Симметрия хаоса

Как и ожидалось — ни в какой обычной палате Серафим лежать и не думал. И даже в платной, где уход был бы лучше, — тоже нет. Лали и Давид должны были бы попробовать уговорить… Но если Кайнов упирался в какое-то решение, это был поезд. Без тормозов. Хорошо, что хотя бы согласился на временный переезд домой к Лапиной. По итогу, когда Деймур и Лапина приезжают за ним в больницу на ее розовеньком мерсе, за ним аж на улицу несется престарелая медсестра: — Вы совершаете ошибку! — буйствует старушка. — Рано ещё! До конца месяца лежать должны! — Да идите вы нахуй! — в сердцах огрызается Кайнов. — Вам полезно! Несчастная бабуля тормозит, хватаясь за сердце, а Серафим все упорно прется вперед. Именно прется, потому что левая нога ощущалась настоящим бревном, и он ее за собой тащил, как настоящий груз. И это все сопровождалось адским жжением во всех дырках в пузе, а еще ощущением того, что под бинтами снова выступила то ли кровища, то ли сукровица, и скоро она пропитает и майку. Серафим перся. Ровно до момента, пока к нему не вылетел Давид. И хотя особо физически сильным он никогда не был, сейчас Деймур подставляет ему плечо, позволяя на себя опереться и перенести вес с больной ноги на него. Герой сегодняшнего дня по итогу на нем почти что виснет, и Давид ежится, представляя, каким квестом для него стал побег из реанимации. А Серафим уже тихо-тихо скулит ему в плечо: — Еще до конца, сука… Да я там ебу бы дал совсем… Или уже. Менталка трещала по швам, потому что за все это время — ни словечка от Виолы, ни намека о том, что она о нем… хотя бы помнит. Физически тело подводило ничуть не меньше, и от бессилия Серафим бесился и терялся. В жизни не чувствовал себя таким жалким… И пустым. — Извините его! — успевает бросить Давид. Бабулька еще успевает поворчать вслед о том, чтобы они скорее забирали своего «нарика», но Деймур уже не реагирует. Вместо этого — доводит Серафима до машины, помогая полулежа устроиться на заднем сидении, чтобы вытянуть больную ногу. При условии того, какой Кайнов микро, ему должно было быть вполне удобно. — Еп, Лаль! — приветствует ее Серафим даже вполне дружелюбно. Как будто и не умирал только что. — Заедем в аптеку? За дозой, получается. Она ебу дает максимально. Аж отстегивается на мгновение, чтобы вырывать из рук Кайнова какую-то невнятную папку. Забирая ее себе, потрошит всякие анализы, чтобы найти самое главное — ебучий рецепт. У медиков почерк ущербный максимально, но Лали умела филигранно расшифровывать любые каракули ещё с учебы и старой работы. На деле полицейские писали ничуть не лучше врачей. И ещё больше у нее внутри леденеет, когда она читает название действующего вещества — сраный фентанил. Та херня, которой Лил Пип передознулся. Она, как фанатка андеграундного рэпа, точно помнит. Фентанил часто добавляют в героин, он вызывает быстрейшее привыкание и сам по себе куда опаснее морфина. Руки, держащие злосчастную бумажку, аж ходуном ходят, когда Лапина из себя выдавливает: — Давид… Сядешь за руль, пожалуйста?.. Серафиму выписан рецепт на месяц. Но вся фишка в том, что и за это время… Привыкание ебейшее. Необходимо купить раствор в ампулах и инсулиновые шприцы… Но как бы Лали ни старалась сосредоточиться на прагматичном насущном, страх уже вцеплялся в ребра, как пел сам Кайнов. Давид без вопросов меняется с ней местами и только тогда тоже заглядывает в рецепт. Лицо Деймура темнеет так же стремительно, как и у Лапиной. Естественно, ниже шли капсом написанные рекомендации о том, что ни в коем случае нельзя превышать рекомендованную дозировку, что два миллиграмма — смертельны для человека, что не следует допускать бесконтрольный прием, нужно выдерживать временные промежутки… Заводя машину, Деймур косится на Серафима, интересуясь как бы между делом: — Болит? — Ага, — не стал пиздеть он, как ни странно. — Водичка еще течет. И все ноет, что пиздец. А