Bloody Cones

      Рассвет медленно растекается по небу, словно кто-то пролил молоко на потемневшее стекло. Свет тускло пробивается сквозь пыльное окно, едва касаясь пола. В затхлой комнате пахнет старым диваном, табачным дымом и чем-то кислым. На полу, будто выброшенный на берег, валяется Чонин: разбросанный, как мокрая одежда, раскинувшийся на старом ковре в растянутом худи трешер. Он лежит, не шелохнувшись, как бездомный, забытый всеми. Рядом, на облезлом диване, с телефоном в руке, лежит Хёнджин — глаза наполовину закрыты, палец лениво листает ленту новостей. Экран телефона светит ему в лицо, освещая скуку и остатки недосыпа.       В углу скрипит батарея. За стеной слышно, как кто-то громко ругается: голос старухи, соседки снизу, что вечно недовольна.       Ян морщится во сне, затем медленно открывает глаза. Спина ноет от жёсткого пола — всё тело будто чужое, затёкшее, ломкое. Он поднимается, опираясь на локоть, моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед ним — Хёнджин, спокойно лежащий, словно ничего не случилось. Лица у обоих помятые, волосы всклокочены, как после шторма.       Чонин резко распахивает глаза, зрачки расширены от растерянности. Он оглядывается по сторонам — стены чужие, потолок не его, запах другой.       — Где я? — спрашивает он резко, повернув голову к Хёнджину с интонацией, будто его застукали врасплох.       Хёнджин хмыкает, даже не отрывая взгляда от телефона. Потом всё же поднимает глаза на друга, чуть прищурившись.       — У меня дома. Ты совсем ничего не помнишь? — спокойно, почти с иронией, спрашивает он.       Чонин моргает, тянет носом воздух. На нём чужая футболка, на стуле — его куртка и джинсы. На полу валяются пустые пачки из-под чипсов и пластиковая бутылка.       — Так... На нас вроде одежда висит... А что было? — Чонин поднимает бровь, скептически щурясь, будто сам себе не верит.       Хёнджин смеётся, но как-то устало.       — Ты ввалился в подъезд Черён, как комета, с чипсами и дешёвым пивом. Пьяный вусмерть. От тебя бухлом разило так, будто ты целиком в бутылке спал. Ей богу, там и так вонь стоит, как будто кот под батарею насрал, а ты ещё со своим пивком и одеколоном, который, кажется, умер лет десять назад.       Он меняет позу – с трудом садится, потирает шею, потягивается. Видно, что и ему было тяжело спать в такой обстановке.       — Мы вдвоём не вспомнили, где ты живёшь. Ты всё бубнил что-то про вписку, а потом просто растёкся по полу и вырубился. Вот и приволок тебя ко мне.       Чонин опускает глаза. На лице — смесь неловкости и вины. Он машинально поправляет край худи, взгляд уходит в сторону, как у ребёнка, которого застали за глупостью.       — А… Прости, что доставил неудобства. Там просто знакомый на вписку звал… А я как дурак — первым рванул. — голос его смущённый, но тихий, почти искренний.       — Да забей. Главное, что жив. — говорит Хёнджин и встаёт, щёлкая позвоночником.       Он подходит к окну, приподнимает уголок шторы и щурится на серое утро. С улицы тянет холодом и сыростью — ранняя питерская весна, ещё по-зимнему злая.       — Ты только аккуратнее на улице. Кто знает, может, ты ещё не трезвый. — хмыкает он, оглядываясь через плечо. — А то ещё попадёшь под колёса — и снова мне тебя отскребать.       Чонин натягивает носки, медленно надевает куртку. На выходе он ещё раз оборачивается — взгляды с Хёнджином пересекаются. В них молчаливое понимание, какое бывает только между теми, кто хотя бы раз ночевал на полу чужой квартиры, засыпающий под шум старого холодильника и голоса пьяных за стеной.       Шоркает пяткой по полу в поисках одного из кроссовок, надевает их, стараясь не поднимать шума. Он торопится, но движения всё равно выходят неловкими, как у человека, которому стыдно за самого себя.       В груди жмёт — неприятное, давящее чувство. В голове пульсирует мысль: «Зачем я это сделал?». Он почти на цыпочках подкрадывается к двери, берётся за ручку, выдыхает и аккуратно, насколько может, пытается закрыть её потише. Но, как назло, дверь издаёт мерзкий металлический скрип и хлопок, будто сама хочет объявить всему дому: «Смотрите, бухой ушёл».       Подъезд встречает его тухлым запахом. Здесь, кажется, давно никто не мыл полы — пыльная сырость, запах старой краски, чей-то прокисший ужин из приоткрытой двери. На верхних этажах кто-то курит — густой дым скатывается вниз, смешиваясь с винной кислинкой. Видно, кто-то разбил бутылку дорогого алкоголя у перил — пятно расплылось, впиталось в бетон. Чонин чувствует, как подступает тошнота.       Он спускается по облупленным ступеням и каждая с трещиной, крашеная сто раз, и каждый раз неудачно. Краска отслаивается, местами видны железные полосы, как рёбра умирающего здания. Пахнет горячим металлом от батарей, но толку от них мало — тепло остаётся рядом, не доходит даже до перил.       На третьем пролёте он замечает кота — тощего, серого, с облезлой шерстью. Тот жмётся к батарее, которая еле тёплая. Глаза у кота мутные, но он не боится, а просто смотрит, как будто с пониманием. Чонин проходит мимо, даже не притормаживая. Сегодня он не в состоянии думать о ком-то ещё.       На улице воздух хлещет по лицу, будто лезвием. Старая металлическая дверь с трудом поддаётся — петли заржавели, скрипят, будто кричат. Он выходит во двор, и сразу в уши ударяет хруст снега – громкий, почти агрессивный. Кажется, весь мир орёт. Или это мысли стали слишком громкими?       Чонин зажмуривается, выдыхает. Голову будто сдавливает обруч. Похмелье не прощает — даже от дешёвого пива, особенно от него. Он делает шаг, потом ещё один. Тело не слушается, будто ноги набиты свинцом. Каждый шаг даётся с трудом, как если бы на него кто-то навалил мешок цемента или, чёрт возьми, привязал к ногам старый самолёт.       Он идёт, словно сквозь вату. Мир вокруг размытый: серые многоэтажки, облупленные фасады, сломанная лавочка у подъезда, где кто-то выжиг надпись "сдохни". Даже это кажется привычным. Нормальным.       Холод пробирается под одежду, проникает в кости, в грудную клетку. Куртка вроде тёплая, кроссовки утеплённые, но внутри холоднее, чем снаружи. В груди — пустота, мерзкое ощущение беспомощности. Словно внутри него лёд.       Чонин не пьёт часто. Раз в пять лет — может быть. Но последнее время жизнь, кажется, навалилась со всех сторон. Притуплял — как мог. Потому что говорить об этом страшно. Показаться слабым — хуже смерти.       «А вдруг они меня посчитают слабым?» — мысль эта не отпускает. Она крутится в голове, особенно тогда, когда руки опускаются, когда хочется молчать вечно, лишь бы никто не спрашивал: «Ты как?»       Дом совсем рядом, буквально за углом, но идти тяжело. Он еле волочит ноги. Кажется, если он сейчас сядет, то уже не встанет.       И всё-таки он идёт. Потому что иначе — никак.

