Bloody Cones

      — Рюджин, — голос Йеджи разрезал воздух, как лезвие, прерывая её на полуслове. — Клянусь, те, кто это сделал, будут валяться в луже собственной крови.       Рюджин резко повернула к ней голову. Взгляд был мутным, сбитым — как будто слова прошли мимо сознания, не дойдя до сути.       — Что? — переспросила она с недоверием, голос хрипел от обезвоженности и боли. — Ты несёшь какую-то чушь…       — Падшие, — выплюнула Йеджи, стиснув челюсти. В глазах — бешенство, настоящее, сырое. Затем она резко вскочила, стул с визгом отъехал назад, и вылетела из палаты, хлопнув дверью так, что по стеклу прошла мелкая дрожь.       В комнате наступила тишина. Только где-то за стенкой кто-то хрипло кашлял — затянуто, как будто жил уже из вредности. Рюджин осталась лежать одна, уставившись в потолок с облупившейся белой краской. Несколько секунд она просто дышала, потом с громким стоном опустилась обратно на подушку. От резкого движения в висках застучало, будто кто-то колотил по черепу изнутри.       — Вот идиотка, — пробормотала она, приложив ладонь ко лбу. Пальцы были тёплыми, немного дрожащими.       Из угла раздалось невнятное бормотание — медсестра, дремавшая на пластиковом стуле, резко вздрогнула от хлопка двери, пробурчала что-то сонное, кивнула в сторону Рюджин, не открывая глаз, и снова утонула в дремоте.       В палате пахло хлоркой, железом и чем-то приторно-медицинским, как будто сама смерть здесь стерилизуется ежедневно. За тонкой стенкой кто-то включил радио — шипение, старый шансон, чьи-то шаги в бахилах по линолеуму. Этот монотонный, вязкий шум пробирался в мозг, как вода под кожей, доводя до головной боли.       «Сколько сейчас времени?..» — подумала Рюджин, не двигаясь. Ответа, конечно, не последовало. Часы на стене остановились ещё утром. — На ощупь... где-то около одиннадцати. Вечер. Или ночь. Какая разница.       Она прикрыла глаза. Лицо стало тяжёлым, будто надетым мокрым полотенцем. За пределами палаты кто-то ругался с санитаром, с характерной пьяной тягой в голосе. И снова кашель. Снова шаги. И всё это — как фон к её боли, одиночеству и непонятному теплу, которое всё ещё тянулось за Йеджи, как след от кометы.