еще ногу не чувствую. Типа она шевелится, но прям… — А потом больно лихо переключается, признаваясь: — К ночи особенно ебань. Кольнуться бы успеть. Давид переглядывается с Лали. Кажется, кого-то уже потихоньку и ломать начинает. И хер знает, насколько сильно у него на самом деле все болит, но, снова заглянув в рецепт, Деймур трогается с места и заявляет: — У тебя укол раз в три дня. Общее время действия — семьдесят два часа. — Э, бля! — вскидывается Серафим, и вот тогда в его голосе даже прорезывается агрессия. — Я ебнусь за три дня! Ебу дал совсем? Да я… — Раз в три дня, — перебивает его Давид самым непреклонным тоном, на который только мог быть способен. — И под контролем. Понял? Тем более, дальше написано, что препарат оказывает угнетающее действие на дыхательный центр. Кто-то даже подчеркнул эту строчку красным маркером — видимо, за полторы недели в реанимации Серафим уже продемонстрировал свою любовь к курению. — Суки вы ебливые, — огрызается Кайнов особенно раздраженно. Но молчит, правда, недолго. Сидит, трясется весь, периодически растирая больную ногу, как будто бы это могло вернуть чувствительность. И в моменте вдруг говорит: — Я песню Виоле написал. На др Колянчика спою. Лали тут же на него оглядывается. Смотрит вот прям пристально, как истинный мент. Вообще-то, блять, петь с пятью дырками в пузе — идея такая себе… Конечно, его ранили куда ниже диафрагмы, но общее напряжение мышц… Но она ничего не говорит, не осуждает и не отговаривает никак. Полностью отдает контроль над ситуацией Давиду. Потому что он — вот прям реально надежный. И в моменте ее, и без того бесоебную из-за переживаний за лучшего друга, накрывает прям совсем. В салоне они свет не включают — позволяют сиять неоновой розовой подсветке, установку которой Деймур и оплатил. И сейчас Лали расслабляет ремень безопасности, чтобы подвинуться к нему поближе и просто прижаться. «А важнее крепкое плечо» — пела она в одной из песен. Знала же, о чем текст писала. О ком. И пусть они по-прежнему находились в положении отчаянно-подвешенном, вроде и не вместе, но вроде уже хотелось позволять себе больше, сейчас не обнять его, насколько позволяет салон авто, она не может. От общего страха, ведь никогда наркотиков и не пробовала, и для нее они прям страшилкой ужасной были, даже не осознает, чтт при Серафиме так нежиться, может быть, и не стоило бы… Давид всегда хорошо водил машину, потому ничего страшного не произойдет, если она навалится на одну из его рук, оплетая ее своими. И все равно выгибается максимально неудобно, чтобы все же ответить Кайнову: — Мы, кстати, тоже новый трек готовим… Совместный, — как в старые добрые, да. — Может, все вместе еще «Биполярную звезду» ебнем?.. Вот она точно будет максимально в тему. Пока их единственный фит на троих. Фанаты все выли, что у Лали и Серафима толком фоток совместных не было. Зато он в малиновом костюме снимался в ее клипе на «Детку киллера». Кайнов в ответ многозначительно хмыкает. Давид едет максимально медленно и аккуратно, чтобы не подскочить ни на одной кочке, но любая неровность отдает в плохо заживающие дырищи, а Серафим все… смотрит. Смотрит, как Лали ластится к Давиду, как он сам заботливо подставляет ей свое плечо, кончиками пальцев касается ее ладони. Серафима тошнит. Как будто уже не желчью даже, а чисто гноем. Он ощущает этот вкус во рту. Он не заслужил хотя бы словечко? Хотя бы раз обозначиться, узнать, живой ли он? Может, Давид и Лали специально не заикались в его присутствии о Виоле, но Серафим сомневался, что Даффи вообще о нем вспоминала. И зачем… зачем тогда вообще было говорить о любви? Зачем было давать блядскую надежду? Сердце в груди сжимается до состояния иссохшейся мумии. Оно уже не бьется, в него кровь не поступает. Нет и Морриган, которой не способный трахаться Серафим уже и не интересен. Он буквально, блять, не нужен даже вороньей шлюхе. Мысль