***

      — Господи, как эту задачу по физике решить... Не условие, а говно какое-то, — пробурчала Рюджин, откидываясь на спинку стула и тяжело выдыхая. Она с досадой посмотрела на Сонджуна, который сидел напротив, развалившись, как будто вообще не существовало ни физики, ни мира. — Как ты её сделал?       — Кто сказал, что я вообще что-то делал? — лениво протянул он, доедая булку с маком. Крошки сыпались на тетрадку, но Сонджун, кажется, был полностью в гармонии с окружающим хаосом. — Я лучше сохранёнки наших одноклассников посмотрю. Глупые они, даже не закрыли их.       — Их, типа, закрывать можно? — удивлённо переспросила Рюджин, чуть не выронив из пальцев ручку. Она смотрела на него с таким выражением, будто он только что раскрыл секрет вселенной.       — Ну так да... Многие закрывают, а открывают только для тех, кто им нравится, — пояснил он, лениво листая экран телефона. Глаза полуприкрыты, губы в слабой ухмылке. — Мда уж, у нас, оказывается, одни забивные гопники. Фото с пивом и мопсами — это сильно.       Рюджин закатила глаза, но уголки губ невольно дёрнулись в сторону улыбки. Она снова посмотрела в тетрадь, наклонилась к задаче, начала что-то чертить, но формулы снова не складывались в смыслы. Всё плывёт, как будто мозги расплавились.       — Слушай, ты вообще какие науки любишь? Помимо биологии, — спросила она рассеянно, не поднимая глаз.       Сонджун оторвался от телефона, вытянулся и чуть не зевнул. — В основном естественные. Типа, биология, химия... Физика иногда, — сказал он и вдруг прищурился. — А ты чего так внезапно заинтересовалась?       — Подумала, может, ты умный на самом деле. Только прикидываешься тупым. — Рюджин усмехнулась, но пальцы сжали ручку крепче, так, что та чуть не треснула. — Да боже, я не понимаю...       Сонджун, уже привыкший к постоянным стенаниям Рюджин по поводу учёбы, лениво потянулся через стол и заглянул в её тетрадь. Он пробежался взглядом по криво начертанным формулам и хихикнул.       — Так ты не ту формулу используешь, дурёха, — сказал он, усмехаясь. — Тут же закон Авогадро нужен, але.       — Ладно, может, ты и правда не такой уж глупый, — пробурчала Рюджин, стирая пол-страницы ластиком и перезаписывая решение. Пальцы дрожали от сосредоточенности, но выражение лица стало чуть светлее. — А ведь... получается...       Сонджун посмотрел на неё и улыбнулся. Простой момент, пара слов, пустяковая помощь, а внутри вдруг стало тепло. Как будто кто-то незаметно дотронулся до души.

