокойство, — быстро произнёс Хайтам, глядя в пол. Но тут послышался лёгкий шорох, и нежные руки обвили его в объятиях и прижали к себе, заставляя вновь окаменеть. Но ужасно мерзкого желания отстраниться не появилось: наоборот, даже зная, что ему это не позволено, Аль-Хайтам инстинктивно прижался к Кавеху в ответ. Это был первый раз, когда объятия произошли по инициативе светловолосого.       — Ты не виноват, — тихо, но твёрдо произнёс Кавех. — Ты ни в чём не виноват. Это не твоя ошибка, а его. Но об этом надо молчать. Слышишь, Хаи? — светловолосый взял друга за лицо, но мягко, в отличие от его управляющего — без малейшего намёка на желание «обладать». Нет, это прикосновение было полно заботы и искренности, и, как ни крути, Хайтам это почувствовал. — Молчать, не чтобы помиловать его репутацию, а чтобы не уничтожить свою. Аякс без раздумий уволит тебя, если узнает, что об этом в курсе кто-нибудь ещё, кроме нас с тобой. Мне он доверяет, и я попробую с ним поговорить в случае чего, но и тебе надо быть…       — Нет, Минджэ! — Аль-Хайтам сбросил его руки и отшатнулся. — Я теперь не могу молчать! Если уж я тону, то пусть мы с ним умрём вместе! Я не позволю ему жить спокойно после того, что он со мной сделал! У меня есть запись видео на телефоне, интуитивно я чувствовал, что надо включить камеру, и интуиция меня не подвела. Я выложу это в сеть, пусть люди знают! Может, я теперь мерзкий и грязный, но и он не лучше!       — Хайтам, подожди… — Кавех с ужасом посмотрел на него. — Не делай этого, прошу…       — Ты воспитан в среде умалчивания ради безупречной репутации, и я тебя не виню. Но я не такой.       Их спор прервала дверь, что резко открылась. В гримёрку вошёл Аякс, фигура его олицетворяла только одно — крайнюю злость. За ним виднелся силуэт с бирюзовыми волосами, что держал чёрный платок у своих губ, с которых не сходила презрительная усмешка. Аль-Хайтам вздрогнул и вцепился Кавеху в руку. Вижуал, недолго думая, встал перед ним, закрывая собой от натиска разгневанного начальства. Аякс надвигался словно грозовая туча, не предвещавшая ничего хорошего. Он встал почти вплотную к парням, в отличие от Дотторе, что аккуратно прикрыл дверь и остался стоять, прислонившись к ней спиной.       — Так и знал. Кавех, отойди от него… — вкрадчиво произнёс гендиректор. — Дай нам тет-а-тет побеседовать с неблагодарным подонком, который решил, что смеет поднять руку на своё начальство.       — Директор, вы всё неправильно поняли… — судорожно произнёс блондин. — Ситуация другая…       — Какая же «другая»? — Дотторе прищурился. Кавех бросил на него быстрый, но злой взгляд. — Аль-Хайтам стал требовать от меня смены концепта фотосессии на более вызывающий, а когда я отказался — вмазал мне по лицу. Я не ответил только потому, что он значительно меня слабее и моё достоинство не позволяет мне поднимать руку на подчинённых. Чего не скажешь про этого молодого человека.       — ЧТО ЗА БРЕД ТЫ НЕСЁШЬ, ЗАВАЛИСЬ! — Аль-Хайтам, не выдержав, ринулся вперёд, но Кавех успел схватить его, не дав шагнуть и двух раз. — Кавех, отпусти меня!       Дотторе вновь усмехнулся.       — Аль-Хайтам, ты уволен, — отчеканил Аякс.       — Ну и ебитесь вы в рот! Люди все равно об этом узнают! Кавех, блядь, хватит меня держать! — Хайтам, воспользовавшись тем, что вижуал ослабил хватку, вырвался, но через мгновение обнаружил, что телефона в кармане нет.       Светловолосый молниеносно навёл на лицо друга FaceID, и когда мобильник разблокировался, зашёл в галерею и кликнул на первое попавшееся видео. Послышались знакомые голоса, и шум в кабинете стих. Все замерли: дрожащий от ужаса и злости Аль-Хайтам, холодный Аякс, Дотторе, с лица которого медленно сходила ухмылка, и Кавех, решительно державший в руке телефон как победоносное знамя. На парня нахлынуло чувство дежавю…