***

      Йеджи нахмурилась, натягивая на голову шлем. Пальцы дрожали от злости, сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу, а костяшки пальцев побелели, сжимая руль. В ушах стоял гул — то ли от напряжения, то ли от того, что ярость глушила всё остальное.       Заведя мотоцикл, она резко дала газ и рванула прочь от больницы, петляя по заснеженным улицам ночного города. Проезжая знакомый мост, где когда-то с Рюджин болтала по пути домой, она даже не взглянула на реку — перед глазами всё плыло красным. Она почти влетела на парковку у старого магазина, у которого постоянно ошивались Падшие.       Сняв шлем, Йеджи просто бросила его на сиденье. О нём она не думала — всё её существо сейчас кричало только об одном: отомстить.       Снег хрустел под её ботинками, тяжело и глухо. В воздухе витал запах гари, дешёвого табака и злобы. Йеджи прошла под аркой, вглубь двора, где стены были обклеены рваными плакатами и заляпаны граффити, в которых угадывались и клички, и угрозы. Это был вражеский двор — и каждый, кто бывал здесь, это чувствовал кожей. Но Йеджи было плевать.       На скамейках сидели трое — Хаён, Енбин и Вонги. Они курили, смеялись, ругались между собой, но как только увидели Йеджи, разговоры оборвались. В воздухе повисла тревога, как перед грозой.       — Чё пришла, Йеджуха? — спросил Хаён, сплюнув в серый, утоптанный снег, который за день стал больше похож на грязь.       — Да так, — Йеджи усмехнулась, но в её глазах не было ни капли иронии — только леденящая ярость. — Решила набить тебе ебало, ублюдок.       Хаён прищурился, хотел ответить что-то колкое, но не успел — Йеджи метнулась вперёд и её кулак с глухим звуком врезался ему в скулу. Раздался мерзкий хруст, будто ломалась ветка.       Он отшатнулся, споткнулся и выругался, схватившись за лицо. Но Йеджи уже продолжала — как вихрь. Её нога с силой ударила его в живот, заставив согнуться пополам и рухнуть на колени. Он захрипел, кашляя кровью, но даже не успел подняться — Йеджи наступила на него, как на врага на войне.       Енбин замер. Обычно резкий, язвительный — сейчас он сидел с открытым ртом, как парализованный. Вонги, дрожа, пытался достать телефон, но пальцы дрожали так сильно, что тот выпал в снег.       Йеджи наклонилась, схватила из сугроба ржавую арматуру, покрытую наледью.       — Помнишь, как хотел завалить меня этой же штукой, Хаён? — усмехнулась она, и улыбка её была злая, почти безумная.       Хаён захрипел что-то, но она уже замахнулась и с размаху опустила арматуру ему на плечо. Раздался хруст, как будто ломали мебель, а не человека. Он заорал — пронзительно, животно, как раненый зверь.       Ещё удар — по руке. Ещё. Снег вокруг окрасился в розовое. Енбин бросился к ней, но неуверенно, с испугом — Йеджи оттолкнула его и, не дожидаясь, когда тот отступит, ударила и его по плечу. Тот вскрикнул и упал на колени, схватившись за руку.       — Ублюдок, отвали! — прошипела Йеджи, когда Вонги вцепился ей в волосы и ударил по щеке. Она оттолкнула его с такой силой, что он отлетел в сторону, упал прямо в слякотный, жёлтый снег, испачкав лицо и руки.       Хаён пытался подняться, изо рта текла кровь, руки дрожали. Он с усилием приподнялся на локтях — но не мог дальше. Слюни и хрипы. Он был уничтожен.       — Ещё раз попытаетесь втереться к Шишкам… Ещё раз тронете Рюджин… — Йеджи тяжело дышала, голос низкий, будто из-под земли. — Я добью Хаёна, и вас всех — перебью, к чёртовой матери. Поняли?       — Да поняли мы… Съеби только уже, — прохрипел Хаён, с трудом поворачивая голову. Он хотел плюнуть, но только кашлянул, размазав кровь по губам.       — Завали своё никчёмное ебало. — Йеджи присела рядом, и лицо её вдруг стало спокойным, почти ласковым, но это делало её только страшнее. — Ты хотел быть первым на этом районе. Хотел власти, уважения. А получил только боль. Вражда ничего не даст тебе, Хаён. Не сделает тебя лидером. Ты просто выбрал грязь. А я — победила. Может, в следующей жизни тебе повезёт больше.       Она встала, поправляя куртку. Снег начал сыпаться сильнее, ветер поднялся. Хаён с трудом поднялся и, выругавшись, из последних сил пнул её в бок. Йеджи чуть не упала, но удержалась. На лице её мелькнуло презрение.       — Ненавижу тебя, Йеджи! Всю жизнь испортила… со своей Кровавой Бандой! — выкрикнул он, оседая обратно на землю.       — Сочувствую, что сказать, — сухо бросила она. — И вам не хворать. Оправдали своё имя, Падшие.       