***

      Рюджин металась по своей квартире, будто лучший лёгкий атлет мира на последних метрах марафона. Волосы рассыпались по плечам, слипшиеся от пота пряди прилипали к вискам, а дыхание сбивалось в беспорядочный ритм. Она пыталась найти наушники, которые куда-то закинула после вчерашней смены — и теперь, срывая подушки, заглядывая под кровать и в сумку, чувствовала, как в груди поднимается раздражение, граничащее с паникой.       — Блять... Наушники, услышьте меня... — пробормотала Рюджин и с силой выдохнула, остановившись посреди зальной комнаты. В воздухе стоял тяжёлый запах пыли, давно нестиранных вещей и чего-то застоялого, будто комната впитала в себя все её тревоги за последние месяцы.       Её взгляд зацепился за старый, потёртый семейный альбом, неловко приткнувшийся на закопченном, заляпанном журнальном столике. Рюджин прищурилась, будто сомневаясь, стоит ли прикасаться к воспоминаниям, которые могли бы выбить из колеи. Но всё-таки опустилась на пол, скрестив ноги, и медленно потянулась за альбомом.       Страницы хрустели под пальцами, как засушенные листья. Фотографии... Мама, папа. Улыбаются. Обнимаются. Как будто не они же кричали друг на друга давними ночами, как будто не те самые голоса, которые она теперь слышала только во сне — и то всё реже. Рюджин прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться, и поспешно захлопнула альбом.       — Я вообще не за этим шла, — пробормотала она, поднимаясь. И тут же заметила наушники, торчавшие из-под грязной кружки на кухонном столе.       — Боже, Рюджин, ты дура, — с досадой бросила она себе, хватая наушники и засовывая их в сумку.       Время поджимало. Опаздывать — не в её стиле. Рюджин терпеть не могла тех, кто не умеет быть вовремя, кто опаздывает, как будто чужое время — ничто. Она надела свои старые, потрёпанные конверсы — уже как ритуал перед сменой — и выскочила за дверь.       Подъезд пах мокрой штукатуркой и кошачьей мочой. Стены были покрыты свежими и старыми граффити: «Фараон лучший», «Мы все сдохнем», «Йеджи Лох», «Чонин и Феликс были здесь» — какие-то кривые, неуклюжие, но цепляющие своим отчаянием. Каждая ступенька лестницы скрипела под ногами, будто жаловалась на жизнь. Рюджин сбегала вниз почти на автомате, чуть ли не спотыкаясь — всё как всегда.       В наушниках играла Evergreen, и эта песня будто растворялась в её голове, впитываясь в кожу, в дыхание, в мысли. Она всегда сохраняла строчки из таких песен. Иногда — чтобы потом перечитывать. Иногда — чтобы не забыть, каково это: чувствовать. В этих словах она находила отражение себя: своей души, своего одиночества, своих сжатых кулаков и невыносимого желания быть понятой.       В это время в кофейне, на заднем диванчике у окна, сидели Тэян и Феликс. Воздух был пропитан паром от кофемашины, запахами ванили, корицы и прожаренного кофе, сквозь которые пробивалась легкая сырость улицы — от не до конца высохшей одежды посетителей. Пахло ещё чуть-чуть грустью.       Тэян держал в руках чашку американо и с полузакрытыми глазами слушал Феликса, который раздражённо размахивал рукой.       — Да ты понимаешь, Тэян, — выпалил Феликс, — он мне говорит: мол, это его место, и вообще он тут главный. А я, блять, уже пару лет стабильно сижу там! Это же моё место, моё!       — Придурок он, — фыркнул Тэян, делая глоток, — а его дружок — подлиза. Причём и в переносном смысле, и в прямом, — добавил он со смешком.       Феликс зыркнул на него, но быстро отвлёкся, откусывая от круассана. На секунду он закрыл глаза от удовольствия и промычал что-то одобрительное.       — Сука, как они такие круассаны делают, а? Надо будет выпросить рецепт, — проговорил он с набитым ртом.       Тэян усмехнулся, глядя на его реакцию.       И тут за стойку, в уже привычной рутине, зашла Рюджин. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами — тени недосыпа, движения резкие, как будто она всё ещё несётся куда-то. Она монотонно вздохнула, завязывая фартук, и отрешённо посмотрела на них.       — Рюджин, ты теперь продвигаешься в сфере кофе? — с усмешкой сказал Феликс, подходя ближе. — Надеюсь, когда-нибудь смогу купить у тебя Рюпучино.       — И тебе привет, Феликс, — мягко улыбнулась она и кивнула Тэяну, стоящему рядом.       — Я буду первым фанатом Рюпучино, — подмигнул Тэян и тепло улыбнулся. — Ладно, мы уходим. И так уже пару часов сидим тут. Рад, что увидел тебя не только в банде и в школе, родная.       — Да, согласен с Тэянчиком, — подхватил Феликс, приобнимая его за плечо. — Не перегружай себя, Рю. Если что — пиши, звони, не забывай.       Они ушли, оставив за собой лёгкий шлейф юношеской теплоты, которой всегда немного не хватало в этом городе.       Рюджин вставила один наушник в ухо. Музыка в кофейне сливалась с той, что играла у неё в голове. В последнее время она не могла избавиться от песни Afraid — словно кто-то вырвал из её сердца кусок и записал его на музыку. Она слушала её по кругу, часами, как заклинание.       Рюджин делала кофе для очередного клиента, когда что-то изменилось. Всё внезапно стало липким, глухим. Пространство будто сжалось. Её пальцы чуть дрогнули — и чашка зазвенела о блюдце. Ком в горле, как будто её звали, но не по имени. Чувство, незнакомое и страшное. Вязкое, как холодный кисель. Шин едва удержала чашку, но слава богу, ничего не пролилось.       — Извините, пожалуйста, — сказала она, чуть охрипшим голосом. — Вот ваш раф. Хорошего вам вечера.       Посетитель ничего не заметил. А она стояла за стойкой, смотрела в стену, будто что-то ждала. Или кого-то.

