Симметрия хаоса

Виола упиралась дольше всех, когда речь зашла о том, что нужно идти в больницу, хотя до этого сама являлась информатором всей честной компании — звонила в регистратуру каждые сраные пару часов, даже несмотря на то, что ей пообещали сообщить, если Серафим очнется. За следующие трое суток он приходил в себя всего раз — примерно на три минуты. Первые два дня провел в медикаментозной коме под аппаратом для искусственной вентиляции легких. Разумеется, его держали в реанимации. Даффи была в курсе всего — в том числе и того, что его, блять, продырявили еще четыре раза — сделали ебанный дренаж, вставили три трубки с левого боку и одну с правого, чтобы выкачивать кровь из-за обильного внутреннего излияния. Когда он очнулся окончательно, и вытащили трубку изо рта, то запрещали даже пить воду — все необходимые вещества он мог получать исключительно из капельниц. Разрешить выпить хотя бы крошечную бутылочную крышечку воды обещали только на пятый день. Начать есть самому, и то лишь куриный бульон или кефир, лишь ближе к переводу в обыкновенную палату. И, очевидно, это означало, что Кайнов пропустит съемки как минимум второго выпуска целиком. В идеале — в больнице стоит остаться хотя бы на месяц… Но друзья слишком хорошо его знали. Очевидно и долбоебу — подпишет отказ от госпитализации сразу, как из реанимации выпишут. Даже если из всех пяти дыр в животе кровища фонтаном хлестать будет. А ещё врач подозревал, что в был задет нерв — у него явно были трудности с левой ногой. И чем больше подробностей вскрывалось, тем сильнее Виола убеждалась в том, что идти к нему… просто не имеет права. В реанимацию никого, кроме близких родственников всего на полчаса, пустить и не могли, но разве такая мелочь может быть проблемой для ведьм? Но для Даффи катастрофой было нечто иное. Это было совершено ее руками. Она сама пырнула его. Кичилась, блять, мысленно тем, что ни за что вновь Морриган в свое тело не впустит, что не допустит того, чтобы все рухнуло… А потом сама не поняла, как тварь захватила разум, намеренно оставляя крохотную лазейку, чертову щелочку, чтобы Виола все видела и чувствовала. И где гарантия, что… Если она окажется рядом с ослабленным Серафимом вновь, не произойдет что-то непоправимое?.. Но Лали, как сестра Иры Певчей и бывшая ментовка, умела быть весьма убедительной. Напомнила Виоле совершенно ненавязчиво о том, что скоро ей уезжать на испытание, и Кайнов об этом в курсе. Будет ли ей самой нормально ни разу его не навестить хотя бы до этого момента? Та, прикусывая язык до крови, согласилась. Но была ли собой довольна Лапина? Нет, блять. Да, ей, как сержанту полиции в отставке, удалось разрулить все так, чтобы Даффи ничего по закону не грозило. Но в том и дело, что последние три дня, в которые вести о Серафиме поступали весьма неутешительные, она старалась сосредоточиться на лучшем друге. Потому что… Когда она попыталась дозвониться до Влада, то раз за разом сталкивалась с автоответчиком. Ее сообщения в мессенджерах он даже не открывал. И она искренне не понимала, что сделала не так. Она душу ему открыла, в чувствах призналась, о которых прежде никогда не говорила. Она умоляла его начать все сначала, дать ей шанс. Она была готова отдаться ему на сраном рояле. Сама хотела. Неужели… По его мнению тот факт, что она совершенно логично испугалась за жизнь близкого человека, истекающего кровью из-за ножевого ранения, как-то все перечисленное отменяет и перекрывает?.. В конце концов, в день Х народу собирается прилично — сама Лали, Давид, Андрюха Рейнгардт и Федор Ефимов. Бессменная компания ближайшего окружения Серафима. Виола подтягивается самой последней. Встречаются они у входа в больницу — в регистратуре бабка-медсестра скрипучим голосом требует доказать, что являются родственниками пациента, но, в силу ее возраста, самая простая оморочка туманит ее разум в считанные секунды. Но подниматься на нужный третий этаж все равно стоит как можно быстрее — чем меньше людей их спалит, тем лучше. Потому и поговорить толком не успевают. Лишь впопыхах друг друга приветствуют. А когда в реанимационную палату входят… Виола, не проронившая ни слова вовсе, шкерится за широкой спиной Феди, старается держаться как можно ближе к стене и выглядит ещё бледнее, чем обычно. А вот Лали, которой было стыдно Давиду даже в глаза смотреть, первой побегает к больничной койке, присаживаясь на ближайший стул. Могла бы — драматично бы Серафима за руку схватила. Если б не все эти чертовы трубки и капельницы. — Сима, — тихо шепчет она. — Говорить-то можешь?.. Если вообще их видит и осознает реальность происходящего. Воцаряется драматичная пауза. Серафим даже чуть приподнимает трясущуюся руку, насколько позволяло все подключенное оборудование… Но пафосную речь умирающего выдать у него не получается — хотел заржать, но вместо этого разразился приступом кашля. Самое непередаваемое было то, что при любом шевелении все пять дырок активно напоминали о себе, а трубки в четырех из них шевелились, но Кайнов не подает виду. Успел же увидеть родную черную макушку за широкой спиной Федоса. — Сук, — хрипит Серафим. Горло драло страшно, потому что хотелось нормально попить. А еще курить. И Виолу рядом. — Видели бы вы… свои траурные… ебала… Как будто реально хоронить пришли. И первым от траурной атмосферы в итоге отходит, ожидаемо, Федя. В отличие от Лали, он даже не пытается быть аккуратным — устраивается с краю койки. К чести сказать, больную ногу не задевает. — Ну и насадили тебя на тентакли, мужик, — почти беззаботно заявляет Ефимов. — Нравится? — Хуйня… в горле… лучше… — Пересохший язык с трудом ворочался во рту, но Серафиму страсть как хотелось попиздеть. Соскучился же. По всем. — Ну ты понял… да? — А-а-а, — понимающе протягивает Федя, изображая весьма красноречивый жест с языком за щекой и рукой. — Не знал, Серафим Владимирович, что вы таким страдаете… Серафиму все равно смешно. Федя прибегает в самым тупым шуточкам из всех, но прекрасно осознает, что делает — атмосферу разряжает. Да и отвлекает Кайнова от Виолы, замершей у стены и подходить явно не спешившей. Можно было какой-нибудь фразочкой ее вынудить, но Федя, хоть и большой дурачок, все-таки не мразь совсем, поэтому берет удар на себя. — Зато из тебя не выпали кишки, — продолжает Ефимов невозмутимо. — Я считаю, что это успех, брат. Тем временем Андрей, рассеянно разглядывающий палату, внезапно замирает. На лице мелькает озарение, и он с искренним недоумением протягивает: — А как какать?.. — Сука, — хрипит Серафим, как может. И окончательно губит всю ситуацию Федя, сочувственно похлопавший его по здоровой ноге: — Кто ж знал, что наш брат Серафим будет в тридцатник рассказывать, как из-под него выносят утку… Виоле же достаточно уже этого всего, чтобы вообще пожалеть, что пришла. Ведь могла справиться о его состоянии у его друзей уже позже… А не слушать, блять, как твой любимый человек не может из-за тебя даже срать. На самом деле… Сейчас она вот в шаге от того, чтобы просто взять и как можно более незаметно из палаты выскользнуть. Даже начинает потихоньку к двери отступать… и первой это замечает Лали. И она почти паникует. Зная Серафима, он же ведь и зарыдать может, если его девушка сейчас просто свалит — а так напрягать пробитые мышцы живота не стоит точно. И нет, блять, дальше говорить о его травме просто нельзя, потому что в глаза бросалось то, как триггерилась Виола, дёргаясь буквально от каждой шутки. Потому — тяжелая артиллерия, да. Крайне неловко вспомнить это при Давиде, но Лапина просто не успевает сообразить, на что ещё можно перевести тему… — А я рояль в Стахеева сломала. В тот вечер. И невольно наманикюренными указательными пальчиками друг в друга тыкает от неловкости, поспешно, но тихо поясняя: — Ну, я на нем сидела… пу-пу-пу… И сначала было тихо. Прямо мертвая тишина, которую снова нарушает попытка Серафима посмеяться. Получается почти что булькающе, трубки шумят, а остальные приборы пищат, а Кайнову все смешно. Несмотря на то, что он сейчас был похож на блядское решето, не осознать, что Лали весит, как тростиночка, и то, большая часть — это грудь, он не мог. И потому… — Давид… ебало не кукурузь… — едва ли не умоляет Кайнов, в сердцах ударив ладонью по матрасу, но так слабенько-слабенько. — Мне ж… еще смешнее… У Давида и правда выражение лица воистину непередаваемое. Нет, на Лали он, естественно, не злился, остыл быстро — сам для себя решил, что Череватый просто воспользовался ситуацией. Но сама мысль о том, что он действительно лапал Лали, снова заставляла подкатиться ко рту желчь. — Извини, — только хмыкает Деймур, покачав головой. Но потом становится совсем плохо. Ведь, кое-как просмеявшись, Серафим продолжает: — Вил… я тоже хочу… доломать рояль… Ты на нем просто… посидишь, естессна… А Даффи только замирает так, словно он ее ударил. Стоит у стены, цветом кожи с ней буквально с ней и сливаясь. Перепуганная и мрачная настолько, будто сама Смерть заняла ее тело вместо Морриган. — Нет… — удается просипеть ей, медленно-медленно и едва заметно качая головой. Лали тут же оборачивается к ней, поджимает пухлые губы, одними карими глазищами умоляя Виолу остаться. Но у той уже запущен в голове отрицательный мыслительный процесс — Морриган ни за что не даст им быть вместе. Ворона явно дала это понять. Пока Серафим лишь ранен, но это было предупреждение, верно? Если они продолжат тщетные попытки борьбы с древней богиней, она убьет их. Либо его, либо ее — и Кайнов пострадает в любом случае. Они оба просто не выживут. Поэтому ей, блять, нельзя было сюда приходить. Поэтому ей нельзя вовсе находиться рядом, пусть больше всего и хотелось упасть на колени рядом с койкой, вцепиться в руку, в которую не воткнуты капельницы, прижимать к губам тыльную сторону его ладони и бесконечно рыдать. Но вместо всего этого Виола просто… даже ни на кого не взглянув, максимально поспешно палату покидает — в коридоре и вовсе переходит на бег. Просто чтобы никто и не подумал нагнать… и потому что горло уже душил спазм. Как же так получается? Тот, кого ты нежно любил Сейчас от тебя отрекается Как сидевший ближе всех, Федя реагирует первым. Ему приходится буквально пригвоздить Серафима обратно к койке, надавить всем весом, но даже так Кайнов пытается вырваться. Приборы пищат громче, Серафим почти рычит сквозь их шум: — Пусти! Пусти, сука, я… Я… Но проходит всего несколько секунд, как беснующийся Кайнов болезненно расслабляется. Размякает, как плавленый сырок, хотя в руку Феди все равно вцепляется