С этими словами Йеджи повернулась и пошла прочь. Снег кружился в воздухе, накрывая двор белым покрывалом, словно пытаясь скрыть под собой кровь, боль и крики. Шаги её растворялись в метели.       Йеджи чувствовала удовлетворение, тяжёлое, как выдох после долгой пробежки. Она наконец-то отомстила Хаёну — пусть не навсегда, но этого было достаточно, чтобы ощутить: в груди зарождается что-то похожее на облегчение. Почти праздник. Хотя праздник — дело, как она уже решила, личное. Отметит одна. Без никого. Без Рюджин. А может, именно потому.       Она пинала снежную кашу ботинком, пока шла по двору — резкими, отрывистыми движениями, будто вымещая внутреннее напряжение на обледенелой земле. Хлопья снега падали редкими точками на плечи и за воротник, но Йеджи почти не замечала холода. В голове проносились разные сценарии — от откровенной мести до нелепых признаний, и каждый раз, когда возникал образ Рюджин, лицо её, голос, — Йеджи раздражённо мотала головой, будто выгоняя наваждение.       «Хватит. Она не твоя. Никогда не была», — думала она. Но как бы ни уговаривала себя, всё равно прокручивала в памяти те немногочисленные моменты между ними. Обрывки разговоров, взгляд, который задержался чуть дольше обычного, даже случайные касания. Всё это хранилось в голове Йеджи как самое ценное, почти реликвия. Шин Рюджин. Первая любовь. А может, и последняя.       Она дошла до своего мотоцикла, стоящего у знакомого ржавого забора, припорошенного инеем. Взяла шлем с седла, поправила капюшон, машинально провела пальцами по сиденью, смахнув ледышки. Сделала несколько шагов к подъезду — знакомому до боли, как шрам, который уже не болит, но всё ещё напоминает.       На старой скамейке у входа сидели Минхо и Джисон, сутулые, в тени подъездного козырька. Оба закутались в чёрные куртки, курили одну сигарету на двоих, медленно передавая её друг другу. Дым стелился в морозном воздухе, будто вязкая лента.       — Не прерываю ваш романтический процесс? — ухмыльнулась Йеджи, приподнимая бровь. — Голубцы, как там ваши отношения?       — Думаю, намного лучше, чем твои с Рюджин, — фыркнул Джисон, усмехнувшись в сторону Минхо.       Йеджи закатила глаза и фыркнула в ответ.       — Минхо, кстати, а как ты вообще взломал аккаунт Вонги? — спросила она, сменив тон. — Типа, Вонги же прям гений проги, нет? У него же сто защит стоит.       Минхо пожал плечами, затянулся и выдохнул дым вверх, будто это было что-то совсем неважное.       — Да там и сложного-то ничего. Он свою почту ещё в году шестнадцатом слил на старом паблике ВК. А пароль — детский сад. Один и тот же на всё. В честь дня рождения Хаёна, прикинь. Мозгов — как у хлеба.       — О как... — Йеджи хмыкнула. — То людей насквозь видишь, то теперь аккаунты ломаешь. Ты страшный человек, Хо.       — Горжусь, что этот паренёк — мой бойфренд, — с лёгким смешком сказал Джисон, глядя на Минхо. Тот встретил взгляд, и между ними повисла короткая, почти осязаемая пауза.       Йеджи закусила губу, потом хрипло рассмеялась.       — Боже, ладно, родные. Я пойду. Надо всё-таки домой.       — Хорошо тебе... — буркнул Минхо, стряхивая пепел с сигареты. — Отдохни там, как следует.       — Мерси, Минхо, — пробормотала Йеджи и толкнула тяжёлую дверь подъезда.       Скрип металла, ржавый замок — родной звук. Она вошла в серое нутро дома. Её встретил запах — смесь сырости, старого табака и кошачьей мочи. Под ногами хрустел песок, натоптанный в подъезде, а где-то на третьем этаже глухо лаяла собака. Как всегда. Как будто этот дом дышал своей вонючей, но уже привычной жизнью.       Йеджи вызвала лифт, кусая нижнюю губу, пока ждала. Панель мигает — кнопки в плёнке, подсветка мигает тревожным жёлтым. Лифт приехал с глухим стуком, как будто его волоком тащили снизу.       Кабина встречала её потёртыми металлическими стенами, изрисованными фломастерами. Пол с облезшим линолеумом, и всё ещё висела старая табличка «не более 4 человек», чуть покосившаяся. Йеджи зашла внутрь с некоторой осторожностью, как будто заходила в клетку.       Нажала на нужный этаж и облокотилась спиной на холодную стенку. Лифт дёрнулся, поехал вверх, медленно и с глухим гулом, будто проклинал каждый сантиметр пути.       Йеджи закрыла глаза. В груди что-то ноющее. Радость от мести, пустота от одиночества. И где-то, на самом дне, — образ Рюджин. Та, что была её слабостью. Та, что никогда об этом не узнает.