***

      Забытый и заброшенный техникум, обшарпанный, как старая коробка, торчал среди снега, серый и немой. Когда-то здесь бурлила жизнь — студенты, лекции, сигаретный дым в туалетах. Теперь остались только обугленные стены, разбитые окна и гул пустоты, в которой теперь обитали Падшие Ангелы.       Хаён стоял, прислонившись к облезлой стене, и курил дешёвую сигарету с потрескавшимся фильтром. Дым лениво тянулся вверх и растворялся в морозном воздухе. Он смотрел в никуда, ссутулившись, как будто вся тяжесть жизни навалилась ему на плечи. Сигарета догорела до кончиков пальцев — Хаён выкинул окурок прямо в серый, обляклый снег, где уже валялись десятки таких же.       На бетонной ступеньке у входа в техникум сидел Вонги, уткнувшись в ноутбук. Его пальцы быстро бегали по клавиатуре, экран светился тусклым светом, отражаясь в его линзах. Лицо спокойное, сосредоточенное. От него веяло холодной, почти пугающей отстранённостью.       Енбин стоял чуть поодаль, опершись на одну из железных балок, наполовину проржавевшую. Он смотрел в одну точку, мимо всего. Руки дрожали — то ли от пронизывающего холода, то ли от собственных, загнанных внутрь мыслей. Он казался потерянным, как котёнок, оставшийся один на пустой остановке ночью.       — Слышь, малой. Чё ты такой странный в последнее время? — резко спросил Хаён, не поворачивая головы. Его голос был сухим, как наждачка. Он снова зажал руки в карманы куртки и подошёл ближе к Енбину.       — Нормально всё. Ничего не случилось, — ответил тот с резкостью, машинально, словно хотел ударить словами, чтобы его не трогали. Но в голосе всё равно проскальзывал страх — тихий, скрытый, почти детский.       — По тебе видно, что врёшь, идиот, — процедил Хаён сквозь зубы. В его тоне было нечто большее, чем раздражение. Там звучало непонимание. Скрытая попытка достучаться. Сломать стены.       Енбин всегда был вспыльчивым. Часто самоутверждался за счёт других — особенно слабее. Он лез на рожон, пока не нарывался, но сам не был ни умён, ни расчётлив. И всё же Хаён чувствовал, что под этой оболочкой сидит кто-то другой — напуганный, искалеченный пацан, который просто не знал, как жить. Он не давал к себе подойти. Но Хаён, чёрт возьми, всё равно пытался. Хоть и не знал, зачем.       — Ладно, не суть, — выдохнул Хаён, будто плюнул в сторону. — Вонги, ты же снял номера с той тачки?       Он подошёл к Вонги, слегка пригнувшись от ветра. Вонги не отвёл взгляда от экрана. Только протянул связку ключей, хрустнув пальцами.       — Снял. Вот они. План помнишь?       — Помню-помню, — ухмыльнулся Хаён, пряча ключи в карман. — Раз план А пошёл по пизде, переходим к плану Б.       Он повернулся к Енбину, в глазах которого стояла тревога.       — Всё точно будет хорошо? — прошептал тот, словно сам себе. — А если... если мы слишком перестараемся?.. Я не хочу быть соучастником убийства!       Тишина в техникуме вдруг показалась звенящей.       Хаён резко шагнул вперёд и с хрустом ударил Енбина ладонью по лицу. Не слишком сильно, но жёстко. С тем, чтобы пробить его страх.       — Это не убийство, долбаёб! — прошипел он прямо в лицо, так близко, что их дыхание смешалось в морозном воздухе. — Завали ебало и просто делай, что нужно. Уловил?       Енбин опустил голову. Из носа потекла тонкая струйка крови.       — Да... — еле выговорил он, едва заметно кивнув. Он не понимал до конца, куда всё это катится. Но уже было поздно выбираться. Слишком поздно.       Вонги молча закрыл ноутбук, хлопнул крышкой и звук эхом отозвался по заброшенному зданию. Мороз крепчал, и вместе с ним росло напряжение в воздухе.       Ночь приближалась. А с ней — и план Б.