намертво. Под тусклым светом палаты видно, как предательски блестят его щеки. — Пусти… — повторяет Серафим совсем жалко. Ему не было больно, когда нож оказался в теле. Не было больно потом, когда его дырявили еще четыре дополнительных раза, даже потом, когда приходил в себя, было вполне терпимо. Ему ни разу в жизни не было настолько больно, как сейчас, когда прозвучало это «Нет». Он ведь хотел бороться. Горел этим. Серафим буквально зубами готов был выгрызть у ебучей птицы счастье для них, и нож в пузо — это, блять, мелочь абсолютная, которую он бы пережил спокойно. Полторы недели в реанимации? Это стоило Виолы. Но сейчас ее нет, и блядские слезы все катятся по щекам. Сначала беззвучно, но потом все равно вырывается полузадушенный всхлип. Федя его по волосам треплет, руку не выдергивает, даже несмотря на то, что Серафим точно наоставляет синяков. Говорит непривычно мягко: — Лежи, брат. Андрюха ее сейчас найдет. Да, Андрюх? Из всех присутствующих именно Рейнгардт общался с Виолой чуть лучше. Он рассеянно кивает, спешно покидая палату, но всем и без слов понятно, что зря. Виолу не найдет ни он, ни одно из его созданий. Однако не менее растерянным выглядит Давид. Пока Федя возится, заново устраивая руки слишком податливого Серафима так, чтобы из вены не выскочила капельница, Деймур вдруг обращает на нее внимание. Мгновение — и липкое, мерзкое осознание накатывает на него волной. — Федос, — глухо зовет Давид, и быстрее, чем Ефимов успевает рявкнуть, чтобы не отвлекал его, продолжает: — Ему же морфий колят, да? От боли. У него мать в больнице в Питере работает, это Давид помнил точно. Вроде даже как раз медсестрой. — Морфин, — рефлекторно исправляется Федя, и тогда до него доходит тоже. — Блядство. Серафим даже смеется. Лали же бледнеет едва ли не хлеще окружавших их белых стен. Она была в курсе, что вся их честная компания — Серафим, Давид, Андрей и Федя — в свое время… капитально так торчали. Деймур употреблял ещё в тот период, когда они только познакомились — и лишь тогда решил остановиться. У моменту свадьба он был чист окончательно. Ментовская жена же в жизнь ворвалась. В голове тут же крутятся все те легендарные треки и самого Кайнова — от «Девочки с каре» и мефедроном до несчастных «Брюль», записанных с Андреем, и еблей под феназепамом. Лапина никогда не употребляла, даже не пробовала, но, благодаря профессии, знала, что это такое прекрасно. Когда ещё в полиции работала, бывали вызовы в целые притоны. И эти груды пускающих слюни тел, разбитые ебальники, шприцы, гнойные нарывы на сгибах локтей, белесые дорожки на столах, окровавленные носы — все это она запомнила слишком хорошо. Потому лично не раз и Давиду, и друзьям его пиздюлей давала, чтоб даже не думали свое и без того бесконечное сознание ещё хлеще расширять. Серафим тоже получал. А теперь смеется лежит, блять. — Сим… — еле шевелит губами Лапина, пугаясь за лучшего друга настолько, что невольно, по привычке, вцепляется мертвой хваткой в предплечье Давида. «Это же необязательно?» — хотела так наивно спросить она, но… Очевидно, же, сука, что с дырявым животом без обезболивающего его бы никто не оставил. И что ещё хуже… После побега Виолы — откажется ли он сам?.. — Сим, помнишь, о чем мы говорили?.. — вновь пытается предпринять попытку все исправить Лали. — Черные и белые полосы. На любое действие противодействие… И шанс. Всегда должен быть ебучий шанс, если есть, за что бороться. Только смех становится громче и надрывнее. Серафим мотает головой. Редко крыло вот так публично. Обычно он всегда старался сдерживаться, даже когда хотелось орать до хрипоты и выть — держался намертво. Аж зубы крошились от того, как сжимал их. Но сейчас просто… накрыло, блять. Не спасает ни измененность сознания, ни легкая эйфория от морфина — уход Виолы перекрывает все. Чего она от него хотела? Чтобы в том выборе он указал на нее? Чтобы не попытался защитить? Чтобы отказался от всего, что говорил, просто от того, что Морриган приспичило его хуйнуть бабочкой? Чтобы резко разлюбил? Так безопаснее, это факт. Но Серафим не хотел безопаснее. Он хотел искренне, безумно, нежно… Хотел любить. Она хотела, чтобы он ее любил. А теперь? Это все, блять? Что они от него хотят? Почему, сука, Виола дала ему возможность поверить… и так болезненно ее сейчас растоптала? Серафим не понимал. Не понимал, злился, обижен ли, что он теперь вообще должен хотеть. Понимал только, что больно. И боль это такая, что даже если он сейчас выкрутит капельницу на максимум, передоз морфином его не спасет. В тенях чудится насмешливое карканье, и Серафим все продолжает смеяться. — Я пытался, Лаль… — протягивает он медленно-медленно. — Я ж… пытался… А дальше… че? А дальше — ебаная пустота, как завещали. Так-то Серафим хрестоматийный пограничник. Вот прямо открывай любую методичку и по пунктам. Страх покинутости? О да. Рядом с ним — толпа лучших друзей, но ему нужна была Виола. Сука, он был готов все трубки выдрать и ползти по полу, истекая кровью, чтобы только ее догнать. Склонность менять точку зрения? Дайте два. Зачем ему бороться, если Виола ушла? Трудности с контролем эмоций? Да. Рациональный человек бы ее понял. Серафим — нихуя не рациональный, и для него ее уход сейчас — это прямо… все. Импульсивность? А желание выкрутить ток капельницы на максимум туда подходит? Повышенная чувствительность к отказам? Все про него. Но самый ебанный пиздец — это пункт, который все тактично ставят где-нибудь в конце. Селфхарм. Нет, резать вены или лезть в петлю — это уже минус вайб, как говорит молодежь. Но вот… — Я уже не… не вылезу… — вдруг почти что обещает Серафим в приступе тупого тотального отчаяния. — Так ей, блять… так ей… и скажите… И всем своим видом демонстрирует, что разговор окончен. Это вот уже… все. Лали хочет остаться. Вот прям пиздец. Если бы не все эти трубки и практически полная обездвиженность, она бы и на койку к Серафиму заползла, чтобы обнять, хоть и знала, что ему подобный порыв нужен совсем не от нее. Просто… Ну реально как брат успел стать. И на его мучения ей было смотреть так же больно, как и самой было херово от игнора Влада и осознания, что обидела Давида. Но, тем не менее, очевидно, что сейчас задерживаться не стоит. Только сильнее Кайнова своей навязчивостью напрягут. Поэтому она позволяет себе лишь чуть сжать свободной рукой его трясущуюся ладонь и потом, поджав губы, все же поднимается на ноги. А второй до сих пор под локоть Деймура цепляет. Знает, что права никакого вот вообще не имеет, особенно после случившегося в Стахеева, но иначе просто не может. Опора ей необходима. Вот прям… Сейчас особенно сильно. И в итоге… вот так уйти и приходится, оставляя Серафима наедине с той болью, что могла прогнать лишь та, что выбрала наименьший путь сопротивления — сдаться. *** На съемки следующего готзала Лали приезжает в заранее расстроенных чувствах, не имея никакой надежды на хороший исход. После посещения Серафима в больнице она предприняла ещё несколько попыток дозвониться до Влада и, разумеется, осталась без ответа. И вот тогда-то Лапина и поняла, что, блять, у самой кончилось терпение. Неужели было настолько сложно хотя бы написать что-то в ответ? На канал-то свой посты выкладывал. Мог бы даже прямо сказать, что знать ее не желает, что жалеет и о поцелуях, и о касаниях этих блядских, и о признании в любви. Сама-то Лали не жалела ни о чем из перечисленного. Но… на готзал все равно надевает очередное откровенное платье. Пусть смотрит. Короткое, черное, максимально облегающее. Рукава длинные, да и под горло оно сделано, но вот… Все в прозрачных вставках. В районе выреза — в том числе. Едва Лали появляется в гримерке, то в первую очередь ищет глазами Виолу, что на связь тоже не выходила. И снова единственный человек, который ее не игнорирует, это Давид. Несмотря ни на что. Но Даффи все равно не обнаруживается, а вот Череватый — ещё как. И надо ли говорить, какой восхитительно неловкой стала атмосфера в этот момент? Потому что Влад смотрит. И еще как смотрит, прямо глазами жрет. Сейчас, после того, что было на проклятом рояле, не реагировать на Лали в живую оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал. Почему не отвечал на звонки? Причина, наверное, была глупая. Нет, это был не стыд за собственное состояние тогда. Тем более, злорадно, конечно, но Серафиму уже карма его прилетела. И нет, он не хотел отказаться от своих слов. Сейчас, когда они прозвучали, забирать их обратно было глупо. Правда ведь. Пиздецовая, но правда. Проблема была в ебучем Давиде. Влад и не скрывал, что именно к дружбе мужчины и женщины относился скептически. Ну очень редко не стреляло — сходу можно было вспомнить только Певчую. И когда в день этого корпоратива Давид влетел к ним в зал… Искал ведь Лали. Испереживался, блять. И она все еще продолжала проводить с ним слишком много времени. Блять, да как окольными путями выяснилось, она и жила сейчас в квартире Давида! И тогда момент был чисто эмоциональный. Что остановилась сразу, как Давид явился, что ей явно перед ним неловко. Потом наступило рациональное. Лали не перестанет с ним взаимодействовать, как не перестала и тогда, когда дело доходило до ссор с криками. Они будут выступать вместе. Он будет помогать ей гораздо больше, чем просто друг — потому что Давид-то по ней все еще сохнет, это и дураку понятно. Его будет слишком много, и Лали это общение не прервет. А Череватый третьего в отношениях не потерпит, каким бы взрослым сейчас не был. Ну и о чем им было говорить? Они друг друга не понимали совершенно. И самый пиздец в этом всем было то, что… поговорить-то при этом хотелось. Именно поэтому Влад поднимается навстречу Лали. Останавливается возле нее, неловко потирая затылок, и спрашивает: — Как он там? Кровищу с пола с Мавританском зале только недавно отмыли, вроде как. А Серафим сейчас — прекрасный повод начать разговор. А она обиды и не скрывает. Потому что… Он, блять, издевается, да? Последние три дня игнорировал, не ответил ни на один звонок, ни на одно сообщение — а Лали уже была готова пойти писать в комментарии его канала. Подставила бы перед фанатами? Да. И поделом было бы. Потому сейчас она складывает руки на груди, тем самым совершенно намеренно приподнимая ее выше. Собственные слишком очевидные плюсы она подчеркивать умела всегда. — Я рада, что тебя интересует состояние Серафима, — деланно ровно отвечает Лапина. — Ему сделали ещё четыре дырки в животе, потому что в брюшной полости скапливалась кровища, и два дня продержали в искусственной коме. Знаешь