***

      Прошло уже несколько дней с того вечера, когда Падшие Ангелы намеренно подрезали Рюджин. Всё, что тогда произошло, осталось в памяти будто замыленным кадром — размыто, нервно, в движении. Йеджи с тех пор почти не отходила от телефона, мельком проверяя чаты, напрягая слух в каждом шаге за окном. Она зорко следила, чтобы ни один из Падших не появился в поле зрения, но... ничего. Ни намёка. Полнейшая тишина. Будто исчезли. Будто ничего и не было.       Сейчас 29 декабря. До праздника оставалось всего пару дней. Весь город, казалось, гудел от ожидания чего-то светлого и шумного — но только не Йеджи.       Она сидела на краю своей кровати, босые ступни касались холодного пола, в руке — зажигалка, которую она механически щёлкала, как будто пыталась этим звуком отогнать липкую пустоту внутри. Квартира пахла несвежей едой и выветрившимся табаком. Воздух застоялся, как вода в ржавой ванне. Из окон тянуло сквозняком, и праздничной в этом месте была только одна вещь — старая мишура, валявшаяся на полу с прошлого года.       Йеджи провела взглядом по комнате. Пыль. Молчащая колонка. Гирлянда с перегоревшими лампочками. Подоконник, на котором кто-то когда-то курил, оставив следы пепла, давно ставшие частью интерьера.       Она выдохнула. Не громко, но так, как будто пыталась сдуть с себя груз чего-то невидимого.       «Все разъехались», — промелькнуло в голове. — «Минхо — к родителям. Черён с Джисоном ждут своих. А Хёнджин... будто в воду канул. Даже не читает сообщения.»       Становилось как-то... тесно. Хотя в комнате было пусто.       А у Рюджин начались каникулы. Календарь отсчитывал беззаботные дни, но облегчения это не приносило. На кухне было тихо. Холодно. Слишком тихо. Слишком холодно. Она сидела у окна, в свитере, который однажды купила на барахолке — с вытянутыми рукавами и сбившейся резинкой на воротнике. Он был тёплым. Почти родным.       В руках — кружка с моккачино, который она сварила сама, добавив слишком много сахара и слишком мало молока. Напиток остыл, но она продолжала держать его, будто в этом была какая-то опора.       За окном впервые за долгое время выглянуло солнце. Оно лежало на подоконнике, дрожало в тонком слое инея, отбрасывало мягкие световые пятна на её пальцы. День был странно тихим. Почти неродным. Всё вокруг будто жило по другому графику — не такому, как у неё.       Через несколько часов ей идти на смену. Кафе, снова люди, музыка, запах корицы и кофе. И всё то же ощущение одиночества, которое почему-то усиливалось именно там.       Йеджи не приходила больше. Ни разу. С того самого дня, как Рюджин устроилась на работу. Один-единственный короткий визит. Несколько фраз. И больше ничего.       А теперь — неделя тишины.       Рюджин сжала губы, уставилась в пустую кружку.       «Наверное, всё», — подумала она. — «Наверное, я ей не нужна.»       Но тут же сжалась внутри. Она ненавидела это чувство. Это жгучее, липкое "наверное", которое не давало дышать. Потому что...       «А что, если я ей всё-таки нужна? Просто она, как и я, ждёт?..»       — Если нужно — она сама напишет, — проговорила Рюджин вслух, горло саднило от того, как долго она молчала.       Но за этим сухим выводом было слишком многое, чтобы просто оставить. Правда была в том, что она скучала. Сильно. Правда была в том, что она нуждалась в ней.       От этой мысли в животе всё скрутило. Словно кто-то сжал там кулак. Рюджин закусила губу, взгляд заблестел, но слёзы не текли — она уже давно научилась держать их при себе.       Телефон. Вибрация. Групповой чат: ChoiLia90: Мы с семьёй готовимся к Новому году! У нас тут оливье, ёлка и плейлист из 2000-х. А вы как? yang12: Я сражаюсь с мишурой. Она как демон. Психанул уже три раза. taeyang_chung: У нас особо ничего. Ёлка есть — и норм. А как у Рюджин?