***

      После вечерней смены Рюджин почти волочила ноги. Работать баристой — одно, но после полной школьной нагрузки — это как пытаться дышать под водой. Руки гудели от усталости, кожа на пальцах шершавела от постоянного контакта с водой и химией, а голова гудела, как старая электричка. Самое тяжёлое всегда наступало в конце — закрытие смены: вымыть всю грязную посуду, расставить всё для завтрашнего утра, выключить аппаратуру, погасить свет. И уйти в темноту.       Шин натянула куртку, чуть не выронив телефон, и вставила наушники. В ушах заиграла Nuts — та самая песня Лил Пипа, которую она слушала до дыр. Его голос был для неё чем-то вроде одеяла — мрачного, тёплого, трепещущего. Её любимый трек. Она всегда говорила, что в творчестве Пипа — правда, даже если эта правда больная.       Выходя из кафе, она почти физически столкнулась с зимним воздухом. Мороз швырнул ей в лицо свою ледяную ладонь. На щеках сразу защипало. Рюджин поёжилась и засунула руки в карманы.       На горизонте мерцали окна панельных домов — жёлтый свет, рябящий сквозь морозное стекло. Каждое окно — чей-то вечер. Чей-то ужин. Чьи-то споры. Чьи-то объятия. Рюджин шла и думала о зимних каникулах, которые вот-вот наступят. В голове она пыталась построить план: может, кино, может, снег, может, просто спать сутками. Но всё это казалось бессмысленным, потому что рядом по-прежнему никого. Никого, с кем можно встретить Новый год так, чтобы это было по-настоящему. Добро, свет, тепло — всё это звучало красиво, но чуждо.       Мысли путались, как узлы на старом свитере — только распутаешь один, другой тут же затягивается. Музыка больше не спасала. Даже Пип не мог заглушить этот гул, что вечно стоял в её голове.       И вдруг — что-то щёлкнуло внутри. Рефлекс. Она подняла взгляд от ботинок.       Слепящий свет фар ударил прямо в глаза. Всё произошло за долю секунды. Боль, страх, растерянность. Резкий скрип шин. Взрыв в голове. А потом — ничего. Только глухие, искажённые крики каких-то людей. И звук удаляющейся машины, как прощальный свист в темноте.       Машина дёрнулась назад. Енбин сжал руль, будто хотел его сломать. Руки дрожали, губы пересохли. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Всё внутри крутилось, будто его вывернули наизнанку. А рядом Хаён — ехидный, самодовольный, будто только что выиграл в свою больную игру.       — Теперь мы увидим, как наша холодная Хван Йеджи начнёт распадаться на маленькие частички от своего горя, — сказал он, и в его голосе была мерзость, от которой хотелось вымыться щёткой с мылом. — Надеюсь, ты хорошо подрезал Рюджин?       — Пожалуйста, просто замолчи... — выдавил из себя Енбин, сильнее сжав руль, пока костяшки не побелели. — Ты и так меня заставил сесть за руль, потому что я, блядь, испугался! И всё ещё боюсь! — выпалил он, голос сорвался на крик. Он прикусил губу до крови.       Он осознавал, что произошло. Осознавал, что теперь это станет его частью. Что это уже не вычеркнешь, не забудешь, не замажешь. Он не был святым, нет, но даже он не смог бы сделать это, если бы не угрозы. Если бы не гнусные приказы Хаёна, выкрикиваемые в лицо, как приказы генерала.       Он хотел исчезнуть. Просто раствориться в воздухе. Исчезнуть в темноте, в которой уже и так жил.       И в этот момент что-то в голове клацнуло. Он вспомнил. flashback Yeonbin Мать сидела на старом диване. Свет в квартире был тусклым, лампочка под потолком мигала, как будто и ей плохо. Всё вокруг вылизано до блеска. Ковёр пропылесошен. Запах чистящих средств резал нос. Маленький Енбин стоял перед ней, дрожащими руками прижимая дневник к груди. Ладони вспотели. Женщина листала его дневник с лицом каменным, как у памятника. — Четвёрка, Ён, — сказала она, и он заметил, как побелели её костяшки. — Мам... — выдохнул он, голос дрожал, как натянутая струна. — Замолчи! — рявкнула она, вскочив. — Ты, блядь, маленький непослушный идиот! Как ты вообще родился таким уродом? Если в следующей четверти не получишь пятёрок, я, клянусь, своими руками тебя прикончу. — Мам... — шепнул он, и всё размывалось перед глазами. Мир дрожал. — Заткнись! Проваливай отсюда, чтобы я тебя больше не видела с этим сраным дневником! Её крик звенел в ушах и по сей день. Он застрял, как осколок стекла, прямо в мозгу.       Резкое движение машины вернуло Енбина в реальность. Он вильнул, едва не врезавшись в чей-то припаркованный седан. Из-за страха в груди стучало так, будто он сейчас вырвет сердце. Хаён ударил его по плечу — не сильно, но с отвращением.       — Ты чего, долбоёб? — прошипел тот.       — Прости, — автоматически отозвался Енбин, глядя в лобовое стекло, будто через него — в пропасть.       И в этот момент он действительно надеялся, что они бы врезались. Чтобы всё это прекратилось здесь и сейчас.