ли, мне бы пригодилась поддержка в это время. По сейчас между ними пропасть была не просто ощутимой — она казалась широкой, блять, без конца и края. А ведь Лали хотела построить новые мосты. Она была готова отдать на это весь возможный ресурс, как бы сложно ни было. Вот только… ждут ли ее на другом конце? Да, возможно, она избалованная. Привыкла, чтобы за ней бегали, ухаживали, одаривали… любили. У родителей всегда так было. Этого ей не хватило и тогда, во времена двадцать второго сезона. Нет, Влад всегда был с ней джентльменом, и вот желтые тюльпаны были их особенной фишкой… Но ей было достаточно того, что он ей не доверял и даже не попытался вернуть после расставания. Будто прям сидел и ждал, когда она к Давиду уйдет, чтобы только убедиться в собственной правоте. Что она… шлюха какая-то? А ведь в свое время они познакомились одновременно. Когда Лали только собиралась идти на поляну их общего сезона, они с Ирой и Владом вместе снимали квартиру. Тогда с Череватым жили исключительно в статусе соседей, а она уже была фанаткой Давида, как исполнителя. Чисто по фану писала всякие глупости в его чат, рофлила с другими девочками, что они с Деймуром якобы знакомы и вообще жениться собираются… а он чат почитал и просто взял и легенду поддержал. Даже в личные сообщения написал. Тогда Влад и Давид были в равных условиях. Но не должно ли было уже говорить о многом то, что, стоило Череватому сделать шаг ей навстречу, она тут же ответила? Выбора перед ней даже и не стояло. И сейчас она тоже не выбирала. Для нее все стало очевидно еще в тот день, когда они с тогда ещё мужем впервые вслух заговорили о разводе. — Ты мог просто ответить, что не хочешь разговаривать. Я бы все поняла и отъебалась, поверь. Да не мог бы. В этом и заключалась вся проблема. Попытался забить. Получилось? Ровно до момента, пока Лали не появилась снова и все феерично не покатилось по пизде. А потом как по щелчку — и вот уже Череватый не только сам катается на эмоциональных качелях, но и помогает раскачивать их пуще прежнего. — Я хочу, — возражает Череватый спешно. — Я не могу. В этом, наверное, вся проблема, да? Если бы Влад был менее принципиальным, он бы давно забил хуй на ее другие привязанности, и они бы жили счастливо и замечательно. Разошлись тогда — сошлись бы заново. Все было бы хорошо. А сейчас… Он сам все руинит, получается? Не забирал свои слова назад, не отказывал, но при этом и не шел навстречу, делая все только сложнее. Но было ли правильно начинать все заново, когда ты не уверен в том, что получится? Потому что для Влада-то это… проблема. — Я хочу, Лали, — повторяет Влад тверже. — Но это — пиздец, понимаешь? Они ведь, очевидно, друг друга не понимали. И основная проблема была в том, что каждый все еще в большей мере думал о себе и о своих чувствах. А проблема в том, что их-то в этих отношениях было двое. — Я пытаюсь, — продолжает он. — Но это прям… пиздец, Лаль. — Я тебя поняла, — а у нее аж давно забытый ментовской тон прорезается. Тяжело, когда у людей разные жизненные принципы. Для Лали вот любовь была превыше всего. Да, запуталась она вот прям смачно — так, что невидимые нити все конечности оплетали, в кожу впиваясь до крови. Но она искренне верила и в дружбу между мужчиной и женщиной. С Серафимом, Федей или Андрюхой, например, получилось отлично. Даже в дружбу между бывшими верила. Эта ситуация будет посложнее, если один из двух пока другого не отпустил, но тут просто нужно… больше времени. Их с Давидом связывало слишком многое. Да, она жила в квартире, которую он купил и после развода буквально оставил ей. Она пела в половине его песен, он — в половине ее, у них было много фитов. А ещё они вертятся в одной тусовке, и отказаться от Деймура — автоматом означает отказаться от всей привычной жизни. Но для Лали это не было проблемой, потому что она сама себе доверяла. Какой бы ветреной не казалась со стороны, измен не было никогда. Ни Владу, ни Давиду. Она не скакала из отношений в отношения. Сначала завершились одни, и лишь спустя несколько месяцев начались другие. Как и сейчас после развода прошел почти год. Лали верная, блять. И потому сейчас, не чувствуя доверия к себе, не чувствуя привычной возможности опереться на мужское плечо в трудный момент, Лапина только головой качает и… в сторону отходит. Может, это было старомодно, но она действительно привыкла к тому, чтобы мужчины добивались женщин, а не наоборот. А гримеры, блять, слишком громко шушукаются друг с другом о том, что администрация выкатила редакции «Битвы» ебейший такой штраф за порчу имущества. Телеканал отнекивался, заявляя, что они снимали на вечер корпоратива исключительно готический зал и понятия не имеют, кто сломал чертов рояль в белом. А Лали… прям вот херово себя чувствует. Прям совсем. Серафима с Виолой жалко — вчерашний перфоманс никак не выходил из головы. Себя тоже, сука, так эгоистично жалко, потому что она Влада все равно любила. Все равно не могла не думать о том, как недавно его руки вновь изучали ее тело, а то в ответ реагировало так, как ни на кого другого. Хотя… словно она сравнивать могла. Кроме него и Давида у нее и не было никого. Деймура тоже жалко. Он взрослый внутренне — это факт. Вот несмотря на свою любовь попридуриваться. Но где гарантия того, что, если она разорвет с ним все связи, он просто… не сорвется к прошлому? Ебучий морфин в больнице впечатлил, да. И потому она, пока ее пудрят, продолжая ужасаться, кто мог рахуярить целый музыкальный инструмент, достает телефон и пишет именно бывшему мужу. Поработать ещё предлагает. Музыка всегда помогала. А тем временем наконец прибывает Виола. Бледная, но накрашенная так готически, словно своими ядерными смоки и бордовыми губами пыталась выразить всю тьму, скопившуюся в душе, или же… отвлечь внимание от припухших век. Ей сегодня ещё на испытание выезжать. Как и Владу, между прочим. И вскоре начинаются съемки. Экстрасенсы собираются в готическом зале, словно несколько дней назад здесь не происходил ебаный пиздец. Марат так вообще светится, когда корчит сочувственную мину, на камеру сообщая, что, к сожалению, Серафим Кайнов сегодня ко всем присоединиться не сможет. Упоминает про больницу, но, к счастью, хоть причину назвать права не имеет. На лице Виолы ни одной мышцы не дрогнуло. Зато взгляд остекленел в одно единое мгновение. — Но мы все равно должны узнать оценки от телезрителей, — продолжает ведущий. — Евлалия, Виола, надеюсь, вы передадите Серафиму его балл и пожелаете скорейшего выздоровления лично от меня. Коллеги косятся на Даффи абсолютно синхронно, как болванчики. Та молчит. Лапина пытается ситуацию спасти, привлекая внимания к себе с натянутой улыбкой: — Обязательно, Марат. На экране начинаются уже привычные для как минимум половины присутствующих — и одного отсутствующего — качели. Балл то снижается до минимального, то взлетает до десятки, чтобы рухнуть снова, и так несколько раз. Даже Александр возмущается тем, кто придумал этот бред, но вскоре оценка всё-таки останавливается на отметке восемь и один. Олег аж в лице темнеет, ведь следующим демонстрируют именно его оценки. И несмотря на всю помощь поклонниц, ставящих ему десятки даже до начала выпуска, несмотря на всю собственную агитацию, он уступает Кайнову, набирая семь с половиной баллов. Разница не такая большая, как могла бы быть, но все равно обидно бьет по самолюбию Олега, ожидавшего того же успеха, что был у него в первом сезоне, когда он действительно собирал почти высший балл от зрителей. — Это только начало, — заверяет младший Шепс, поймав на себе многозначительный взгляд Башарова. — Я еще отыграюсь. Тем более, при условии, что он совершенно искренне желал Кайнову задержаться в больнице как можно дольше. Желательно — пропустить следующее испытание. Немного успокаивает то, что Ангелина по баллам уступает обоим «крашам», как сама же и говорит — она получает всего лишь шесть и восемь. И таким образом по итогу первого выпуска лидером турнирной таблицы становится Серафим. Олег снова второй, и… это бесит. — Но все вскоре изменится, — заверяет Марат. — Ведь теперь на испытание отправляется новая тройка. Владислав, Виола, Виктория… Наше трио «В». — И в этот момент его провокационный взгляд обращается к Лали. — Может быть, кто-то хочет пожелать нашим сегодняшним героям удачи? Она все ещё злится. Но больше… От бессилия что ли. Чувствует себя так непонятно, будто в каком-то неведомом пласте реальности застряла. Вот как в сраном дримкоре. Сразу вспоминаются те зловещие тиктоки с криповыми гипотезами, которые она не могла перестать смотреть по ночам, но по итоге едва не плакала от страха и всегда звонила Давиду по видеосвязи. Как правило он, не прерывая звонка, оперативно собирался, садился в машину и приезжал, по пути заглядывая в какую-нибудь круглосуточную Азбуку Вкуса, чтобы набрать вкусностей. И все же… На провокации Лали всегда велась слишком очевидно. Вот как прям сейчас. У нее нет претензий к Виктории, что судила ее в «Реванше», да и Виолу она любит, дурашку такую. Но все равно сейчас не сдерживает глупого: — Влад, ты… Удачи. Но едва камеры выключаются, линяет первой. Потому что так-то Деймур ей уже ответил. Ждёт ее в их любимой студии звукозаписи. *** И приезжает Лали без опозданий. Входит заторможенная совершенно, в мыслях — вакуум. То самое начало начал из магии Хаоса. Порядок из него и родился, да. Вот и сейчас Лапина надеялась, что в компании Давида сможет взять себя в руки и выдать нечто прекрасное — второй куплет грядущей «Оттепели» она еще не написала. Но по итогу… едва войдя, она небрежно бросает свой белый полушубок в сторону вешалки. Не глядя, но, благо, попадает. Валится на диван рядом с Деймуром мешком картошки и… просто, блять, не может себе отказать в том, чтобы не уложить голову ему на плечо. Привычно и уютно. Глаза устало прикрывает, громко выдыхая. — У меня ебаный кризис, — только и сообщает, капризно надувая губы. Надо бы перед ним полноценно извиниться за… ту сцену, да? — Уши Давида Игоревича полностью в вашем распоряжении, — тихо смеется он. И как-то рефлекторно подтягивает Лали ближе к себе, закидывая ноги на свои — голова в итоге съезжает с плеча ему почти на грудь. Не так, чтобы она сидела у него на коленях, но так, чтобы мочь ее почти что баюкать. — У меня как раз тоже… настроение соответствующее. Он много думал, да. Не в правилах Давида было накручивать себя, постоянно думая об одной и той же ситуации, но Лали была исключительным случаем. Ему хотелось сделать так, чтобы для нее все было правильно, чтобы