ryujinyo:

Я одна. Батя уедет к своему "дружку". Не дай бог снова начнёт бухать.

felixtixpix: Он ведь лечится. Вряд ли сорвётся, разве нет?..

ryujinyo:

У меня в холодильнике мышь повесилась. Пиздец полный.

taeyang_chung: Это был я, честно. felixtixpix: Тэян, мы уже говорили про такие шутки. taeyang_chung: Да понял я! Попыток больше не будет, обещаю...Просто шучу.       Рюджин криво усмехнулась, но веселья в этом не было. Она отложила телефон, снова посмотрела на кружку.       — А если без шуток? — тихо проговорила она, голос дрогнул. — С кем я встречу этот Новый год?..       Тишина не ответила. Только холодильник глухо щёлкнул где-то в углу. Снаружи послышался чей-то смех — чужой, проходящий мимо, как поезд в ночи.       — Может, с Йеджи?.. Она же тогда спросила не просто так, правда? — Рюджин наклонила голову, глядя в окно. — Или я всё придумала?       Пальцы медленно сжались в кулак.       — Господи... я себя закрутила опять... — еле слышно, почти шёпотом.       Она села на корточки прямо на кухонном полу, прижавшись спиной к стене. Ком в горле стоял уже давно, и казалось — не пройдёт.

***

Канун Нового года.       Снег тихо падал, устилая тротуары ровным, хрустящим покрывалом. Воздух пах гарью от петард, сырой тканью и холодом, въедающимся под кожу. Шин Рюджин спешила с вечерней смены, ритм её шагов сливался с цокотом дешёвых зимних ботинок. Под её дыханием клубился пар, а лицо было усталым, как будто не просто день закончился, а целый год.       Последние дни и недели она почти не видела Йеджи. Ни намёка, ни взгляда. Ни случайного «эй›, ни даже молчаливой встречи глазами в проходе. Это пожирало изнутри. Непривычная тишина между ними давила, как бетонная плита. Но Шин не хотела навязываться. Она просто... ждала. Глупо, как собака у двери.       Подойдя к подъезду, она засунула замёрзшие пальцы в карманы джинс, начала искать ключи. Холодный металл. Фантик от конфеты. Телефон. Никаких ключей.       — Блять... — вырвалось у неё. Голос сорвался, дрогнул. Она устало выдохнула, закрыв глаза. — Забыла ключи, что ли? Сука... ещё и отец съебался...       На мгновение она замерла, разглядывая двор, утопающий в белизне. Ветки деревьев скрипели от снега, где-то вдалеке выла сирена, как будто напоминая: город всё ещё жив. В груди начало щемить. Одиноко. Тупо. Безвыходно.       Она подняла взгляд вверх, на блеклые звёзды, затем перевела его в сторону — на тёмный двор Кровавых. Лёгкий свет проникал из окон их квартиры, отблескивал на снегу.       — Не будет ли слишком нагло?.. — пробормотала Рюджин себе под нос. Губы пересохли, а пальцы неосознанно разблокировали телефон.

ryujinyo:

Привет, Йеджи.