***

leeknownow: Слышьте, кровавики. hanjisung: Что случилось, родной? В столь такое позднее время пишешь... hwanghyunj: Реально, ты в такое время обычно спишь, Хо. leeknownow: А там Рюджин сбили. Возле кофейни той. yejihwang: Подожди...Рюджин сбили? А кто? Кто это сделал, блять? leeknownow: Неизвестно, но пока что я только узнал, что её забрали в государственную больницу №2 yejihwang: Сука, я задушу этих Падших Ангелов, если это они решились на эту хуйню. Клянусь вам. hwanghyunj: Я тебе помогу с этим, Йеджи, если что.       Йеджи фыркнула, откинула телефон на тумбочку и резко села на постели. Сердце било в грудь глухо, как кулак по железной двери. Пальцы дрожали — она злилась, но под этой злостью было что-то куда страшнее — паника. Паника, что с Рюджин могло случиться нечто невозвратимое.       Она вскочила с кровати и начала метаться по комнате, судорожно собираясь. Мышцы под кожей будто стянуло натянутой проволокой. Хван с силой запихнула ключи от мотоцикла в карман чёрных джинс, чётко, по памяти, как солдат перед вылазкой. Обутая, в старой куртке с затёртыми манжетами, вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь так, что посыпалась пыль с верхнего косяка.       В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой. Рядом пробежала крыса — старая знакомая, с лысиной на спине. Йеджи даже кивнула ей. — Прости, родная. Сегодня я не на пары бегу, — буркнула Хван, шагая мимо облупленных стен с кривыми цифрами на дверях.       Снег скрипел под подошвами, толстый, упрямый, словно обиделся на этот город и решил остаться здесь навечно. Она споткнулась, чертыхнулась, но всё равно добежала до мотоцикла. Завела его одним движением, будто в ней на секунду снова появилась прежняя уверенность та, что пропала, когда Ли написал про Рюджин. Рёв двигателя слился с ветром. Хван надвинула шлем, прикусила губу до крови и сорвалась с места.       Дороги были пусты. Фонари — с дрожащим жёлтым светом, будто и сами боялись смотреть на то, что происходит ночью в этом городе. Она мчалась по мосту — знакомому до боли. Именно по нему летом везли её, когда она защемила нерв в руке, и солнце тогда било в глаза, и медсестра была с добрым лицом.       Сейчас же — всё иначе. Темно. Снег липнет к визору, и мысли роятся в голове, как стая ворон. «А если она в коме? А если… перелом позвоночника? А если...»       Йеджи мотает головой, чтобы не расплакаться. Прямо на мотоцикле, под рёв двигателя. Глотает слёзы, как таблетки — насильно и без вкуса.       Корпус больницы вынырнул из-под снега, как призрак. Серое, мрачное здание с облупленной плиткой, желтоватым светом в окнах и надписью «Государственная больница №2», выгоревшей на морозе.       Йеджи припарковалась наискось, почти уткнувшись в снежный сугроб. Сняла шлем, вдохнула. Воздух воняет гарью, хлоркой и чем-то ещё... будто отзвуком чьих-то страданий. Шлем сжимается в её руках — вдруг станет её единственным утешением в случае самого страшного.       Она заходит в вестибюль. Внутри тепло, но это тепло мерзкое — неуютное, как в квартирах бабушек, где пахнет бинтами, дешёвым мылом и линолеумом. На ресепшне сидит парень лет двадцати, с уставшими глазами и вялым голосом.       — Здравствуйте. У меня две просьбы: скажите, где Шин Рюджин... и... где можно оставить шлем?       — Шлем – в гардеробе. А вы кто ей?       — Близкая подруга, — говорит она тише, почти теряя голос. На мгновение боится, что он сейчас скажет: «её уже нет».       Но он лишь встаёт:       — Ладно. Палата 17, третий этаж. Но вас сначала должен сопроводить врач.       Йеджи кивает. Всё тело в напряжении, словно она — натянутая тетива. В голове — звон, сердце бьётся в висках, как кулаками в стену.       Гардеробщица злая, с фиолетовыми волосами, что-то бормочет про «байкеров» и «грязь на бахилах». Йеджи не отвечает — она будто растворена в страхе. Шлем и куртку скидывает как попало. Пальцы теребят нижнюю губу и та уже горит от ран. Всё, лишь бы не думать о том, что может увидеть в палате.       На лестнице — запах пота, дешёвых дезинфекторов и старого гипса. Стены облупленные, плитка с трещинами, свет моргает. У двери палаты 17 её встречает врач. Средних лет, с уставшим лицом и приторным запахом кофе.       — Куда бежим?       — К Шин Рюджин. Я... очень близкая подруга.       Он изучает её взглядом, явно сомневаясь. Но всё же открывает дверь и говорит:       — Сотрясение лёгкое, лёгкие ушибы, немного тошнить будет после пробуждения. Но жить будет. Она ещё не до конца пришла в себя.       Палата — маленькая, как клетка. Белые стены, пожелтевшие потолки. Тонкий запах железа и лекарств. Рюджин лежит на койке — бледная, неподвижная, с тенью боли на лице. Капельница капает медленно. Всё слишком тихо. Слишком страшно.       Йеджи садится на жёсткий пластиковый стул. Дышит — как через бетон. Её взгляд — прикован к Рюджин. И с каждой секундой в ней будто лопаются маленькие пузыри, наполненные страхом, виной, нежностью. Всё сразу.       «Почему я не пошла её встретить? Почему не написала, не позвонила?..»— думает она, сжав кулаки до белизны. Нога дёргается. Руки скрещены на груди. Изнутри её будто рвёт. Она вспоминает, как в Рюджин кинула пачку из-под сигарет, как спорили, как злились... А теперь всё это — ничто. Йеджи чувствует: эта девчонка — её слабое место.       — Рюджин… — прошептала она, почти не слышно, — пожалуйста, не умирай, ладно? Ты ещё мне нужна.

