Открытый финал

      Пертурба́ция — резкое изменение, внезапное осложнение.                                      *   *   *       Бродя то по ярко освещённым проспектам, то по менее оживлённым улицам, Аль-Хайтам старался тянуть время как можно дольше — не хотелось возвращаться домой от слова совсем, отвечать на какие-то дежурные вопросы от матери, а увидеть отца после столь трудного и по-своему насыщенного дня — и подавно. Солнце уже давно село за горизонт; ночной прохладный ветер немного отрезвлял полную мыслями голову, которые то и дело заставляли сильно нахмуриться или поёжиться от дискомфорта. Воспоминания всё прокручивались по несколько раз, без каких-либо заключительных выводов — было невыносимо думать об этом. Перед глазами снова и снова всплывали знакомые лица, которые травмировали разум, не позволяя и на долю секунды расслабиться.       Время шло, хоть и незаметно. Сомнения подкрадывались и тяжёлой ношей ложились на душу, сковывали грудную клетку и не давали даже спокойно вдохнуть. Аль-Хайтам остановился перевести дух и стал вглядываться куда-то вдаль — на плохо освещённую и пустую аллею, которая была редкостью даже для ночной Москвы и на которую он случайно забрёл, поглощённый мыслями. Эхом с дороги доносились звуки движущихся машин и ещё не уснувшего района, потому у тишины не было возможности чересчур сильно давить на уши.       Внезапно раздался достаточно громкий телефонный звонок, настолько, что сероволосый дёрнулся, явно не ожидая такого резкого звука. В такой поздний час он ожидал разве что звонка от матери — и то с малой вероятностью: она поглощена работой… Но стоило ему взглянуть на имя контакта, он тут же взял трубку.       — Привет, Хаи. Я с новостями, — менее радостно, чем обычно, прозвучал голос Фурины. — Чтобы опубликовать статью, нужно согласие родителей. Поэтому, не мог бы ты… — тут её мысль как-то неловко запнулась.       — А, Рин, привет, — в голосе Аль-Хайтама отчётливо послышалась усталость. — Хорошо, я понял. Я поговорю с мамой… спасибо ещё раз.       — Да, конечно, обращайся. А, и ещё… завтра приезжай с ней, хорошо?       — Хорошо, увидимся.       — До встречи.       Стоило ему первым сбросить звонок, как пальцы по памяти набирали уже другой номер… Долгие гудки тянулись, пока не раздался уже другой, но родной голос взрослой женщины.       — Сына, что такое? Ты где?       — Привет, мам. А папа дома? — игнорируя её вопрос, сказал юноша.       — Нет, — она устало вздохнула, — его не было дома целый день. А что?       — Не, ничего. Скоро буду.       Линия оборвалась так же, как и предыдущая, оставляя после себя лишь снова накатившую неприятную тишину и уставшее от переживаний сердце. Путь домой прошёл быстрее, чем предыдущие блуждания, и уже через двадцать минут Аль-Хайтам был у порога своего дома, который встречал горящим тёплым светом в прихожей. Аккуратно сложив свою обувь в углу, он прошёл вглубь квартиры, замечая какую-то нерасторопную возню на кухне.       — Мам, я дома.       — Сынок, всё хорошо? — с коротким выжиданием она взглянула на его фигуру, что замерла на входе в кухню. И пронзительный взгляд матери скользнул по нахмуренным бровям и подрагивающим рукам Аль-Хайтама.       — Ну… ты же, наверное, знаешь о всяких там скандалах в сфере моделинга… — начал было он, тут же отводя глаза.       — М? — мать слегка поджала губы. — Что-то случилось?       — Да… просто, — говорить об этом получалось с невероятным трудом, голос задрожал, а руки непроизвольно то сжимались, то хватались за что-либо поблизости; нервы снова были на пределе, а стыд и отвращение с новыми силами нахлынули на него. Утешало только то, что это было необходимостью ради праведной мести. — Я бы хотел рассказать кое-что, что… случилось сегодня со мной на работе, — на миг он поднял взгляд и увидел какое-то усталое беспокойство в глазах матери, которая лишь молчала и напряжённо, но выжидающе смотрела на него в ответ. — Я… испытал на себе домогательство, — получилось произнести, но с очень нервным выдохом; к горлу подступил ком, но ни в коем случае нельзя было прямо сейчас взять и разрыдаться, — со стороны начальства… ну то есть главы московского филиала крупного бренда, с которым я недавно подписал контракт.       — Что ты сказал? До тебя…?       — Да, мам, не заставляй меня повторяться, — вышло как-то громче обычного и очень резко.       — Хайтам. Я же надеюсь, ты уволился оттуда? — голос матери, ранее ровный и спокойный, сорвался на фальцет.       — Что? Нет… я не собираюсь оттуда увольняться.       — В смысле не собираешься? — она встала и подошла ближе к нему. — Ты собираешься молчать и дальше терпеть такое отношение к себе?!       — Подожди… — он вздохнул, пытаясь привести в порядок мысли. — Конечно, я не собираюсь молчать. У меня есть весомые доказательства этого… инцидента, — он как-то неловко шмыгнул, но всё же уверенно поднял голову. — Я собираюсь вынести это на всеобщее обозрение с помощью родителей моей подруги, они хорошие журналисты. Чтобы все узнали о том, какой он на самом деле человек… Но для этого нужно согласие родителей, ведь я несовершеннолетний… — стоило подростку закончить основную мысль, как повисло молчание.       — …Хорошо, что нужно подписать? — недолго думая, согласилась мать.       — Пока ничего не нужно делать… завтра надо будет нам с тобой подъехать к Фурине домой.       — Тогда поедем… — не успела она закончить предложение, как Аль-Хайтам тут же удалился из поля зрения в свою комнату, явно показывая своё нежелание в который раз продолжать неприятный диалог, который заставлял в очередной раз проживать заново все те моменты.                                      *   *   *       Почти всю ночь Аль-Хайтам ворочался с одного бока на другой, пытался занять мысли чем-нибудь иным, отвлечься в конце концов, но ничего не помогало: тревога ощущалась так сильно, что пару раз вырывались какие-то рваные вздохи, которые приходилось максимально заглушать, сжимая лицо ладонями. Чужие грубые прикосновения до сих пор в памяти обжигали кожу — это было так невыносимо и омерзительно, что хотелось что-то сделать с собой, лишь бы больше не чувствовать и не помнить.       «Завтра… всё должно закончиться…» — но не утешало, ведь это никогда больше не покинет ни его тело, ни разум, и ужас от этого осознания сжимал всю его душу вплоть до самого утра. Но всё же грела одна единственная мысль: Кавех на его стороне.       С ними же всё будет хорошо?..                                      *   *   *       На следующее утро путь до дома Фурины прошел в молчании и некотором тумане — неотдохнувший мозг и тяжелые веки, которые еле разлипались, давали о себе знать, но самообладания Аль-Хайтам не терял и уже у входа поспешил позвонить в звоночек у двери, опираясь о ближайшую стену. Мать же ничего не говорила, потому что знала, что в таком состоянии сына лучше не трогать.       Фурина открыла дверь, вновь представ перед ним. Выражение лица подруги выглядело иначе, совсем нетипично для нее, — нахмуренные брови, обеспокоенный взгляд, в котором виднелась какая-то нота сострадания и который очень внимательно всматривался в зеленые глаза напротив.       — Привет, Хаи, вы как раз вовремя. О, и здравствуйте, — она тут же отступила от порога дома, приглашая их внутрь.       — Привет. — Хайтам поприветствовал и кротко кивнул недалеко стоящей матери.       Фурина отвела их в гостиную, в которой уже были ее родители, пребывающие в напряженном ожидании от предстоящего разговора.       — Здравствуйте, — начал было уставшим голосом Хайтам, но его тут же перебили.       — Нам очень жаль, что такое случилось с вашим сыном, — вздохнула мать Фурины и отодвинула стул для Эллы. — Мы сделаем все, что от нас требуется, главное — вам нужно подписать согласие на предоставление нам персональных данных. Секунду… — она достала аккуратно вложенные документы из папки и вручила их вместе с ручкой напротив сидящей женщине. — Вот тут и… тут оставьте свою подпись, можете ознакомиться с содержанием.       Та без слов кивнула и принялась взглядом пробегать по основным моментам в документе. Прошла еще минута напряжённого, но уже приевшегося к сознанию молчания; Хайтам с Фуриной лишь переглянулись, не имея никакого желания перебивать взрослых.       — Так, ну… больше от нас ничего не требуется? — как-то резко бросила Элла в тишину комнаты.       — Нет, больше ничего. Спасибо, что не оставили это без внимания.       …Вечером того же дня Аль-Хайтам лежал у себя в кровати и благодарил вселенную за свой сегодняшний прогул, ведь он бы точно не вынес присутствия в агентстве: любая мысль об этом бросала в дрожь и какое-то нездоровое волнение, от которого хотелось лишь больше зарыться в скомканную постель.       Он листал новостные паблики, в надежде вчитываясь в каждый попадавшийся громкий заголовок: мало ли, вдруг заметит что-то до ужаса знакомое… Время все шло, как тут перед глазами промелькнуло название до боли знакомого бренда. Палец замер на скроллинге, а внутри все неприятно и леденяще замерло. Было не сдвинуться, ладони снова вспотели, руки стало активно потряхивать, а телефон все норовился выпасть из них. Спустя считанные секунды он пришел в себя и заставил нажать на нужную гиперссылку «читать подробнее», чтобы уже поближе ознакомиться со статьей. Она не была написана в мельчайших и ненужных подробностях, но очень правильно сформулирована так, что какой-то неизвестный страх стал отступать, заполняя сердце долгожданным намеком на удовлетворение. На некоторых предложениях взгляд останавливался по нескольку раз, пытаясь то ли себя успокоить, то ли поверить в написанное, ведь со стороны все выглядело иначе. В конце концов он нашел свои контактные данные и уже с большей легкостью репостнул эту статью к себе на страницу.                                      *   *   *       «Пятнадцать… Двадцать… Двадцать пять…» — пронёсся отчет минут в мыслях Кавеха, когда он поднял взгляд с громкого заголовка статьи.       «Шестнадцатилетний юноша подвергся домогательствам со стороны начальства?! Вся правда о закулисье модельной индустрии…»       «Двадцать шесть… Двадцать семь… Двадцать восемь…»       «Двадцать девять… Тридцать…»       Долго же директор бездействует. Блондин вновь сидел на диване в комнате отдыха, поджав под себя ноги и пытаясь не волноваться. Он всё сделал правильно. Если бы это не огласили, Аль-Хайтам… Страшно даже подумать, что с ним могло случиться, если бы Кавех вовремя не признал свою ошибку. Но всё же… Он испортил репутацию агентства. Если Хайтам сделал это невольно, то Кавех — вполне осознанно. И должен понести наказание. Пусть он и ужасно поступил по отношению к директору, зато смог хоть немного отплатить другу за его постоянную заботу. Только вот почему Аякс, что всегда реагировал на любые происшествия молниеносно, теперь молчит… Он точно на работе, и скоро у них должна быть фотосессия...       Ощущение, что весь хрупкий мир агентства замер…       Однако, словно в опровержение этих мыслей, на тридцать шестой минуте раздался стук в дверь, и в комнату заглянула взволнованная стафф. Неужели и они уже всё увидели?.. Что ж, наверное, хорошо, раз этого и хотел Хайтам.       — Кавех, вас директор вызывает к себе, — произнесла она.       Вижуал глубоко вздохнул, собираясь с силами.       — Иду.       ..И вот Кавех со всей возможной для него решительностью зашёл в знакомый кабинет; звуки шагов тут же заглушил мягкий ковер. Директор стоял у окна, даже не обернувшись на него. Казалось, сейчас даже ведущая модель ему глубоко безразлична, но гнетущая атмосфера помещения говорила об обратном. Светловолосый прикрыл дверь и приобнял себя рукой. Волнение всё же присутствовало — и ещё какое. Сейчас на него начнут кричать, а может быть, и уволят… Надо быть готовым ко всему. Однако этот принцип лёгок только на словах. Загоняя себя всё дальше в пучину переживаний и самообмана, Кавех не заметил, как Аякс медленно развернулся и внимательно посмотрел на него. Выжидающе.       — Простите, директор… Я поступил ужасно безответственно, но я должен вам всё объяснить! — опомнившись, на автомате произнёс парень.       — Тихо. Мне не нужны твои объяснения, и так всё предельно ясно, — резко прервал его Аякс, но, заметив у себя повышенный тон, стал говорить тише. — Не поверишь, Кавех, но я тебя прощаю. Забудем о твоём предательстве.       Блондин замер, не веря услышанному. Слова директора были как гром среди ясного неба. Чего чего, а такого он точно не ждал и к такому не готовился.       — В смысле?..       — В прямом, — мужчина усмехнулся, прислонившись спиной к панорамным окнам. — Знаешь, я тут подумал… Интересная всё-таки ситуация произошла с Аль-Хайтамом. Она заставила меня пересмотреть свои убеждения. — Он бросил взгляд на ноутбук, пробегаясь глазами по уже знакомому Кавеху тексту. — Я всегда думал, что сохранение безупречной репутации — ключ к успеху. Но этот мир уже давно прогнил. Ему нужен хайп. Грязный хайп, чтобы что-то выстрелило. Уже в первые минуты после выхода этой статьи на имя твоего друга поступили десятки предложений о сотрудничестве, а просмотры на его портфолио достигли невероятного количества. Ты ведь рад за него?       Кавех не ответил, лишь крепче сжал рукав кофты, что невольно нервно теребил.       — Иногда случаются неоправданные стратегии… Я признаю, что ошибся, — спокойно продолжил Аякс. — Перейдём к тебе. Мы с тобой положили невероятно много усилий, чтобы добиться твоей популярности, я этого не отрицаю. Я прекрасно понимаю, сколько ты поставил на кон своей карьеры, и ценю в тебе эту жертвенность. Но всё же… Это была неудачная инвестиция.       — Что? — глаза парня расширились, его показная уверенность окончательно сошла на нет.       — Почему ты так удивлён? Кавех, дорогой, в жизни бывают и взлёты, и падения — это абсолютно нормально. Я доволен тем, что мы имеем сейчас, но зачем отказываться от большего? Ты — идеал, воплощение совершенства и безупречности, который каждую съёмку скрывает болезненную правду, — директор прищурился. — Теперь мы перестанем скрывать. Официально заявим о твоей болезни, будем снимать тебя в кислородной маске, ты больше не будешь мучаться. Ты станешь для людей не просто живой куклой, а символом ежедневной борьбы. Такой концепции мир высокой моды ещё не встречал — это порвёт все шаблоны и принесёт огромную популярность! — взгляд мужчины загорелся. — Больше никакой лжи и никаких жертв. Ты согласен?       Сознание пронзила ужасная, отвратительная стрела с ядом на конце. Слова директора эхом зазвенели в ушах, не давая до конца вникнуть в их смысл.       «Ты — неудачная инвестиция.»       «Все твои усилия были напрасны.»       «Ты больше не будешь скрывать то, что ненавидишь в себе больше всего — свою слабость.»       «Это всё бессмысленно, ты ничего из себя не представляешь. Просто никчёмная пустышка, что лишь доказывает, что настоящих успехов ты так и не обрёл по своей заслуге...»                                      *   *   *       Примерно полтора года назад.       Первый день в «RoyalModel ENTERTAINMENT» был похож на попадание в другой мир. После стерильной и выцветшей безысходности больничных коридоров Кавеха оглушили какофония голосов, щелчки камер и громкая музыка в зонах отдыха. Воздух был насыщенным запахом лака для волос, парфюма и чего-то нового, незнакомого — предвкушения чего-то особенного, который щекотал ноздри и вызывал лёгкое головокружение.       Парня усадили перед огромным, ослепительно ярким зеркалом. Визажист без лишних слов протерла его лицо тоником. Кавех невольно вздрогнул от прикосновения чужих пальцев. Он слишком долго избегал любого физического контакта, помимо медицинского, а теперь его лицо, его кожа — бледная, почти прозрачная, с синеватыми прожилками у висков — стала общественным достоянием. Он видел в зеркале свое испуганное отражение: прищуренные от яркого света глаза, синяки под ними, бесцветные, чуть синеватые губы. Он выглядел как призрак, и ему было стыдно. Кавех чувствовал, что совершенно не вписывается в этот коллектив обычных, здоровых людей, каждый из которых «горел» своим делом.       Визажист нанесла на его кожу плотный тональный крем, холодный и влажный. Маскирующим карандашом тщательно вывели следы хронической усталости и болезней. Румяна холодного розового оттенка легли на скулы, имитируя здоровый румянец, которого у него не было никогда. Его черты, которые он всегда считал слишком болезненными, теперь выглядели утончёнными и аристократичными. На губы нанесли тинт, слегка приглушив их синеву, но не скрывая её полностью — это стало частью образа, «изюминкой», как позже скажет Аякс.       