      Сердце дало сбой. Пальцы затряслись. Рюджин прикусила губу до крови. yejihwang: Привет-привет, что стряслось?       Так быстро? Рю от неожиданности сделала шаг назад, будто удар пришёл не в сердце, а физически. Сглотнула. Задержала дыхание. Напечатала дрожащими пальцами.

ryujinyo:

Я могу… к тебе прийти? У меня ключи остались дома…

      И тишина. Секунда. Две. Три. Внутри — гул, как в тоннеле метро. Мысли метались. А вдруг откажет? Вдруг... скажет "нет, иди нахуй"? Но вот экран мигнул. yejihwang: Квартиру и подъезд знаешь. Жду.       Рюджин выдохнула, как будто заново родилась. Лицо на секунду осветилось. Она сорвалась с места, почти бегом направившись в сторону Кровавых, спотыкаясь о кучи снега и собственные ноги.       У подъезда ей неожиданно повезло — мужик в трениках и с пакетом пива в руках открыл дверь, громко выматерившись, проходя мимо. Шин влетела в тепло подъезда, пахнущее сырым бетоном, кошачьими следами и перегаром.       Поднимаясь на нужный этаж, Рюджин чувствовала, как к горлу подступает тепло, чуждое холодному декабрю. Даже облупленные стены, обоссанный коврик у двери и граффити с кривыми хуями не имели значения. Только Йеджи. И только она.       Перед дверью Рюджин замерла. На секунду. Как будто решалась переступить черту. Осторожно нажала на звонок.       Послышался скрип. Дверь медленно отворилась.       Перед ней стояла Йеджи. В свободной тёплой кофте, в мягких домашних штанах, волосы были растрёпаны, как будто она только что вылезла из-под одеяла. Глаза ещё немного сонные, но с тенью улыбки в уголках губ. Рюджин невольно усмехнулась. Такая — настоящая.       — Заходи, разбойница, — хрипловато сказала Йеджи, будто скрывая радость.       Шин шагнула внутрь. В квартире пахло мандаринами, свечами и чем-то домашним... как детство. Гирлянды мягко светились на стенах. Красная и золотая мишура переливалась на фоне тени. Елка стояла у окна — неровная, местами лысоватая, но с душой. В ней чувствовалась... забота.       — Привет, Йеджи-а, — прошептала Рю, всё ещё поражённая атмосферой. — Красиво у тебя дома.       Сняла шапку, повесила аккуратно на крючок. За ней — куртку. Почувствовала, как с плеч медленно сходит холод.       — Как-то даже неуважительно... заявляться к тебе в таком виде, — сказала она тихо, чуть смущённо, закусив губу.       — Можешь сходить в душ, — пожала плечами Йеджи. — Я тебе свои вещи дам. – Она замялась, почесала затылок. — Только есть одно «но»...       Рюджин подняла глаза.       — Какое?       — За воду итак выходит дохуя... — тихо сказала Йеджи, потупившись. — Надо бы вдвоём в ванну...       Воздух как будто перестал существовать. Рюджин замерла, в голове — чистый гул, словно её окунули под воду. Сердце ухнуло в пятки, и оттуда же резко прыгнуло вверх, застучав под рёбрами. Губы чуть дрогнули.       Она посмотрела на Йеджи. Та не шутила.       Рюджин не стала отказываться. От чего-то такого не отказываются. Не потому, что удобно, а потому что интуиция — странная штука. Иногда она ведёт прямо в огонь, а иногда — в спасение. Сейчас это был не просто шанс — это была тишина, в которой сердце могло стучать громче внешнего мира.       Ванна была старая, с облупленной эмалью по краям. Белая плитка, местами потемневшая от времени, с серыми прожилками напоминала мрамор, но слишком уставший. Свет в ванной исходил от маленького потолочного плафона, заклеенного паутинкой. Он отдавал тёплым жёлтым, будто в комнате всегда был закат. Густой пар поднимался над поверхностью воды, превращая их в силуэты на фоне золотого света.       