***

      Двор, где обычно Шишки тусовались до ночи, сегодня казался другим. Снег впитывал свет фонаря, оставляя лишь мутную жёлтую лужу света на тротуаре. Воздух густо пах сигаретами, горячим асфальтом от близкой дороги и чем-то посторонним — тревогой.       На стене магазина во дворе глухо бубнил старенький уличный телевизор с антеннами, прикрученный к решётке. Из него доносился голос диктора, ровный, будто мёртвый: «Сегодня около восьми вечера возле кофейни ‘Дрова’ произошла серьёзная авария с участием автомобиля и пешехода. Пострадавшая девушка доставлена в больницу в бессознательном состоянии…»       — Блять, — выдохнула Лия, резко затянулась и выкинула окурок в металлическую урну. Он коротко звякнул об стенку внутри. Руки у неё дрожали, а ногти были обгрызены до мяса. Новая сигарета — пятая за вечер — была уже в зубах.       Феликс стоял чуть поодаль, щёлкая пальцем по тыльной стороне другой руки, будто пытаясь отвлечь себя механикой звука. Его брови были нахмурены, взгляд — пустой, уходящий куда-то в землю.       — А что если с ней что-то серьёзное? Вдруг… а вдруг?.. — Чонин сорвался с места, опустился на корточки прямо на грязный снег, обняв себя за плечи. Голос сорвался — тихий, надломленный.       — Тише, Ян, — тихо сказал Чан, подошёл ближе и похлопал его по спине. Голос у него был ровным, как у старшего брата, который должен держаться даже тогда, когда сам на грани.       — Ты уверен в этом?.. Я очень боюсь за неё… — проскрипел Чонин. Его челюсть дёргалась, будто он сдерживал плач. Виски у него были влажными — то ли от снега, то ли от слёз.       Бан Чан выдохнул и присел рядом, тяжело опускаясь на колени. Его джинсы моментально намокли от снега. Он чуть не завалился назад, но поймал равновесие и продолжил гладить Чонина по спине, будто тот был ребёнком.       — Ян, всё хорошо... Я понимаю, ты весь на нервах, но не позволяй страху сожрать тебя. Мы ей не поможем, если сами рухнем, понял?       — Если мы сейчас к ней поедем и в нас врежутся – нам дадут скидку на палату? — пробормотал Тэян, притворно весело, отступив на шаг от лавочки. Он улыбнулся — криво, неуверенно, по-детски. Юмор — его последний щит. Но даже за ним было видно, как трясутся у него пальцы.       Феликс тихо фыркнул, протянул руку и лёгонько толкнул его в плечо.       — Дурак… — сказал он почти с теплом.       Тэян пожал плечами, но взгляд его не отрывался от ленты новостей, что прокручивалась по экрану телевизора. Там мелькнуло слово «Шин», и он вздрогнул.       Лия выбросила пустую пачку сигарет, сжала пальцами лоб, будто пыталась выдавить тревогу наружу, и села рядом с парнями на деревянную лавку. Доски были холодные, влажные от снега, но ей было плевать.       — Лия, мы знаем, что ты тоже пиздец как переживаешь, — глухо сказал Чан, переводя взгляд с Яна на неё.       — Признаю, — выдохнула она, кашлянув. Горло саднило от дыма, — очень переживаю за неё. Даже слишком.       Она сжала пальцы, потом снова разжала. Они были красные, озябшие. На запястье — тонкий шрам. Старый, но не забытый.       Все замолчали. Ветер прошелестел по двору, зацепив грязный пакет, который пролетел мимо их ног. Где-то вдалеке взвыл двигатель — как крик, сорвавшийся с губ.       — Нам нужно поехать туда утром, — тихо сказал Ян, впервые с большей уверенностью. Он поднялся на ноги, отряхивая колени.— Сейчас уже не вариант. Феликс, скажи Минхо, чтобы тот Хёнджину передал — пусть сообщит администратору, что Рюджин на время не сможет выйти на смену.       Феликс кивнул и медленно достал телефон из внутреннего кармана куртки. Сенсор слабо реагировал на замёрзшие пальцы. Он зябко поёжился, отвернулся в сторону и начал набирать сообщение, шмыгнув носом.       Тишина накрыла их снова. Только треск сигареты у Лии, звон телевизора и отдалённый гул города, который как будто не знал, что в одном из дворов всё стало совсем другим.

***

      Лия сидела перед письменным столом, уткнувшись локтями в поверхность, заляпанную чернильными следами, кругами от кружек и порезанную временем. Она массировала виски холодными пальцами, будто пыталась стереть из головы всё, что слышала о Рюджин. Но тревога стояла в ней костью поперёк горла.       Мысли метались вразнобой. Она не могла решиться поехать в больницу. Не потому что ей было всё равно, а наоборот. Лия до одури переживала за неё. Но она боялась до рези в груди, до парализующего страха — приехать туда и увидеть что-то, что разобьёт её окончательно. Ей было легче узнавать новости через других: коротко, сухо, по факту. Или — не узнавать совсем. Пусть либо всё наладится, либо рухнет окончательно. Потому что подвешенное состояние сводило с ума.       За окном хозяйничала метель, серая и злая. Уличный фонарь во дворе слабо пробивался сквозь снегопад, бросая дрожащие отсветы на облезлую стену. Воздух был тяжёлый, как накануне беды. С потолка капал шум — наверху кто-то опять врубил кальянский рэп на полную громкость. Бас глухо отдавался в стенах, словно гвозди в висках.       — Да сколько можно, мать вашу… — прошипела Лия и с силой провела рукой по лицу.       Когда музыка внезапно сделалась ещё громче, как будто в ответ на её раздражение, она резко встала. На автомате натянула серую растянутую кофту, в которой когда-то даже спала в подвале во время отключения отопления. И вышла.       Подъезд был старый, вонючий — пах плесенью, гарью и дешёвыми дезодорантами. На каждом пролёте гремели чьи-то шаги, а на стенах — надписи маркером: «Сдохни, Ванька», «Семён лох» и странный рисунок собаки с автоматом. Поднимаясь по ступеням, Лия злилась всё больше. Не на музыку. Не на соседей. На себя.       На том этаже, откуда шёл шум, воздух был будто гуще. Ритмы били прямо в грудную клетку. Она постучала не сильно, но настойчиво. Несколько минут — тишина. Потом — щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.       На пороге стояла девушка с пустым лицом и пластиковым стаканом в руке. Оттуда пахло колой и водкой.       — Музыку потише можно, а? — сказала Лия, скрестив руки и прищурившись. — Не первый раз уже орёт так, что по ушам трещит. Люди живут тут, между прочим, не только вы.       Девушка смерила её взглядом, в котором не было ничего, кроме усталости и презрения.       — Господи, ладно, — отозвалась она с натянутой ухмылкой, закрывая дверь прямо перед носом Лии.       На удивление — музыка и вправду стихла. Остались только скрипы дома и ветер, стучащий по оконным рамам, как будто просился внутрь.       Лия фыркнула, разворачиваясь и медленно спускаясь вниз. Тяжело ступала по истёртым бетонным ступеням, будто несла на плечах мешок с кирпичами.       «Не день, а пердень…»— подумала она, и глухо хихикнула сквозь сжатые губы.       Вернувшись в квартиру, сразу почувствовала, как на неё наваливается странный, липкий холод. Воздух в комнате был неподвижен, пах пылью, сухими батареями и остатками кофе. Она вздохнула — похоже, отопление снова отключили. Сама комната была погружена в полумрак, освещаемая лишь настольной лампой, которая тихо гудела. Её свет тёплый, жёлтый – был единственным живым пятном в этом вечере.       Лия подошла к кровати, не раздеваясь, села на край. Снова сжала виски пальцами.       Мысли вернулись. Беспорядочные, как бумажки, разлетевшиеся в ветреный день. Никак не складывались в ясную картину. Всё было смазано и лица, события, страх, бессилие. А внутри – глухой ком, словно проглотила что-то тяжёлое и живое.       Склонившись вперёд, она закрыла глаза и позволила себе хоть немного сломаться. Хоть на минуту.