ей было легче. И тот сломанный рояль, страшно развеселивший Серафима, как будто бы был прямым доказательством того, что… выбор сделан? И выбор тот был далеко не в его пользу. Давид прекрасно понимал, что рано или поздно это случится. Понимал и то, что у Лали с ее вишневым чернокнижником не получится ничего, пока он маячит в опасной близости. Он не готов был Лали бросать. Не хотел ее оставлять. Но вместе с тем… Если это требуется для ее счастья, он готов. Все равно будет рядом. Но если обычно был очень близко, то сейчас будет… ну, на расстоянии шагов десяти, условно. Чтобы услышать, если снова позовет. — Я хочу добавить пару строчек в нашу «Оттепель», — предупреждает Давид. Те самые строчки, которые, на самом деле, готовы были уже давно, но он придержал их… до этого самого момента. — Это я так. А теперь рассказывай. Хотя в глубине души он и так понимал, о чем сейчас пойдет речь. Поэтому, мягко гладя ее по спине, добавляет: — Или мы можем просто пообниматься, а потом записывать твой шикарный голосок. Мне нравится фолковая тема. Тебе идет. — У меня второй куплет ещё сырой, — вздыхает Лали, по чересчур интимной привычке водя кончиками длинных розовых ноготков по его груди. Тормозит себя лишь тогда, когда вспоминает, что прежде всегда вызывала этими действиями у него мурашки. Блять, она опять переходит рамки и все портит? — Извини… Дожили до того, что за такие вещи приходится просить прощения. Но теперь это необходимо. Лапина ведь долгое время не отдавала себе отчет в том, что он может все еще любить ее. Именно романтически. Считала, что, раз развод дал, значит, согласен с их старым-новым статусом просто друзей. Но… В чем-то Влад с своих мыслях был прав. Знаков обратного было слишком много. А она всерьез собирается жаловаться на какие-то собственные тупые переживания, когда ее к себе так ласково прижимает мужчина, который все еще ее любит. — Давид, послушай… — тихонько шелестит Лали, поднимая голову для того, чтобы ему в глаза посмотреть. Критически близко друг другу находятся, черт возьми. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что… Она очень сильно боится его потерять. Вот прям окончательно. И страх этот абсолютно идиотский, иррациональный и такой, сука, эгоистичный, что мерзко от самой себя становится. Потому Лали и не договаривает, поджимая губы. Вместо этого только шепчет почти: — А ты написал что-нибудь? Может, я на тебя сориентируюсь… Про Череватого говорить не хочет. Не потому, что не доверяет. А просто… больнее бы не сделать. Любое неаккуратное слово ощущается как робкий шаг по минному полю. — Написал, — подтверждает Давид так же тихо. Ладно, возможно, он хотел бы эту часть немного отложить. Но если Лали хочет работать… — Если честно, почти сразу. Сейчас будет больно, это факт, как бы он не попытался это преподнести. Лали всегда хорошо считывала намеки в текстах, потому что, на самом деле, с ней они у Давида получались убийственно прямолинейными. Она поймет и без пояснений. Будет плакать. Горько. Но он, наверное… просто должен это сделать? Ради нее и ее счастья, которого у них не получилось. И самым особенно горьким в этой ситуации было то, что он, взрослый мужик, которому в этом году будет аж тридцать два, был уверен, что так, как с Лали, уже не будет никогда. Что никого в остатке жизни уже не сможет полюбить так, как Лали. Да просто потому, что такой, как Лали, в мире просто нет, а ему другой и не надо. Так сказать, принял сильное и волевое решение взять целибат, блять. Потому если любишь так, то должен отпустить. Не разорвать все связи полностью, но все-таки отстраниться, действительно оставаясь… просто другом. — Я их сразу придумал. Просто не знал, стоит ли, — продолжает Деймур и все равно ведь обнимает ее крепче. Заботится. — Но сейчас… — Когда тебя изводят эмоциональные качели с Череватым. — Подумал, что я должен. Во втором куплете Лали советовала беречь себя и бежать от нее, поэтому сюжетно эти две блядские строчки перекликаются с ее частью. Но в итоге Давид хотел бежать не от нее. Хотел… скорее ради нее. И тогда оно наконец звучит: — Я теперь один посреди тайги брошен Ты меня зовёшь, только не найдёшь больше А она молчит. Молчит очень долго, в его руках и замирая. Странно, но даже про разводе не было… вот так. Ну просто входили, подписали нужные документы, пошлину заплатили. По итогу даже в ресторанчик азиатский сходили, болтая дальше о своем, словно не случилось ничего из ряда вон. Обычный день. И с тех вот ни черта не изменилось, кроме того факта, что больше не жили вместе, не целовались и не были близки физически. А вот сейчас… прям… прям… Хуёво. Очень. Лали — ебаная мечтательница. Всегда такой была, даже когда приземленной сержанткой казалась. Иначе бы и магией не увлеклась даже. Ей всегда нравилось грезить, утопать то в сладких, то в горьких воображаемых ситуациях. Большую часть брака все думала… а как было бы с Владом? А вот, сука, почти получив то, что так часто представляла, почувствовала… что? Непонимание. Недоверие. Да, любовь к Череватому никуда не ушла. И вряд ли уйдет в принципе. Но… Стоят ли отношения, в которых творится нечто настолько ебнутое, того, чтобы отказаться от другого, кто понимал всегда? Вот вообще всегда. Лали и Давид пели и расставании и раньше. И не раз. Но именно сейчас это ощущалось в разы убийственнее. Словно от нее буквально полтела заживо отдирают, как вот те казни древние, когда человек рвали пополам, привязывая за конечности. И насколько очевидно то, что человек не относится к тем видам, что способны отрастить потерянное обратно? Так калеками и остаются, если выживают. Ощущается, как ебаная ампутация на живую. Ни наркоза, ни обезбола. Но Лапина все равно молчит упорно. Не шевелится, не дышит даже почти. Ведь если Давид хочет двигаться дальше, то она не имеет права никак его сдерживать. И ведь действительно порадуется за него только если что… Он давно нормальную жену заслужил. И лишь спустя, казалось бы, вечность Лали все равно не сдерживает всхлипа. Голову не поднимает, так на груди у него и держа, чтобы лица не видел. Нос, как и всегда, уже покраснел, глаза щипало, и казалось, что внутри прям накатывает пиздецовая волна, которой вот срочно нужно вырваться тропическим ливнем. Чтоб глаза до слепоты солью разъело. — Хорошо, — хрипит она, а голос дрожит просто ебануто. Плаксивый тон не скрыть, как ни старайся. — Хорошо, да, хорошо, я тебя поняла… Вставим в трек… И все лихорадочно сипло шепчет, повторяя и повторяя, как заведенная вот это: — Хорошо, все хорошо, все сделаем, как ты скажешь… Если тебе так надо, то я… я… То и звать не будет. И пусть это ощущается, как заживо коптящаяся плоть, как жжение в и без того хлипеньком сердечке, как-нибудь… переживет, да? Смысл звать, того, кого… не найдет?.. — Лаль… — А Давид никогда не мог спокойным быть, когда она плачет. Это все противоестественным казалось — чтобы Лали плакала от того, что больно. У нее он всегда признавал только слезы счастья. И сейчас — не пытается отстранить от себя, даже наоборот, обнимает уже полноценно, крепко-крепко к себе прижимая. И вольность себе позволяет, касаясь губами макушки. В последний раз, да? Кофта на груди не мокнет стремительно, как он ожидал. Так, пока пара капелек. Лали, принцесска, еще старается держаться, хотя даже если бы она сейчас разразилась воющей истерикой, Давид бы никуда не делся. Но ему… надо деться, да? Надо отойти на достаточное расстояние, чтобы позволить ей быть счастливой. — Мне этого не надо, — признается он слишком честно. — Я этого больше всего на свете не хочу. Ты знаешь. Потому что надеялся. И где-то в глубине души надеется до сих пор. Первая его часть в «Оттепели» — это буквально самая верхушка айсберга надежды Давида Деймура. И все мечтал… попробовать снова. Он бы сделал все еще в миллион раз лучше, чем было. Сейчас бы выдрал из себя душу и всю положил бы на то, чтобы Лали буквально стала самой счастливой, без всяких преувеличений. — Но я понимаю, что ты не будешь счастливой, пока я тут. — Пока у него все еще есть возможность уткнуться в ее волосы, пахнущие чем-то сладким, типа сахарной ваты. — А я хочу, чтобы ты была самой счастливой. Я-то справлюсь, ты не переживай. В конце концов, одиночество — не самый плохой вариант, когда я буду знать, что где-то там ты улыбаешься. А самого-то на деле внутри так перекручивает. Серафим как-то травил восхитительную байку о том, как ему по ступне проехался мотоцикл. Давиду казалось, что по нему сейчас прокатился асфальтоукладчик, перемалывая все кости до состояния порошка, а органы — до кровавых пятен. Но Давид должен справиться. А Лали больше не должна плакать. — Это не значит, что GSPD и BIMBO POLICE прекращают свое сотрудничество. Как и не значит, что ты не можешь позвонить мне посреди ночи, чтобы я спас тебя от страшилок, — продолжает Давид особенно мягко… умалчивая только о том, что у нее теперь будет черный рыцарь, который спасет от страшилок и пострашнее. — Но я понимаю, что… мне нужно отойти. Я не могу тебе мешать. Не могу смотреть, как тебе больно. — Но мне больно не из-за тебя! — а Лали вдруг аж взрывается, срываясь на окончательные рыдания. Вскакивает, но от Деймура не отстраняется. Просто теперь готова наконец в глаза посмотреть. — Ты ни разу мне больно не делал! Вообще! Никогда! Он же, блять, только что прямо сказал, что после нее в одиночестве останется. Это она ему больно делает, а не наоборот! Почему именно вот он, идеальный муж во всех аспектах, должен один оставаться, утешая себя тем, что та, кого он любит, счастлива с другим? А как она вообще сможет? Вот улыбаться, смеяться, зная, что где-то там Давид один. Совсем. Тем более, что очевидно, что у самой никакой перспективы и нет. Лали все еще не считала его каким-то запасным вариантом, ни в коем случае. Но сейчас, в сраном сравнении, казалось настолько… вот понятным, что Влад, видимо, не мог так же. Давид шел ради нее на жертвы. На такие жертвы, от которых просто заживо себя дробил. А ведь Череватый вряд ли когда-нибудь смирится с тем, что Лали бывшего мужа не отпустит. Он не доверяет ей. Это чувствуется. И вот сейчас, пока она бьется в настоящей истерике, в голову лезут совершенно мерзкие мысли — что Влад виноват во всем сам. Давид на нее голоса ни разу не повысил, например. Влад не попытался вернуть ее. Он виноват в том, что они с Деймуром сблизились по итогу настолько, что фактически душевно срослись. Теперь только с мясом и отдирать. И даже вся эта тема с их псевдонимами — да, GSPD родился из «MC Господь», но было переработано