Принесли одежду — просторную белую рубашку из тончайшего шелка и темные, идеально сидящие брюки. Переодевание было быстрым и безэмоциональным. Струящаяся и прохладная ткань, казалось, жила своей собственной жизнью на его слишком хрупком теле. Пальцы стилиста ловко расправляли складки, закатывали рукава, оголяя тонкие запястья. Каждый его недостаток тщательно маскировался или, наоборот, обыгрывался, превращаясь в достоинство. Его хрупкость стала эстетикой.       И вот настал момент. Его подвели к циклораме — к белоснежной, бесконечной стене. Ослепительный свет софитов ударил в глаза, заставив юношу окончательно зажмуриться. Сердце забилось чаще, в висках застучало.       — Смотри, — раздался спокойный, твёрдый голос Аякса.       Кавех повиновался. И в этот момент увидел его.       На экране монитора, подключенном к камерам и специально поставленном напротив, на него смотрел незнакомец. Ангел с белоснежными волосами, обрамляющими идеально симметричное лицо, с глазами, сияющими как звезды, на фоне матово-белой кожи. Его собственные черты, но доведенные до абсолютного, невозможного совершенства, казались абсолютно чужими. Красивый, холодный, недосягаемый. В этом образе не было места слабости, болезням, больничным палатам. Внутри всё сжалось от странной смеси восторга и ужаса. Он чувствовал себя обманщиком.       — Ты безупречен, — констатировал Аякс, обходя его вокруг. — Теперь главное. Сними маску. — Голос мужчины прозвучал как удар хлыста.       Кавех замер, глаза его расширились от паники. Без маски он мог продержаться считаные минуты. Однако светловолосый послушался и снял ее с лица, понимая, что выбора у него нет и необходимо довериться директору. Воздух вокруг внезапно стал густым и тяжелым, как сироп. Сделать самостоятельный вдох было невыносимо трудно.       — Слушай внимательно, — Аякс подошел вплотную, его тон стал тише, но от этого ещё более ледяным. — Эта штука — твой костыль. Костыли помогают передвигаться, но никогда не дают истинной свободы. А ты должен быть свободен и идеален. На съемках, на показах, на людях — ты должен научиться обходиться без неё. Твое тело должно слушаться тебя, а не наоборот. Ты понял меня?       Кавех, пытаясь экономить воздух, лишь слабо кивнул. В глазах уже начало темнеть.       — В публичных местах — тканевая маска, капюшон, высокий воротник. Что угодно. А здесь, на съемочной площадке — он сделал широкий жест вокруг, — ты учишься дышать сам. Это не обсуждается. Твой новый контракт начинается с этого правила.       Фотограф приготовил камеру. Аякс отошел в сторону.       — Начали!       Вспышка. Кавех инстинктивно принял позу, которую подсмотрел у других моделей в фотожурналах, что приносил ему в больницу его новый директор, — чуть откинул голову, пытаясь скрыть накатывающую панику. В легких горело, каждое движение отзывалось тупой болью в груди. Он пытался вдохнуть, но воздуха не хватало. Мир сузился до ослепительного света объектива и нарастающего гула в ушах.       — Держись, — скомандовал Аякс. — Ты же хочешь быть полезным? Так стань им! Перебори себя!       Эти слова сработали как удар током. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отвлекала. Он заставил себя улыбнуться — надменной, холодной улыбкой того другого, из зеркала. Он начал играть роль. Роль, для которой у него не было ни сил, ни здоровья.       Щелчок камеры. Еще один. Еще.       Его тело стало ватным, ноги подкашивались. Краем глаза он видел на экране, как бледнела кожа даже за слоем тонального крема. Но он не сдавался. Он держался из последних сил, за свою единственную возможность.       — Стоп! — наконец произнёс директор. — Всё.       Кавех буквально рухнул на пол. Кто-то быстро поднес ему маску, и он дрожащими руками прижал её к лицу, делая глубокие, жадные вдохи. Спазм в легких постепенно отпускал. Аякс медленно подошел к нему, глядя сверху вниз. В его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Был лишь холодный расчет.       — На первый раз сойдет, — произнес он. — Ты слаб. Очень слаб. Но я видел искру. Твое тело не выдержало, но твой разум продержался дольше. Тебе придется научиться заставлять свое тело подчиняться. Стать выносливее. Гораздо выносливее. В этом твой единственный шанс.       