хуйнуть себе в вену сразу весь шприц кажется особенно привлекательной. Но вместо этого Серафим тянет самую жалкую улыбку, соглашаясь: — Погнали, епт. Я прям… хочу попеть. Как минимум, из уважения к Давиду и Лали, которые носятся с ним, как со своим пиздюком, можно помучиться в мире еще немного. Спеть. Всем вместе. Ему… нужно выплеснуть все куда-нибудь, а пение было самым мирным из способов, ему доступных. А самым восхитительным было то, что на дне рождении Колянчика Серафим дропнет шедевр, названный «Вороны». Полторы недели в реанимации, без телефона и без нее, заставляли его буквально вариться в тупом беспросветном отчаянии. Как было до того, как Виола ему показала, как могло бы быть. И сама же этого лишила. И строки пошли сами, так легко… И пусть мою любовь к тебе целиком Унесут твои вороны, вороны, вороны — Ты, кстати, оплатил ебучий билборд? — так же внезапно, как и до этого, переключается Серафим на Давида. За это время Деймур пару раз приезжал один. Рассказал интересное кое-что. — Ну, раз вы уже петь будете… И только потом понимает. — О, это был сюрприз? — Ты ничего не слышала, — немедленно говорит Давид Лали. А она аж подрывается. Хлопает своими длинными ресницами, а потом… просто пищит. Вот прям высоко, что пиздец, потому что соображает весьма быстро. Ебучий билборд. Они ведь успели отснять и небольшой тизер в заснеженном лесу. Там Лали в белом-белом парике, короне со шпилями, платье, напоминающем одновременно и о снегурочке, и о некой принцессе, кем ее всегда Давид и звал. «Оттепель» же. Эмоции у Лапиной всегда были прям чересчур яркими, за край плескались буквально. Сдержать их было просто невозможно — как Лали от всей души рыдала, так вот ещё хлеще радовалась и смеялась. И сейчас… Не может удержаться и от того, чтобы звонко Давида в щеку поцеловать и проверещать: — Я тебя просто обожаю, ты знаешь это? «Ебучий билборд», как теперь Давид и будет его называть с легкой руки Серафима, был напротив Белорусского вокзала и считался самым большим в центре. И стараниями Деймура, именно на нем будут крутить маленький кусочек из того самого видео с Лали. И стоило ли говорить о том, что это обошлось в копеечку? Копеечку, которую он никогда не потратил бы на свои треки, но зато готов был выложить еще в десять раз больше на Лали. Просто чтобы… пищала вот так. — Сделаешь так же, когда запустим? — смеется Давид, на мгновение отвлекаясь от дороги. И с такой любовью на Лали смотрит, как в жизни ни на кого никогда не смотрел — и не смог бы посмотреть больше. И как-то рефлекторно он тянется, чтобы тоже поцеловать ее — про губы даже не думает, но хотя бы в щеку… Серафим многозначительно прокашливается. Давид возвращает внимание на дорогу и даже бросает совершенно искреннее: — Извини. И на Лали взгляд кидает, молчаливо прося прощения. Серафим не отвечает — только рассеянно кивает, бездумно пялясь в окно. Ну… хотел бы бездумно. А на деле получается совсем наоборот. Он мог бы тоже так целовать. Мог бы обнимать, прижимать к себе, обещать все самое лучшее. А в итоге — молчание. Серафим надеялся хоть на что-то, когда получил телефон обратно после реанимации. И что? Ни-че-го. По дороге до жилого комплекса с гламурненьким названием «Карамель» они заезжают в аптеку. Давид особенно тщательно подходит к покупке фентанила — Серафим даже упаковку не видит. Девушка-фармацевт еще раз предупреждает их о том, какая это редкостная ебань, но Кайнов просто пропускает все мимо ушей. Хочется, чтобы стало легче. Хотя бы, сука, ненадолго. И пока они едут, на мгновение палец даже зависает над контактом с номером Виолы, но он останавливает себя. Нет, блять. Она дала все понять вполне ясно. На месте Давид помогает ему выползти из машины. Нога подводит пуще прежнего, и Серафим снова на Деймуре почти виснет. Но ему чутка нервно. И поэтому зовет снова: — Лаль. Лапу давай. Сын без мамки никак. Она реагирует