в «Государственную службу пропаганды дискотек». У них даже трек такой есть. Совместный. Потому что, блин, буквально «Бимбо-полиция» легла слишком идеально. — Я не заслуживаю тебя, — продолжает сипеть Лали, не сдерживаюсь от слишком нежного порыва — гладит его по щеке. Он не уворачивается. Ластится к ней, как большой кот. Накрывает ее ладонь своей, сжимая тоненькие пальчики, которые так часто целовал — даже после развода. На один из которых надевал обручальное кольцо. И сейчас смотрит ей в глаза, потянувшись свободной рукой, чтобы стереть мокрые дорожки с щек… И прямо чувствует, как трещит сам. Лали не должна плакать. — Ты весь мир заслуживаешь, слышишь? — возражает Давид твердо, и хотя с каждой ее слезинкой внутри него все умирает, об этом он готов спорить часами. — Чтобы тебя на руках носили, чтобы тебе поклонялись буквально и считали идеальной. Потому что ты и есть идеальная, понимаешь? Я не знаю никакой другой девушки, которая хотя бы немного приблизилась бы к тебе. И все, что он делал для нее — это буквально… мелочь же. Поездки по Европе, Япония в сезон цветения сакуры, дорогие подарки, розовая машина и собственноручно наклеенные стразики. Собственная квартира — Давид оставил все ей, сам съехав на съемную, да. И ведь мог бы позволить себе какой-нибудь сраный дворец, а вместо этого предпочитал купить какую-нибудь дорогую сумочку, потому что Лали хочется. Он всегда был рядом. В любое время дня и ночи. Знал все ее мечты и желания — вплоть до того, что собирался при случае подарить ей рыжего кота с приплюснутой мордой, потому что Лали увидела где-то в тик-токе и сказала, что хочет. Когда она падала, он ловил, всегда подставляя свое плечо. Когда занялась магией, всерьез готов был отдать весь свой внутренний ресурс, только чтобы она не губила себя. Но Лали заслуживала еще больше. И главного… — Но ты заслуживаешь быть с тем, кого любишь. — И вот эти слова прозвучали. — Я же понимаю, Лаль… Я знаю, что я не тот. Твоя любовь живет три года, а моя — три дня, да. Давид все понимал. И до сих пор считал, что сделал… недостаточно. Не смог забрать ее сердце у Череватого. Но никогда не злился, не обижался, нет… В сущности, его любви хватало и на двоих. И может, сейчас он говорит много, действительно много лишнего. Но вместе с тем именно сейчас эта откровенность нужна была. Ведь сейчас Давид был уверен, что это… официальное прощание. — Я все еще тебя люблю. И не смогу разлюбить. Глупо, знаю, но… Раз люблю, то должен сделать тебя счастливой. Не с ним. Она сейчас закричит. Вот просто завопит во все горло и будет вот прям… дебоширить. Студии пизда. А ведь именно в этой студии была записана и та самая «Стань моим продюсером». Слишком, блять, невольно вдохновились историей продюсера Сержа Генсбура и одной из его протеже и тогдашней возлюбленной — Брижит Бардо. В шестьдесят восьмом году по Парижу прокатится пикантный слух, что во время записи одной из песен ее сладкие стоны… были реальными. Трахнулись прямо в студии, проще говоря. Лали узнала про этот случай лишь после собственной песни, в которой все эти ее «ещё, давай, быстрей» были записаны при точно таких же обстоятельствах. Закосплеили. Но вообще-то Давид всегда был с ней даже более, чем джентльменом. Так в их первый раз он даже ничего не планировал — даже презервативы не купил. Как выяснилось, очевидно настроена на близость в тот вечер была настроена именно Лали, уверенная в том, что это, ну… Само собой разумеющееся. А он и не ждал. Не собирался на нее давить. Просто любил проводить вместе время. Никаких слов о вот такой любви не звучало с самого развода. Бывало, когда они вместе путешествовали, и он скупал каждую вкусняшку, в которую она тыкала пальчиком, Лали могла в сердцах взвизгнуть: «я так тебя люблю!». Но она в эти моменты имела в виду… уже другое. И только сейчас поняла, как больно это было слышать ему. А сейчас смотрит сквозь пелену слез в по-настоящему родные светлые глаза. Сердце сжимается больно-больно, свистит фактически, вот прям как Андрюха пел. А губы трясутся от накатывающей новой волны истерики. — Дав… Давид… П-пожалуйста, я же не хочу, я. я не хочу, чтобы ты сам не был счастлив, — Лапина аж заикается из-за душащих рыданий. — Я же… я же… Разве она имеет право делать хоть что-то, говорить хоть что-то, теперь окончательно теряясь? Не имея возможности дать гарантию? Запутавшись бесповоротно? Но, тем не менее, как бы Лали не материла себя сейчас внутри, как бы не опускала и с дерьмом не мешала, это не мешает ей поддаваться тем эмоциям, что она, казалось, должна была уже год как забыть. Не мешает в том числе и… Прижаться к Давиду так, что на его щеке остаются разводы ее туши, что уже успела традиционно потечь. Он ее обнимает снова. Прижимает к себе особенно крепко и сам, в каком-то совершенно абсурдном порыве, мажет губами по ее щеке. И хочется, блять, ее всю зацеловать, слезы своими губами собрать, чтобы их прямо разъело, чтобы больно было ему, а не ей. — Если захочешь что-нибудь разъебать в студии, я заплачу. Можем вообще ее поджечь, — глупо отшучивается Давид. Пальцы путаются в ее волосах, он целует ее уже в висок, и остановиться не может. Или не хочет. — Лаль, только не плачь, пожалуйста… Я ради тебя что угодно вытерплю, понимаешь? Все будет, только… счастливой будь. Вот теперь он еще больше уверен, что это прощание. Официальное. Бесповоротное. Давид не будет давить, не будет навязываться больше. Он будет таким, блять… прямо максимально аккуратным. Чтобы ни словом, ни делом Лали больше не подвести. Лали должна быть счастливой. Она не должна плакать. А он… Мысль мелькает совершенно безумная. Вспыхивает в голове неоновой лампочкой — такой же, как подводка, которую Лали любила наносить на концерты. И Давид все-таки ее от себя отстраняет. Совсем немного, просто чтобы иметь возможность на нее посмотреть. Он мог бы сделать это самовольно, конечно же. Давид, вообще-то, не такой уж и хороший человек, как ему казалось, но с Лали он — чертов джентельмен. И сейчас спрашивает ласково-ласково: — Можно? Если она его сейчас ударит, он и сам подставится. Но если позволит… Но она не просто позволит. У нее сердце просто рвется, жилы лопаются, кровь хлюпает — кажется, у самой внутри скапливается не хуже, чем у Серафима в брюшной полости. Хоть тоже дренаж ставь. Дополнительные дырки уже хуже не сделают. Лали поспешно обхватывает лицо Давида ладонями, ничего вслух так и не отвечая — всхлипывает только и носом шмыгает, потому что дышать не может абсолютно. Гладит большими пальцами скулы, пару мгновений просто глядя ему в глаза. А потом… Порывисто целует сама. Буквально сминает его губы своими, вкладывая столько отчаяния… и любви. Возможно, Лали все же просто капризная. У нее был самый идеальный муж на свете, и сейчас он же вновь признается ей в любви, готовый вернуться в любой момент, если она позовет, готовый остаться в одиночестве, лишь бы она могла строить новую семью с другим. А она умудрялась в течение почти всего брака вспоминать прошлые отношения. И все же… Именно — что почти всего. У них были счастливые моменты. Очень, очень много счастливых моментов, в которые она про Череватого и не вспоминала. Всерьез рассказывала в интервью о том, что они с Давидом планируют детей. Хвасталась тем, какой он замечательный, потому что не давит — прямо говорит, что хочет, но будет ждать ровно столько, сколько понадобится, пока она не будет готова, потому что это ее тело, и рожать предстоит ей. На подкасте у Федоса Лали тоже делилась самыми яркими и даже интимными подробностями их супружеской жизни. Светилась вся. Нихуя ведь не было плохо. Давид всегда был настолько замечательным, что, глядя на него, она всегда ахуевала раз за разом: «о боже, он мой, о боже, я ему сосала!». Любила. Сейчас точно поняла. Запуталась просто. Вот как обычно. Не любила бы — весь ее телеграм-канал бы не выслушивал все полтора, почти два года брака, насколько Деймур прекрасен, не записывала бы в их общий тикток тысячу и один видос с тем, как слушает его самые спорные из старых треков, раз за разом оправдывая и говоря, что нужно разделять творчество и человека. Потому что не всем везет вообще встретить в своей жизни такого человека, как Давид. Этот поцелуй отдает привкусом ее слез. И вот сейчас Лали прекрасно понимает себя. Удивительно, правда? Она понимает, почему ревет, как на похоронах. Потому что… — Я тебя тоже, — и сама не верит, что вновь это говорит. — Люблю. Просто… забыла об этом на какое-то время. Прав был Влад на ее счет, да? — Я просто… Я не знаю, ты… Дай мне немного времени что ли… Но ответить не дает даже шанса — вновь к губам припадает, вопреки своим же собственным словам. А Давид даст. Все, что захочет. Он, уже попрощавшийся с ней, готовый отпустить ради ее же счастья, сейчас вцепился в нее так крепко, целуя ее в ответ. Губы разъедает от соли ее слез, на коже — разводы от туши, но внутри не болит совсем. И Давиду так хотелось, чтобы у нее тоже. Потому что он все время мира ей готов отдать. Как в том кинце с Тимберлейком, где люди расплачивались годами своей жизни за все, что угодно. Он бы отдал Лали все. Только бы… только бы еще раз услышать от нее это заветное «Я тебя люблю». *** А экстрасенсы в это время приземляются в Ставрополье. Это, должно быть, была самая вымученная поездка в истории проекта. Виктории явно не было комфортно в компании этих двоих после недавнего корпоратива. От Виолы и нож под ребро, как выяснилось, ожидать можно, причем даже самому близкому человеку, а Влад… Ну, Райдос не дура, чтобы не догадаться, что творится. Его драгоценная Евлалия пришла на праздник с бывшим мужем, напела неоднозначных песенок, Череватый ужрался, а потом так удачно под аккомпанемент из воя рыдающей Даффи на весь особняк Стахеева раздался грохот, словно кто-то уронил, как минимум, целый церковный орган. Непередаваемый звук. — Что смурные такие, коллеги? — тем не менее, именно она первой предпринимает попытку заговорить, потому что оператор Коля уже готовится включить камеру. Если они всей тройкой будут молчать, администраторы начнут их провоцировать самостоятельно. — Вы серьезно? — хмыкает сидящая у окна Виола. А ей нужно плясать после того, как ей пришлось отказаться от своей единственной любви, потому что она своими руками его едва не убила? — Н-да, торжество очевидно не удалось, — цокает языком Райдос в ответ. А Коля, копошащийся с аппаратурой, вдруг решает включиться в разговор, жалуясь: — А вот я все пропустил. Но наверстаем, может быть? Через пару недель у меня день рождения. Выступите