Парень, всё ещё сидя на полу, поднял на него взгляд. Слезы от боли и унижения выступили на глазах, но он не позволил им скатиться. Он кивнул. Слабый, почти незаметный кивок. Это был его вход в новую жизнь. Ценой невыносимой боли, ценой отказа от самого себя, ценой сокрытия каждой своей слабости. Он смотрел на свое отражение в полированном полу — безупречное, красивое, пустое. И понимал, что мальчик из больницы остался там, в пустой палате. Отныне он был всего лишь образом, идеей. И ему предстояло либо сломаться, либо научиться жить в этой новой, чужой коже.       Тренировки стали новой, мучительной реальностью Кавеха. Если больница была тюрьмой, где он медленно угасал, то фотостудия «RoyalModel» превратилась в камеру пыток, где его заставляли расцветать через боль.       Следующая практика началась не со света софитов, а с холодного голоса Аякса, монотонно повторяющего новые правила.       — Твоё тело — твой враг, — говорил он, расхаживая вокруг Кавеха, который стоял посреди студии, чувствуя себя голым и беззащитным даже в одежде. — Оно слабое и предательское. Твоя задача — подчинить его. С сегодняшнего дня мы работаем не только над образами. Мы работаем над твоей выносливостью. Таймер. — Аякс указал на штатив с большими красными цифрами и 00:00 — казались символом его предстоящих мучений. — Твоя цель — пять минут без маски и права на ошибку. Начинаем.       Цифры ожили. 00:01... 00:02...       Первый вдох без поддержки был панически поверхностным. Кавех чувствовал, как его грудная клетка с трудом расширялась, чтобы захватить достаточно воздуха. Уже на 00:45 в висках застучало, а легкие заныли знакомой болью.       — Не пялься в пол! — крикнул Аякс. — Голова выше! Ты звезда, а не затравленный зверёк! Улыбнись!       Кавех заставил мускулы лица сократиться в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это отняло последние силы. На 02:17 его начало качать, пол поплыл перед глазами.       — Стой ровно! — голос директора был резок, как у тренера, наблюдающего за спортсменом, работающим на износ. — Ты сможешь, если захочешь!       На 03:01 Кавех рухнул на колени. Таймер злорадно фиксировал 03:02... 03:03..., пока Аякс не выключил его одним щелчком.       — Как всегда слабо. Ожидаемо. Но семя есть. Отдыхай. Завтра будем бить рекорд.       ..Дни слились в череду страданий. Его жизнь теперь состояла из строгих циклов:       Во-первых: Аякс заставлял Кавеха перед фотосессией несколько минут быстро ходить по беговой дорожке, чтобы искусственно создать дефицит кислорода и «разогнать кровь».       Во-вторых: Кавех должен был стоять в сложных позах и улыбаться, пока таймер не достигнет нового лимита. 4 минуты. 4:30. 5:15... каждая лишняя секунда давалась ценой чёрных мушек в глазах и свинцовой тяжести в конечностях.       В-третьих: Проходка. Несколько шагов вперёд, поворот, снова улыбка. Каждое движение было просчитано на расход энергии. Аякс учил его экономить силы: «Не морщи лоб, не сжимай кулаки. Всё лишнее. Пусть работает только самое необходимое».       Директор усложнял задачу. Теперь Кавех должен был не просто позировать и улыбаться. Он должен был излучать эмоции.       — Покажи мне «лёгкую грусть». Без слёз. Без нахмуренных бровей. Только твои глаза и едва заметный изгиб губ.       — Теперь — «превосходство». Ты король, а они — прах у твоих ног. Но ты снизошёл до них. Покажи это.       — «Игривость». Ты видел что-то милое. Что? Неважно. Покажи реакцию.       Это было самым сложным. Как изобразить то, чего не чувствуешь? Как симулировать жизнь, когда внутри лишь ледяная пустота и постоянная, фоновая боль? Кавех учился. Он вспоминал обрывки из книг, которые читал в больнице, сцены из старых фильмов, диалоги с матерью и её некогда счастливую улыбку. Он копировал эмоции, как попугай копирует слова, не понимая их смысла.       Лицо менялось. Из него ушёл детский испуг, сменившись натянутой, отрепетированной маской безразличия. Взгляд теперь всегда был прищурен, чтобы скрыть подлинные чувства. Он учился выражать эмоции только ртом и едва заметным наклоном головы.       