Гель для душа пах мятой и чем-то древесным — как мыло в старых отелях. Он скользил по коже, оставляя тонкий, холодноватый след, но в воде тут же становился тёплым и почти невесомым.       Йеджи сидела напротив. Вода доходила до груди, обрамляя ключицы тонкой рябью. Волосы её были собраны в торопливый пучок, с прядями, выскочившими на висок и прилипшими к влажной коже. Она не смотрела на Рюджин. Её взгляд блуждал по стенам — по пятнам на потолке, по парящему в воздухе капельному следу. Казалось, будто она ищет выход. Или вход. В чувства.       Рюджин медленно намыливала руки, будто сдерживала себя, будто не хотела спугнуть хрупкую химию момента. Запах геля тонко вился в воздухе, смешиваясь с паром и ароматом чистой воды, как будто сам воздух здесь стал мягче.       — Разбойница, — резко прервала тишину Йеджи. Голос её прозвучал неуверенно, и от этого ещё более уязвимо.       Рюджин подняла глаза, настороженно нахмурившись. — Что такое?       — Мне нужно срочно кое-что тебе сказать. Ты английский хорошо знаешь?       — Ну... средне, — Рюджин опустила руку с плеча обратно в воду, встревоженная. Внутри всё сжалось, как будто грозился удар.       Йеджи глубоко вдохнула, грудная клетка вздрогнула. — В общем...       Глаза метались по стенам, как будто она читала с них.       — I want to give you my heart… I know I can be a bad person, but give me a chance to be good… I am emotionless, but... I swear you’re the one who made me feel a storm of emotions… and feel alive. I will love you forever and after my life is over. If you leave — promise to remember me in blood…       Последние слова прозвучали почти шёпотом, будто заклинание. Йеджи смотрела прямо в глаза — не дерзко, а с надеждой. Такой, какой бывает только у тех, кто привык терять.       Внутри у Рюджин защемило. Не от слов — от того, как они были сказаны. Неловко. Настояще. Страшно.       Она подвинулась ближе, и вода медленно пошла волной, переливаясь через её грудь. Коснулась рукой щеки Йеджи — кожа была горячей и чуть влажной. Тихо, не спрашивая больше ничего, Рюджин приблизилась и накрыла её губы своими.       Поцелуй был мягким, как пар. Пугливым. Они будто скользили по грани. Тело Йеджи дрогнуло, и она подалась ближе, смяв губы Рюджин в осторожной ласке. Пальцы её дрожали, когда она обвила шею Рю, крепко, будто боялась утонуть. А та в ответ сжала её бедро, не давая соскользнуть по скользкой эмали ванны.       Мир исчез.       Только блики от воды, скользящие по стенам.       Только пар, обволакивающий всё вокруг, как мягкое одеяло. Только поцелуй — долгий, несмелый, почти спасительный.       Вода успокаивала, но внутри всё кипело. Воздуха не хватало, но разрываться не хотелось. И всё же Йеджи первой отстранилась. Губы её были покрасневшими, дыхание — сбивчивым.       Она не осмелилась взглянуть на Рюджин.       Шин смотрела на неё, замирая от того, как беззащитно и красиво Йеджи выглядела в эту секунду. Как будто сломалась стена, за которой кто-то просто хочет быть любимым.       — Ты слишком мило выглядишь, когда смущаешься, — прошептала Рюджин, усмехаясь. Голос был тёплым, как этот свет, как пар, как весь вечер.       Йеджи фыркнула. Слегка толкнула её в плечо, но не сильно.       — Это необязательно подмечать, разбойница.       Щёки её пылали, и в уголках губ появилась улыбка — такая настоящая, почти детская.       — А почему я разбойница-то? — спросила Рюджин, мягко глядя ей в глаза.       Йеджи чуть отвернулась, но потом — набравшись смелости — снова повернулась к ней. В голосе её дрожала тихая серьёзность. — Потому что ограбила моё сердце, Рю.