ещё разок? Буду рад видеть всех в родном готзале. — Пас, — поспешно качает головой Виктория. Она и тот-то раз еле выдержала. Но легендарный оператор не унимается, теперь обращаясь к непривычно молчаливому Череватому: — Влад, скажи, что придешь. Сходил уже, блять, один раз. На свою голову. И сделал все… действительно еще сложнее и запутаннее. Повторение шедеврального корпоратива — это опять песни. Опять Лали, которая придет, конечно же, не одна. Потому первым порывом было отказаться. Ну, кто бы его осудил, в конце концов? Сильнее, чем уже сам Влад это делает, вряд ли получится. Но Коля, вообще-то, мужик хороший. И коннект у них с Череватым сложился хороший, хотя весь первый сезон он и гонял оператора от мест своих ритуалов, угрожая одержимостью. «Ебашь», — советует Марбас вдруг. — «Хуже уже не будет». — Ла-адно, — протягивает Влад, как будто бы делает великое одолжение. — Даже притащу подарок. Чтобы одержимым не был, Коля. Ебучие корпоративы. Кстати, о них. Главная героиня последнего как раз сейчас сидела, как мертвая. Так-то ему почти что… похер. В том плане, что его ни с Серафимом, ни с Виолой не связывают никакие дружеские отношения — просто заценил их работу в свое время. Но вот по-человечески — не похер. И вспоминая слова Лали, Влад как-то невольно, но при этом чертовски неловко говорит: — Нормально все будет. Пиздец не бывает вечным. Ну, разве что, только в их странном любовном треугольнике. Забавно, но Виола уверена в абсолютно обратном — Череватый с Лапиной уж разберутся как-нибудь, ведь над ними висит исключительно клишированная межличностная драма, а не блядская воронья королевишна, возомнившая, что имеет право рушить человеческие жизни из-за своего божественного происхождения. — Сам-то в это веришь? — по итогу мрачно хмыкает она. Да, поездка крайне неловкая. Виктория, сидящая по центру, ощущает себя неуместно. Кажется, что здесь никто, кроме нее, о проекте и не помнит даже. Впрочем, тем лучше. Расслабленные соперники обычно просто-напросто самоустраняются. А Даффи даже несет немного. Она молчала, но с кем не делясь ни каплей переживаний все эти дни. Старалась быть холодной и собранной, сосредоточенной лишь на новостях о Серафима — всё разузнавала и доносила его друзьям. А прям вот поговорить… не могла ни с кем. Была уверена, что не поймут просто. На самом деле, не имела надежды на понимание и сейчас, но просто… Как клапан срывает. Наверное, просто выговариваться всегда проще фактически незнакомцу. — Ты боишься, что она снова от тебя уйдет, да? — продолжает она, жестковато, как никогда прежде, усмехаясь. Прям горько так. — При этом сейчас вот сам обернешь все так, что это произойдет в любом случае. Знаешь, я всегда считала, что лучше хотя бы немного распробовать счастье. А ты лишаешь себя и этого. Эфемерное счастье — как раз то, что она получила на несколько дней между первыми съемками и корпоративом. Но все равно ни о чем не жалела. Если бы она так и не призналась Серафиму в чувствах, они бы сгнили. А их беречь хотелось. Вспоминать каждое его ласковое и грубое в одно и то же время слово, обращенное именно к ней, каждый поцелуй, каждое прикосновение, продиктованное искренним желанием. Даже если только в воспоминаниях это все жить и будет. Она рискнула. Да, сказки с красивым концом не вышло, но они… в прямом смысле отделались малой кровью. Серафим хотя бы жив. А вот Влад, по ее мнению, даже не пытается дать шанс ни себе, ни Лальке своей. Сейчас дотрясется и дотревожится до того, что случится именно то, чего он не хотел — Лапина просто решит, что с бывшим мужем ей комфортнее и безопаснее. Двое администраторов и Коля зависают аж с, слава богу, пока по-прежнему выключенной камерой. Но даже несмотря на это, контента у них сегодня точно будет много. Как минимум, для обсуждения. Влад качает головой. Марбас уже потом нашептал, что «пернатую шлюху» почувствовал в какой-то момент вечера. Потом он долго рассуждал о том, что любое взаимодействие с «ебучими язычниками» — это пиздец, и что уж лучше «продать душу какому-нибудь Декарабии», чем тусить с Морриган. Даже накидал еще вариантов, кого порекомендовать Серафиму, когда он кинет свою профурсетку. Получилось в итоге, что разрушительное божественное влияние Виола познала на себе в полной мере. И сейчас взялась устраивать ему сеанс психологии с опорой на личный опыт. И нет, Влад не злится. Только устало интересуется: — Ну, попробовала ты. Дальше шо? Лучше стало? По его мнению, так стало только больнее. И ладно, когда себе — можно как-нибудь пережить. А когда знаешь, что собой можешь еще хлеще опять перемолоть любимого человека, потому что не уверен, что эта история, уже новая, закончилась бы хорошо… Стоит ли блядское эфемерное счастье этого? Стоит ли давать попробовать, а потом просто забирать? Показать, как могло бы быть, а потом просто «Блять, извини, я передумал». Влад моралистом не был. Но… он бы не смог. Он не себя лишает. Он ее, скорее, бережет. Как не сберег тогда. — Попробуешь, а потом еще больнее. Потому что знаешь, что могло бы быть, — продолжает Влад, к очевидному неудовольствию Виктории, вынужденно ставшей свидетельницей еще одной личной драмы. — Ты ж не думаешь, шо мужик твой тебе спасибо скажет, что ты его кинула? И при этом всем Череватый — все еще прямолинейный. Иногда даже слишком. Но по сути-то, ситуации одинаковые. Они оба берегли тех, кого любили, от себя же, с одним отличием — Виола все-таки показала, как могло бы быть. Влад тоже, частично, на этом чертовом рояле. «Пожалел?», — вкрадчиво уточняет Марбас. — Ты либо ебашишь до самого конца, что бы там ни было, либо даже не начинаешь, — добавляет он, оставляя вопрос демона без ответа. — Я так считаю. Извиняй, Виолка. Но она в ответ фыркает только. Очевидно, каждый останется при своем мнении. Даффи все же… Да, в себя она не верила. Вот совсем. Но Влада в его истории не понимала. Потому что считала, что в его случае «не попробуешь — не узнаешь» ещё как работает. Он сам отказывается от той надежды, какой, например, у Виолы и Серафима просто быть уже не могло. *** На следующий день на испытание ее отправляют первой. Виоле и плевать, собственно. Быстрее отстреляется — скорее сможет запереться в номере с бутылкой чего-нибудь крепкого из бара местного отеля. А пока ее встречает Андрей Кислицин. Кажется, все по стандарту — он просто просит просто рассказать о том доме, на участке которого они находятся. Никаких конвертов, что уже даже дебилу просигнализировало бы о том, что речь пойдет точно о тенях, ночных скрипах, голосах и прочей классике. Настроения работать не было. Вот, блять, вообще. Но сказать нужно хоть что-то. Не из желания людям этим помочь — хотя прежняя Виола всегда хотела. А просто… ещё и доебов на разборе полетов в готическом зале она просто не выдержит. Пусть хоть минималку выдаст. Друиды — это кельтские жрецы, что должны хранить древние знания и мудрость. Мудрой себя Даффи точно не считала, потому сейчас ставила собственный магический статус под сомнение. Но наблюдателям об этом знать вовсе необязательно. А друиды ведь пользовались раньше огромным уважением. За ними было последнее слово, без них племена не принимали никаких решений, даже детей называли именно они. Можно ли было доверить что-то серьезное и важное Виоле? Вряд ли. А пока она тужится настроиться и почувствовать хоть что-то, администраторы подтягивают ее вещи. В первую очередь ей требовалась омела. Виола лично срезала эти веточки специальным золотым клинком, им же пользуется и сейчас, когда достает и купленное с утра на рынке бычье сердце. Наблюдатели шепчутся, едва не шарахаются — приходится пояснять, что боги и духи без жертв не работают. Это они еще не знают, что в древности кельты ради подобных ритуалов сами закалывали двоих здоровенных быков, а не просто использовали уже готовые материалы. А омела и позже пригодится. Для очищения. Абсолютно универсальное противоядие. Когда здоровенное сердце оказывается прямо на земле, Даффи безжалостно пронзает его тем самым золотым кинжалом — руки трясутся, потому что не вспоминать, как недавно вот так же ебучая бабочка вошла в живую плоть Серафима, не получалось. Прийти в себя оказывается трудно, но Виола старательно делает вид, что просто сосредоточена на ритуале, поэтому, для виду контроля, начинает ведущим командовать. Ей нужен костер. А дальше начинается первобытная магия. Подношение принято, а с помощью дыма от горящих поленьев и простых шорохов ветра Виола начинает сыпать фактами. Друиды — это про природу во всех возможных проявлениях. Про связи. И как ее питает все, что ее окружает — сухие сучья деревьев, серое небо, даже сам воздух, сама она может даже предсказывать линии вероятности будущего. Так раньше друиды направляли и наставляли целые племена. Забавно, что Виола могла делать так с кем угодно, но только не с самой собой и своими любимыми. Хуевая жрица, да? Тем не менее, выходит эффектно хотя бы зрительно — ведь даже костер она разводила не помощью зажигалки или даже спичек. Нет, ей в этом помогал специальный кристал, которым она ловила слабые солнечные лучи, и вот эта целая схема, как правильно потереть полено о полено, чтобы выбить искру. Молнию было бы ждать в это время года немного проблематично. Но какую бы великую прорицательницу она сейчас не разыгрывала, информацию выдает по верхам. Духи предков с длинными белесыми бородами осуждающе качают головами, а шепотки полумертвых языческих богов кажется совершенно шипящими — все они недовольны тяжестью на сердце своей жрицы, с которой работать просто нельзя. А ещё — возмущает их и то, что она противится воле самой Морриган. Даже тут эта блядская птица. Виоле удается лишь поведать те крупицы, что ей совершенно нехотя передавали. Про призрак какой-то ведьмы Наташки, которая просто-напросто оставила в доме после себя бесов, которых так никто и не вычистил. Становится очевидно и то, что разъебет испытание Череватый — это его тема. Но после вчерашнего разговора в машине она все равно не может не повредничать — пусть своих бесов уводит, она тоже работу сделает. Сделает все так, чтобы наблюдателям отныне было у себя дома спокойно. Обещает на грядущем консилиуме создать «плетеного человека» — это, в прямом смысле, огромный каркас из ивовых прутьев, что станет настоящим кострищем в ночи — его слепящий свет и жар должны почувствовать все высшие силы и принести людям всю возможную удачу. *** А пока шли все эти чертовы испытания, Лали и Давид вновь направились к Серафиму — на этот раз их всего двое, и от регистратуры