Тело Кавеха тоже менялось. Из-за постоянного напряжения и неестественных поз мышцы спины стали крепче. Он научился держать осанку даже тогда, когда всё внутри просило согнуться от боли. Но цена была высокой. Каждую ночь он просыпался от собственного кашля — сухого, надрывного, вызванного перенапряжением диафрагмы.       Самым тяжелым стал момент, когда Аякс изменил тактику. Он перестал кричать. Он начал говорить спокойно, холодно, от чего было ещё хуже.       — Ты снова допустил ошибку, — отчеканил директор, пока Кавех, измождённый, лежал на полу после шестой неудачной попытки продержаться семь минут. — Ты позволил телу управлять тобой, очевидная тупость. Ты думаешь, что у тебя есть право на слабость? У тебя его нет. Ты — лицо моего агентства. Ты — инвестиция. Инвестиции должны приносить прибыль, а не хныкать в углу. — Он наклонился над Кавехом. — Твоя мать таскала тебя по врачам, надеясь, что они сделают тебя нормальным, и не спрашивай, откуда я знаю. Они не смогли. А я смогу. Я сделаю из тебя нечто большее, чем нормальный. Я сделаю из тебя идеального не только снаружи, но и внутри. Однако, ты должен захотеть этого сам. Перестань цепляться за свою болезнь. Она — твоя тень. Отпусти её.       В тот вечер Кавех не плакал от злости на себя и беспомощности. Он сидел в новой, выданной Аяксом квартире, и чувствовал уже знакомую пустоту. Слова директора попали в цель. Его болезнь была его оправданием, его щитом. Теперь этот щит выбивали из рук. Ему не предлагали выздороветь, надеясь на невозможное, а стать настолько сильным, чтобы болезнь стала просто частью имиджа, как цвет волос или разрез глаз. Только той его частью, которую необходимо игнорировать.       Переломный момент наступил через полтора месяца. Задание — семь минут в движении со сменой трёх сложных позировок. Таймер показывал 05:44. Кавех уже чувствовал знакомое головокружение и металлический привкус крови на губах от того, что прикусил их, стараясь не закричать. Легкие разрывались от боли. И вдруг случилось то, чего ждал Аякс. Инстинкт самосохранения отступил. Разум отключился. Сработал чистый, животный механизм выживания, который он в себе взрастил.       Он не перестал чувствовать боль. Он подчинил её. Он стал наблюдать за ней со стороны, как за интересным феноменом: «Сейчас сводит диафрагму. Значит, нужно сделать более мелкий вдох», «Потемнело в глазах. Нужно замедлить пульс, сосредоточившись на точке на стене». Он больше не боролся с телом. Он управлял им, как сложной, но изученной машиной.       Таймер прозвенел, возвещая 7:00. Кавех не упал. Он плавно, как и положено на подиуме, вышел из позы и опустил руки. Дыхание его было частым, прерывистым, но это было дыхание, а не предсмертные хрипы.       Аякс медленно похлопал. В его глазах светилось неподдельное удовлетворение хищника, вырастившего себе достойного наследника.       — Наконец-то. Ты смог.       Кавех кивнул и, отвернувшись, надел маску. Сладкий и обжигающий воздух ударил в легкие. Он смотрел на свое отражение в тёмном экране монитора: идеальный, холодный, выдержавший испытание манекен. Внутри не было ни радости, ни гордости. Снова пустота.       ..А однажды Аякс привёл в студию другую модель — девушку из числа стажёров. Кавех внутренне сжался. Присутствие постороннего, свидетеля его слабости, было для него пыткой хуже любой гипоксии.       — Это Ноэлль. Твоя задача — сделать с ней парные снимки. Ты — ведущая модель. Она — фон. Ты не должен позволить ей затмить тебя. Но и не должен выглядеть так, будто ты её игнорируешь. Взаимодействуй. Будь снисходителен. Принц, позволяющий фаворитке быть рядом.       Кавех ненавидел каждую секунду этой съемки. Присутствие девушки, её лёгкое, свободное дыхание, её здоровый румянец — всё это было укором ему. Но он работал. Он касался её руки холодными пальцами, смотрел на неё тем томным, отрешённым взглядом, которому научил его директор. Он был идеален. И в глазах Ноэлль он видел то, что хотел видеть Аякс, — восхищение, смешанное с робостью.       После ухода стажёрки мужчина подошёл к нему.       — Видишь? Они тебя опасаются. И одновременно хотят быть тобой, не могут оторвать взгляд. Запомни это.       