***

      Хаён сидел на потёртом диване в комнате Вонги, ссутулившись и сцепив руки на груди. Его ногти вгрызались в ткань рукавов, а зубы нещадно терзали нижнюю губу, пока не показалась ало-красная кровь. Комната была тускло освещена — только настольная лампа отбрасывала жёлтый, почти сигаретный свет на облезлые обои и расшатанный журнальный столик. Вонги сидел рядом, молча, уставившись в пол, словно там был выход из всего этого.       — Не получилось нихуя с этой Кровавой Бандой... — пробурчал Хаён, шумно фыркнув. Его голос дрожал, но он делал вид, что ему плевать. — Заебали все. Я думал, вот Рюджин появилась, то наконец-то шанс, наконец-то свет в этой помойке... А стало ещё хуже.       Он не смотрел на Вонги — взгляд был прикован к потолку, будто там кто-то напишет правильный ответ. Лампа гудела, роняя тень на перекошенное лицо парня.       — И что ты предлагаешь? — Вонги выдохнул, как старый заводящийся мотор. — Я, между прочим, тоже заебался. Сколько можно строить планы из твоих вдохновений и этих вечных, блядь, эмоций?       — Да ничего я уже не хочу предлагать, — бросил Хаён. Его голос стал тише, почти надломленным. — Я всё равно скоро переезжаю с этого... с этого ужасного места.       Он повернулся, бросив взгляд на Вонги, и сразу увидел, как тот зацепился за его слова.       Вонги резко поднял глаза, в которых впервые за вечер вспыхнуло что-то горячее, злое.       — Ужасное место? — переспросил он, медленно, с нажимом, будто каждое слово резал ножом. — Получается, у нас тут всё говно, да?       Он вскочил на ноги, с губ сорвался нервный смешок.       — Знаешь что, Хаён? Иди ты нахуй. Слава богу, что у тебя ничего не вышло. Я старался, мать твою. Я правда пытался тебе помочь. Но раз ты считаешь, что всё это — "ужасное место", то иди и живи, где хочешь. Может, там люди будут получше.       — Да ты чего, идиот?! Я же не про это! Я про... Шлёп.       Подушка резко влетела Хаёну в лицо. Воздух пропитался запахом пыли и старого моющего средства.       — Несколько лет, Хаён! — выкрикнул Вонги, подбирая с дивана свой телефон. — Несколько, мать твою, лет ты говорил, что обожаешь этот район, говорил, что мы тебе как семья! А сейчас — всё «ужасное», да?       Он схватил куртку с вешалки, дернул молнию до подбородка, натянул ботинки, даже не глядя на них.       — Надеюсь, в новом районе тебе будет тепло и уютно, — резко бросил он. — Может, там научат, как не быть неблагодарным мудаком.       — Ну и пошёл ты, Вонги! — закричал Хаён, вставая и уже почти срываясь на визг. — Всё равно от тебя толку было ноль!       Вонги остановился у двери, медленно повернулся, и в его взгляде не осталось ни ярости, ни разочарования — только ледяное равнодушие.       — Ах так? — прошипел он. — Ну тогда жди, Хаён. Я тоже умею играть по-грязному. Слитые данные, уебок. Готовься.       Он открыл дверь, щёлкнула щеколда, и на пару секунд в комнату ворвался холодный уличный воздух. Потом — грохот. Дверь захлопнулась с такой силой, что задребезжала стеклянная кружка на столе.       Хаён остался один. Он стоял посреди комнаты, как после бури — всё тряслось внутри. На губе кровь. На языке — горечь.       — Ты чё, крамсы попутал, Вонги... — пробормотал он в пустоту, — Алло... Вонги... Вонги, блять!       Ответом ему была тишина. Густая, как ночь.       Хаён сел обратно на диван, вжавшись в подлокотник, будто в него можно было спрятаться. Всё, что он сказал... Всё, что вырвалось из него — это была злость, застарелая боль, обида на самого себя и на весь мир. Но хуже всего было то, что он знал: Вонги был ему ближе всех. Единственный, кто оставался рядом. Даже если Хаён часто пользовался им, даже если не умел быть благодарным. Он виноват. Он это понимал. Но уже было поздно. Слова, вылетевшие из раздражённого горла, назад не затолкаешь.