удается спрятаться ещё проще. Другу по-прежнему нельзя было ни пить, ни есть, поэтому не было возможности даже захватить для него что-нибудь приятное, но что-то подсказывало, что Кайнов и так бы отказался сам. Поцелуев больше не было. Хотя Лапина не могла отрицать, что… Хотелось. Приходилось себя сдерживать. Это напоминало… вот прям самое начало, когда только влюбилась, когда впервые через себя переступила. Лали вновь смотрела на Давида с такой очевидной мыслью: «как я могла его не замечать у себя под носом?». Выходило восхитительно неловко, потому что аж мурашило от самых простых взаимодействий. И даже сейчас, когда он просто открыл перед ней дверь палаты Серафима. Ему в реанимации даже не давали телефон, потому и хотелось развлечь хоть как-то, чтобы не варился в собственной боли, закипая до слезающей кожи. Но Лали не может перестать мимолетно Давиду улыбаться, глазки смущенно отводить, словно в каком-то букетно-конфетном периоде, пока он заботливо придвигает для нее стул к койке друга… взгляд которого просто непередаваем в этот момент. — Сим, — Лали заставляет себя прокашляться. — Ну… ты как? Глупый вопрос, конечно. Как и глупо было полагать, что он не заметит, как заметно поменялась атмосфера между ними. Тогда-то — прямо аж смотреть друг на друга не могли. И Давид такое ебало скукурузил, когда Лали начала рассказывать про сломанный рояль, на котором просто решила посидеть. А сейчас-то… Прямо осталось голожопых ангелочков в воздух пустить да романтичную музыку включить. И смотрят так друг на друга… Прямо… Как раньше. Как когда еще были вместе и даже женаты. И когда трава была зеленее, небо голубее. У них за это время вот столько всего произошло. А Серафим, только поверив в то, что может быть счастливым, опять вернулся к своему гниющему дну, где кроме боли ничего-то и не было. Он ждал, что когда дверь откроется, за ней покажется Виола. Виола, которая просто снова сорвалась, как тогда с Олегом. Серафим бы простил. Все бы забыл, если бы пришла. Но Виолы нет, а перед ним — парочка дурачков, которые успели чего-то наворотить за время его отсутствия. Серафим даже лыбу тянет. Болезненную и неестественную, но очень старается. Так и тянется огрызнуться, послать всех нахуй, сказать, чтобы катились дальше, куда хотят, но ему страшно. Страшно, что если сейчас он рявкнет, Давид и Лали тоже про него забудут и бросят. Тем более, у них повод есть. А Серафиму так до усрачки страшно реально остаться одному. И можно было выждать еще немного времени, прикинуться, как будто он ничего не видел, но любопытство в совокупности с импульсивностью — лютая смесь. И потому… — Ебались, да? — невозмутимо бросает Серафим. У Давида в итоге все же вырывается неловкий смешок, но когда он открывает рот, чтобы возразить, Кайнов перебивает: — Не, ну вы себя… видели ваще? Я вас такими счастливыми… ну… с развода не видел… — Не ебались! — выпаливает Лали, краснея так, будто вообще целкой до сих пор была. Потому что время она себе выпросила не просто так. Себя, блять, слишком хорошо знала. Понимала, что… Вот уже скоро снова увидит Влада на готзале, и в душе вновь проснутся сомнения. Вот в такой ситуации, чтобы пососаться с двумя разными мужчинами с разницей в несколько дней, она ещё не оказывалась никогда. Но нельзя отрицать, что… Пока она считала, что Давид любит ее сильнее. А она?.. Но чтобы не грызть себя вновь, Лапина сосредотачивается на лучшем друге. Мажет взглядом по все тем же трубкам, торчащим из живота, из-за которых ему даже не удавалось полноценно укрыться. А в больнице-то весьма прохладно. Сквозь слой бинта, что был обвязан вокруг его пояса, чтобы зафиксировать ножевое ранение, выделялась сукровица. — Сим, с тобой здесь хоть нормально обращаются?.. — поджимает губы Лали. Потому что повязку как будто стоило поменять. И хотя бы отопление подкрутить как-то… О Виоле она старается не говорить. Вроде с одной стороны и стоило бы поговорить, как-то постараться поддержать, убедить, что все еще может быть хорошо. Но с другой… Зная Кайнова, он не поверит. Лали и сама в хороший исход для себя вот не особенно верила. Потому поднимает беспомощный взгляд на Давида, так и вопящий: «давай что-нибудь предпримем!». Как та самая команда, какой они всегда были. — Да похуй, — отмахнулся бы Серафим, если бы в руке не торчали очередные капельницы. — Пойдет… Медсестры его страшно терпеть не могли. Обычно все больные в реанимации лежали, боясь лишний раз язык из жопы достать. Серафим пиздел. Много, активно. А после ухода Виолы, срывался даже на то, что ему не так капельницу поставили. Злость перла, требуя выброса, и одна из несчастных девочек так испугалась, что щедро выкрутила ему ток морфина, после чего его посетили первые увлекательные глюки. У него всегда тени были живыми, но сейчас — особенно. В них мерещилось изуродованное, разодранное вороньими когтями лицо Виолы, которая едва разлепляла обескровленные губы и шипела не своим голосом: «Это все ты». А еще у него снова началась запредельная тревожность, заставляющая вздрагивать от каждого шороха и ждать. То ли Виолу, то ли смерти. То ли это все-таки одно и то же. В норме морфин должен был держать его пять-шесть часов. Сейчас время сократилось уже до четырех, вчера вот он вытерпел три, пока не завыл. И вот как раз тогда же, пока Серафим едва не ломал себе зубы — так крепко их сжал, медсестры деланно сочувственно рассуждали, что потом придется менять препарат, раз не берет морфин, и колоть ничего не спешили. А, еще тазик приперли. Как будто бы, если приспичит блевать, у него хватило сил хотя бы перегнуться с койки и не залить тут все. Но это все — правда, похуй. Похуй, что все дырки ноют, похуй, что Серафим прекрасно понимал — он не слезет. Похуй, что он реально собрался сбежать из реанимации, просто дать по съебам, и скорее всего загнется от того, что нихуя делать не может, а из дырок постоянно сочится водичка. Но то, что она даже не захотела ему ничего передать… Даже если попрощаться. Хотя бы какой-то знак, что Виола еще вообще о нем помнит. Мрачнеет Серафим слишком очевидно. И потому, реагируя в том числе и на мольбу Лали, Давид вдруг предлагает: — Я к тебе перееду, когда свалишь отсюда. Заодно помогать буду. Просто… если сейчас начинать наводить суету в больнице, Серафим разозлится только сильнее. Он же мужик, «епта», ему и на улице с грязными бинтами было бы нормально. Виолу к нему они насильно не приведут. Поэтому Давид, как и всегда, мыслит наперед. После выхода из больницы Серафима оставлять одного точно нельзя. И не только потому, что у него нога травмирована и он даже ходить не сможет, но и… — А, — фыркает Кайнов. Сознание чуть задурманенное из-за морфина и ноющей боли, и потому он ляпает, просто не подумав о Лали: — Вместе торчать будем? — Сим… — только испуганно выдыхает она. А голос прям дрогнул пиздец. Лапина прям совсем ошалело смотрит то на одного, то на другого, и даже пухлые губы заметно бледнеют, несмотря на розоватый блеск. Это вот… страшно. Блять, бывшая ментовка точно не должна быть такой впечатлительной, но… за последние три года Давид ее слишком заметно разбаловал. Принцесска, ага. И сейчас эта самая принцесска вцепляется в его ладонь, огромными карими глазищами, как у олененка, хлопая. Обоим же пизды даст. Она ещё не придумала, что делать с Серафимом, но почти-сестринское сердце подсказывало, что просто так он не соскочит даже после выписки. А если подтянет за собой ее Давида… Она ему, блять, ещё пару дырок добавит. И Деймуру тоже, если согласится. Нет-нет-нет. Надо что-то думать. — А давайте вы оба просто ко мне?.. — предлагает Лали, едва не трясясь. Квартира Давида, что он оставил ей после развода, между прочим, была большой — четыре комнаты, включающие в себя просторную гостиную и три спальни. Поэтому ей и было так особенно одиноко одной. Конечно, это… наверное, слишком, учитывая, что она не сказала Давиду четкого «да». Она в себе теперь сомневалась. А тут вновь окажется с бывшим мужем в одной квартире?.. Но иного выхода просто не видит, потому добавляет: — Пожалуйста… — Спокойно, спокойно, Лаль, — выдыхает Давид, наклоняясь к ней, чтобы обнять со спины, устроив подбородок на ее макушке. — Нормально все будет. Никто не будет торчать. Мы тут за ЗОЖ, да, Сим? И косится на лучшего друга максимально требовательно, умоляя хотя бы для виду согласиться. Даже если сам настроился уйти во все тяжкие после того, когда выйдет из больницы, просто сейчас сказать «да» — ради того, чтобы не пугать Лали. — Да мы… конченные ЗОЖники, епта, — медленно соглашается Серафим. Врать Лали со всеми этими ее оленьими глазищами было прямо неловко, тем более, когда он понимал, что по выходу действительно подсядет на термоядерные обезболивающие. Как говорится, главное не лилпипнуться в процессе, да? Но Давид в этот момент, пока Лали держала его ладонь и умоляла, клялся самому себе, что его стараниями Серафим слезет. Будет тяжко, потому что будет больно, но вместе как-нибудь справятся. Давид ведь и сам бросил достаточно быстро, когда в его жизни появилась Лали. И если получится подключить к команде спасения Серафима и Виолу, было бы прямо хорошо. И хотя Давида, со времен своего торчания исхудавшего до острых-острых скул, Кайнов мог бы отпиздить и со своими дырками в теле и даже переломать, можно вытащить Федю, если дело будет совсем дрянь. Деймур пообещал себе, что больше не будет расстраивать Лали. И сейчас обещает отдельно ей: — Все будет хорошо. Я тебе обещаю. — А потом — уже Серафиму: — Только попробуй приуныть. Мы тебя точно не оставим. Не хотелось бы, чтобы Лали видела все прелести вернувшейся наркомании, не хотелось давить, заявляясь к ней в квартиру, но если ей так будет спокойнее… Как будто бы сам, блять, не хотел быть ближе. — Хоть кто-то… не бросит, — криво усмехается Серафим. Но потом вдруг почти просит, хотя язык все еще ворочался плохо: — Лаль… лапу давай. Не попорчу я твоего Давидика… не ссы… Она, хоть и бывала наивной, оставаясь в душе блондиночкой, все равно сейчас нихуя им не верит. Но ей действительно будет спокойнее, если они оба остановятся у нее. Вот с ними двумя… прям семейность какая-то чувствовалась. Серафим — прям любимый сыночка… просто как проблемный подросток в пубертате. По сути, люди с ПРЛ ими до конца жизни и остаются. Особенно те, что не в терапии. И потому она, конечно же, не отстраняясь от Давида, берет за руку и Кайнова. Двое самых родных мальчиков, да? Вместе точно справятся. *** Но время снимать ебучий готзал все равно неотвратимо наступает. В этот раз Лапина