***

      Йеджи сидела на пластиковом стуле у стены, скрестив руки на груди. Её взгляд был прикован к лицу Рюджин — спокойному, бледному, словно вырезанному из гипса. Девушка лежала на больничной койке, обвитая проводами и кислородной трубкой, а монитор у изголовья размеренно пульсировал зелёным — как будто сердце рисовало электрокардиограмму самой судьбы.       Иногда Йеджи украдкой бросала короткие взгляды на медсестру уже у двери, которая, судя по всему, дремала, опустив голову к груди. Сквозь полуприкрытую жалюзи в окно просачивался мёртвенно-жёлтый свет фонарей, разрезая палату на полосы, как зебра — старый асфальт.       «Спасибо, что не отправили учиться меня в мед» — с усталой иронией подумала Йеджи, переводя взгляд обратно на Шин.       Она чуть наклонилась вперёд и, затаив дыхание, легко коснулась пальцами руки Рюджин. Кожа у неё была удивительно тёплой — тёплой, как летом бетон после дождя. Живая. И это — главное.       — Хоть ты и вредная, и язвишь на каждом шагу, — прошептала Йеджи, наклоняясь ближе, — но всё равно… я люблю тебя. Только вслух это не скажу. Пока не могу. — Она на секунду замолчала, ловя дыхание. — Клянусь, когда-нибудь осмелюсь и перешагну через себя прямиком к тебе. Только, пожалуйста, не исчезай до этого.       Голос её был тихим, но срывающимся, и в этих шепчащих словах чувствовалась трещина, как в стекле, которое вот-вот лопнет. Слёзы подступили к глазам, горлом прошла боль, но Йеджи выдохнула сквозь зубы и с усилием откинулась на спинку стула. Плакать — не её стиль. Не здесь, не сейчас.       Вдруг она заметила, как у Шин дрогнули брови. Потом и веки. И резко, будто от громкого звука, Рюджин распахнула глаза. Йеджи вздрогнула всем телом, руки её сжались в кулаки.       — Где я?.. — хрипло спросила Рюджин, приподнимаясь на локтях.       Её голос был надломленным, хриплым, как после крика во сне. Она обвела помещение мутным взглядом и тут же застонала: — Блять, голова…       Рюджин схватилась за затылок, пальцы вцепились в волосы. Боль пульсировала в черепе, как эхо от удара об бетон.       — Спокойно, разбойница, — мягко сказала Йеджи, стараясь скрыть волнение за сарказмом. — Ты в палате. Больничной. Всё нормально. Живая.       — А ты-то что здесь делаешь? — с трудом повернув голову, Рюджин посмотрела на неё скептически, приподняв одну бровь. — Дежуришь тут, что ли? Тебя позвали?       — Ага. Устроилась медсестрой. Ради тебя. — усмехнулась Йеджи, закатив глаза, но при этом нервно закашляв. Голос её дрогнул.       — Боже… — выдохнула Рюджин, прикрывая глаза рукой. — Я почти ничего не помню… кроме вспышки… и чьих-то криков. Глухих… будто из-под воды...       Йеджи уже хотела что-то ответить, когда её телефон в кармане завибрировал. Она быстро достала его — экран вспыхнул резким холодным светом, в глазах у Рюджин он отразился блёклым бликом.       Сообщение от Минхо: leeknownow: Я, короче, каким-то образом взломал аккаунт Вонги. Этот придурок реально пишет там план, как нас разнести. И, кстати, Хаён и Ёнбин — это они заварили ту кашу. Так что можешь официально набить им морды. ;)       Йеджи сжала телефон так сильно, что костяшки побелели.       Лицо её потемнело, словно она в этот момент переступила некую черту. В горле запершило, но не от страха, а от злости. На себя. На Падших. На весь этот херовый мир, в котором Рюджин оказалась на больничной койке, а они все сидят и ждут, когда начнётся настоящая «война».