Спустя огромное количество времени изнурительных тренировок произошла окончательная метаморфоза. Однажды, во время одной из самых долгих фотосессий, Кавех поймал себя на мысли, что уже почти совсем не чувствует боли. Вернее, он чувствовал её, но где-то очень далеко, как будто она происходила не с ним. Он смотрел на своё отражение. Стоящий там юноша был невероятно, сюрреалистично красив. Хрупкий и незыблемый одновременно. Достигший абсолютного идеала. Каждый мускул был под контролем. Каждый вздох — просчитан.       Аякс выключил таймер. В студии воцарилась тишина.       — Ну что, — голос директора прозвучал почти с уважением. — Готов к выходу в свет?       Кавех медленно повернул голову. Он посмотрел на Аякса не взглядом пациента на доктора или жертвы на палача. Он посмотрел на него взглядом равного. Партнёра по преступлению против самого себя.       — Да, — его голос был тихим, но абсолютно чётким, без дрожи. — Я готов.       Его гробом стала идеальная внешность. Его надгробной плитой — ледяной образ главного вижуала. И его душа, похороненная заживо, больше не подавала признаков жизни. Остался только продукт. И он был безупречен.                                      *   *   *       — Нет. — Голос Кавеха разрезал тишину кабинета как лезвие.       Аякс приподнял бровь.       — И что это значит? Вместо того чтобы тебя наказать, я предлагаю искупление от мук. Разве не этого ты всегда хотел?       — Вы ошибаетесь! — Блондин поднял голову, и в его взгляде читалась ярость. — Я через столькое прошел, чтобы вырастить этот идеальный образ! Я помню каждую, КАЖДУЮ мучительную тренировку! Я раз за разом пытался доказать себе и вам, что еще принадлежу себе, могу себя контролировать, могу играть роль сильной, идеальной и безукоризненной модели! Неужели вы считаете это только инвестицией?.. Я положил на свою карьеру всё, я положил на кон свою жизнь, каждую съемку я сокращаю свой срок! А ДЛЯ ВАС ЭТО ВСЕГО-НАВСЕГО НЕУДАЧНОЕ ВЛОЖЕНИЕ И НЕУДАЧНЫЙ ПУТЬ? — Кавеха всего трясло.       Директор быстро справился с удивлением. Он медленно улыбнулся и положил руки на плечи вижуала. На лице его появилось подобие отеческой улыбки, но глаза оставались ледяными.       — Что ты, Кавех, конечно нет. Я, возможно, неправильно выразился. Повторюсь, я невероятно ценю твои вложения. Просто предложил тебе другую дорогу, вот и все.       Парень резко сбросил его руки и отшатнулся.       — Лучше уж увольте меня, но не заставляйте людей видеть во мне лишь объект жалости. — Кавех развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета.       Ветер развевал светлые волосы, путая их и портя идеальные локоны. Но парню было все равно. Если бы он мог, то обязательно бы побежал ему навстречу, чтобы выплеснуть весь спектр эмоций. Кавех не понимал, что чувствует. Он знал, что неправильно злится на своего «спасителя», но не мог по-другому. Как же хотелось навсегда забыть о той версии себя, что гнила в больнице… А тут ему предложили буквально выставить ее на показ ради «хайпа». Это отвратительно, нет для Кавеха худшей муки, чем продемонстрировать то, что он считает следствием своей ужасной ошибки, знаменем своей беспомощности и зависимости. Все его старания… Они не должны просто пропасть даром!       Дверь в квартиру хлопнула. Вижуал, не разуваясь, скинул сумку и грохнулся на кровать, свернувшись в позу эмбриона. На глазах блестнули слезы отчаяния, светловолосый нетерпеливо смахнул их рукой. От быстрой ходьбы тело ныло, это бесило еще больше. Хотелось отрезвить себя, заставить вновь проглотить, забыть об этой ситуации как о страшном сне… Ведь если так подумать, Аякс отчасти правда хотел как лучше, а он повел себя как последний хам… До чего бы вновь дошли попытки Кавеха загнобить себя на фоне стресса, неизвестно, если бы не звонок в дверь.       Гостей он не ждал, и чистый интерес подтолкнул юношу встать с кровати. Чуть шатаясь, он подошёл к двери и открыл ее, даже не посмотрев в глазок. Увидев человека за ней, его брови медленно поползли вверх.       — Можно к тебе? — спросил Аль-Хайтам, небрежно вытирая рукой кровь из носа. На его коже отчётливо виднелись синяки, которые парень поспешно закрыл рукавом.       Кавех молча отошел в сторону. Похоже, отвратительный день выдался не только у него. Но что, черт возьми, произошло с Хайтамом? Что ОПЯТЬ с ним произошло?..