намеренно приезжает позже всех остальных — к самым съемкам. С Владом она больше связываться не пыталась, а вот с Виолой — да. Та, конечно, в игнор не ушла, но отвечала ожидаемо односложно. И вот их запускают в готический зал, становящийся с каждым разом все легендарнее. А что будет после дня рождения великого оператора Николая, о котором их с Серафимом тоже уже успели уведомить?.. Сегодня на Даффи привычный черный винтаж. На глазах — острые стрелки, губы снова бордовые-бордовые, словно крови напилась. А Лали… вот в этот раз не запаривалась. Надела одно из любимых красных платьев с глубоким вырезом, что держался лишь на честном слове, зато сверху… Хуй забила и надела старый чёрный бомбер Давида от Адидас, но с вышитым «спаси и сохрани». Намеренно не отбирала. Честно. Просто в своих вещах нашла, а, хотя бы чувствуя его запах, уже могла держаться лучше в месте, в котором находиться не хотела. Без Серафима здесь совсем пусто. И Башаров, разумеется, тоже говорит о Кайнове, вновь на камеру желая ему скорейшего выздоровления. Забавно, но в активные обсуждения включается кто угодно, но не Виола или Лали. Обе держатся тише воды, ниже травы. Традиционно начинается все с оценок от героев испытания — Влад получает три десятки и две девятки, Виктория — две десятки, две восьмерки и семерку с комментарием о неверии в косильщика, а Виола выбивает джекпот из четырех девяток и одной десятки. Разумеется, наблюдатели отмечают, что она работала очень эффектно, говорила по делу, и версии их с Череватым сошлись… Но для них было очевидно, что Даффи была словно не с ними. Вообще в облаках витала. — Виола, расстроены? — сразу цепляется ведущий. — Нет, — спокойно пожимает плечами она. — Все по факту. Ведь тоже чувствовала эту ебаную пустоту в зале без Серафима. Какое ей дело до оценок, когда она сама понимала, что на испытании даже не старалась? Ну, а Марат переходит к своей излюбленной части — баллам от коллег, вновь выбирая Влада первой жертвой. Олег выкатывает ему восьмерку, как и стоящий следом Саша. А дальше — полный страйк. Десятки от Ангелины, Максима и Евлалии. Башаров даже шутит про людей в черном — не считая красного платья Лапиной, а бомбер на ней тоже был чёрный, все трое были одеты в цвет. Левин закатывает глаза. На кой хер его равняют с мусорской шавкой? А Изосимова первой и высказывается, хваля его работу с бесами. Но ведущему куда интереснее знать… — Евлалия? — Э… ну… — мнется она, подминая взмокшими пальцами уголки фотографии Череватого в своих руках. — Круто было очень. Эффектно и атмосферно. И да, бесов сразу почувствовал… Как эксперт. Ей, блять, пиздец неловко. Дьявольский взгляд Башарова немедленно перемещается к Владу, с нетерпением ожидая его реакции. Памятуя о пострадавшем рояле и о том, что он-то прекрасно видел, что из готического зала Евлалию тогда вывел именно Череватый, ведущий рассчитывал на новую порцию контента. Однако… сначала ничего не происходит. Что-то изменилось. Влад слишком хорошо знал Лали — как минимум, прежнюю, — чтобы не заметить этого чисто по-человечески. Перед испытанием вот злилась на него. Даже разговаривать не хотела. А тут уже почти что и не смотрит на него, и это не от злости именно, а… от неловкости? Не стыда даже. Но Марбас молчит, не отвечая ни на один из заданных вопросов, и Владу приходится сдаться. После заметно затянувшегося молчания он в итоге говорит лишь короткое, но искреннее: — Спасибо, Лаль. — И это все? — не скрывает своего слишком провокационного разочарования Башаров. Череватый же у него в любимчиках. Ни к кому так сильно не цеплялся, как к нему. — Владислав, неужели вам больше нечего сказать Евлалии? О, ему было даже слишком много нужно сказать Лали. Забавно, что чуть сумбурный разговор с Виолой, в котором они просто подолбились в стены друг друга, помог по-своему эти мысли визуализировать и навести порядок в голове. Залажав однажды, страшно объебаться снова. И это и тормозит, вставая на их пути. Как бы Виола не убеждала в необходимости дать шанс… Расстаться снова — это будет пиздец, да? Снова сделать больно, натворить пиздеца. — Если Лали захочет, — внезапно прямо говорит Влад, — то скажу. Наедине. Она аж вздрагивает. Теперь и на него вот прям по-оленьи смотрит. Стоит весь такой высоченный в сером, а цвет ему, кстати, очень шел. И волосы красиво уложили. Неловкость плещется внутри беспокойным морем, буквально токсичными испарениями через кожу просачивается в атмосферу готзала. — Хорошо, — ещё более высоким голоском, чем обычно, почти пищит Лали. Потому что ещё слишком хорошо помнит руки на своем теле, то, как они проникали под платье, то грудь сжимали, то водили кончиками пальцев по внутренней стороне бедра в опасной близости от промокшего белья. Жаркие поцелуи, блять. А щетина у них с Давидом колется почти одинаково… А пока переходят к оценкам Виолы. Стоящий первым Олег выкатывает единицу с таким очевидным пустым местом для дополнительного нолика, что Даффи едва не морщится. Делает вид, что дохуя оригинальный, да? Вот его брат, например, не притворяется — хуярит кол самый натуральный, прям во всю карточку. Ангелина и Максим ставят по девятке, и одна Евлалия — высший балл. И Левин, и Изосимова почти в один голос говорят о том, что Виола молодец, но немного не дожала. Лали же подбадривает: — А мне все понравилось. Не каждый мог бы… так. Очевидно, она намекала на то, что та все равно отработала, невзирая на все сложившиеся тяжелые обстоятельства. Даффи ей кивает благодарно, но немного отстраненно. А потом, желая, чтобы все поскорее закончилось, вздыхает, терпеливо обращаясь к младшему Шепсу: — Ты хотел что-то сказать? Саша ведь успел рот открыть, желая извергнуть, что работа ее — дно полное. Но ей абсолютно не было дела. — Хотел, — подтверждает Олег, где-то в глубине души радуясь, что она все-таки заметила. Даже обратилась к нему напрямую. Судя по тому, какой мрачной выглядела Даффи что на первом готзале, что на втором… Отношения с неадекватом все-таки дали трещину? Нельзя злорадствовать, конечно. Но в этом случае Олегу все-таки хочется. Очевидно ведь, что Серафим — и близко не подходящий кандидат в партнеры для такой девушки, как Виола. И хорошо, что она… наверное, это все-таки поняла? — Может, это была и не самая лучшая работа, — начинает младший Шепс, так очевидно покосившись в сторону старшего брата. — Но я считаю, что Виола — одна из сильнейших здесь. Мне кажется, это просто был разгон, и скоро звездочка засияет. Влад фыркает, но от комментариев воздерживается. Это и так ведь… позорно. Весьма. — Поэтому я хочу Виолу поддержать, — продолжает Олег, доставая белый маркер, чтобы предсказуемо дорисовать нолик. — Буду ждать нашего совместного испытания. Тем более, им уже нашептали, что в следующий раз действительно так и будет. А потом, выдержав паузу, Олег добавляет как будто между делом: — А еще… я умею прощать. — Молодец, — коротко, емко и холодно комментирует Даффи. А что он от нее вообще хотел? На что он рассчитывает? Это насколько надо себя не уважать? Или ему в следующий раз не шампанским плеснуть в табло? И, благо, на том съемки завершаются. Лали на месте замирает, пока все члены съемочной группы и экстрасенсы, кроме Влада, потихоньку рассасываются по домам. Выглядит, как сцена во всех этих американских фильмах, когда двое главных героев стоят на месте, а толпы прохожих мельтешат в ускоренной съемке. И вот они… и остаются наедине. Стоят друг от друга буквально на разных концах зала. И вновь именно Лали первая делает шаги вперед. На этот раз — в прямом смысле. Смотрит на него, приближается медленно и робко, но сама молчит. Выжидает. Он сказал, что любит ее. Бухой был просто пиздец, конечно… И кто знает, признался бы вот вообще, если бы не Серафим со своей водкой? Пропасть все еще кажется ей чересчур огромной. Вот такой, у которой ещё дно непроглядное. Куда камень бросишь, а как упадет — не услышишь. И ведь и Влад в этот раз никаких шагов навстречу не делает. Не пытается ни обнимать, ни целовать, как было в их прошлый раз. Вместо этого — смотрит все, впитывая самые мелкие детали. Что изменилось? Что… пошло не так? Или, наоборот, все идет как надо? — Прости, — срывается с его губ коротко. Прощения Влад у нее раньше просил очень редко, можно сказать, в исключительных случаях. А сейчас… само получилось. — Наверное, я тоже запутался. Великий и ужасный чернокнижник, оказывается, так слаб перед одной конкретной ведьмой. И пока в голове все еще тревожно роется мысль, что у нее могло произойти за время, прошедшее с их последней встречи, Влад продолжает поспешно: — Дашь мне время, ладно? Это не потому… Я не забираю слова обратно. Я ж не пиздабол какой-то. — Сомнительная шутка в этой ситуации, но сойдет. — Но я не хочу проебаться снова. Не с тобой. Не злись, Лаль. Но это… сложно, блять. Получается гораздо хуже, чем представлялось в голове. И покоя все не дает мысль о том, что сегодня Лали не такая, как до этого. Но… — Я буду стараться, Лаль. Правда. И вот, что они имеют, да. Друг друга, абсолютно обоюдно запутавшихся. Давида, который был готов оставаться рядом, несмотря ни на что и именно в той ипостаси, в какой Лапиной понадобится. Влада, который, судя по всему, себя к херам пытается этими чувствами сломать. Саму Лали, которая вообще не понимает, как просто… счастливой стать? И как осчастливить тех, кто дорог. Она попросила время у Деймура. Череватый просит у нее. Круг замкнулся? Мгновенная карма? У нее аж во рту пересыхает. И потому, чтобы ответить, приходится тихонько прочистить горло. Заметила же, что он к ней ни шагу не сделал. Давид, как бы больно самому не было, к себе прижимал, в руках баюкал. А Влад стоит на расстоянии нескольких метров. Не шевелится почти. Может, она и наглая, да. Требует внимания сразу от всех. Но теперь, когда выбор действительно появился… — Хорошо, — выдыхает она. А что ещё она может сказать? Язык просто не поворачивается выдать хоть что-нибудь о собственных чувствах. На душе и так максимально погано. Не в ее правилах перекладывать ответственность на других людей, но неужели Влад не понимал, что, отталкивая ее, сам гонит обратно к Давиду? И вся проблема в том… Что с каждым шажком она все меньше сопротивляется. — Хорошо испытание прошел, — бросает она напоследок, лишь бы хоть что сказать в принципе. И в этот раз действительно первой же и разворачивается к выходу. Через пару дней Серафима выпишут из реанимации, а от дальнейшей госпитализации он, очевидно, откажется. Дурень. Так что… У Лали есть дела. Хотя бы квартиру стоит подготовить.