мгновенно. Подлетает, и пусть Давид весь его вес на себе держит, Лапина может хотя бы просто подержать за руку. Вот прям так нежно-нежно, как она отлично умеет, чтобы они могли наконец покинуть подземную парковку и подняться на лифте на необходимый седьмой этаж. Серафим, разумеется, тут был очень много раз и даже обзавелся личной спальней — той, что нравилась ему больше всего и негласно была именно за ним забронирована на любую ночевку. Лали, пока Давид помогает другу снять верхнюю одежду и разуться, оперативно включает свет по всему дому и тут же несется в нужную комнату, чтобы заправить кровать свежим постельным бельем. Мамочка же, да? Окна в квартире выходили да счет четырех комнат аж на три стороны — из излюбленной спальни Кайнова открывался вид на Бутырский рынок, новенькие светящиеся разноцветные здания на Дмитровской и торчащий шпиль Останкинской башни, а из спальни самой Лали — на новенькую башенку на Ленинградке в противоположной стороне. Ей искренне нравился район. Особенно с тех пор, как его значительно облагородили — недавно, вот, рядом перестроили знаменитый кинотеатр «Прага». Вот только… Тоска накатывала в те моменты, когда она понимала, что ей не с кем сорваться в домашней пижаме на рандомный ночной сеанс. Но… Теперь, кажется, снова есть? — Сим, — запыхавшаяся после целой войны с одеялом, Лали выбегает обратно к ним в просторный светлый коридор. — А что тебе вообще кушать можно? Голодный же, наверное? Мамочка же, да? [2] А сама все на Давида глазами хлопает, ловя себя на совершенно шальной, но запретной мысли… Что не представляет, как они, прям вот вновь ночуя в одном доме, разбредутся по разным спальням. Лали — это буквально про «все или ничего». — Да не парься, мамасита, — даже смеется Серафим в ответ. — Я эту залупную хуйню все равно есть не буду. Потому что все эти парные овощи, супчики-пюре, безвкусная курица без соли в принципе наводила на него тихий ужас, хотя порции при этом были микроскопические. И Серафим вышел из ситуации в своем классическом стиле — ел, дай бог, два раза в день. За сегодня лимит мерзостей был превышен, поэтому он оборачивается к Давиду, спрашивая: — Кольнешь? Давид к вопросу отнесся исключительно педантично. Набрал в шприц нужную дозировку раствора, трижды перепроверил, чтобы миллиграммы совпали с миллилитрами, на двести раз все обработал — Серафим исключительно ради Лали удержался от шуток про то, что раньше ничего не мешало нюхать с одной трубочки на всю толпу. Но фентанил действует мгновенно — три минуты, и Кайнов уже устраивается на кровати. Доктор Давид Игоревич проверяет и повязки. Под бинтами действительно выступила сукровица, одна из дырок после дренажа была влажной, но от новой перевязки Серафим предсказуемо отказывается. — Пиздуй, — огрызается он, но мягко. — Тебя ждать будут. В отличие от самого Серафима. Тем не менее, Давид покидает его спальню только тогда, когда Кайнов, свернувшийся в клубок на кровати, действительно засыпает. Боль отступает, поэтому вскоре его дыхание выравнивается окончательно, и Деймур убеждается, что в этом он не припиздел. Но от того, как уже спящий Серафим обнимал сам себя за плечи, явно мечтая кое о ком другом, долбануло даже Давида. По ощущениям — так же сильно, как и глаза Лали, когда он вернулся к ней в гостиную. В этот момент они думают об одном и том же. Но Давид все равно начинает из благородного далека: — Ему бы Виолу… Без нее прямо совсем плохо. — И только потом уточняет: — Ложимся? А сам-то и не понял, какую именно форму вопроса выбрал по привычке. И ее от этого вдруг аж мурашит. Невольно Лапина ежится, стараясь скрыть собственную реакцию, но, кажется, только сильнее себя с головой выдает. Он же… Реально и не понимал, насколько нужные струны задевал. А у Лали-то вот… как глаза открылись. Будто слепой была так долго, видела лишь размытый силуэт бывшего мужа, а вот теперь, блять, заново прозрела. Влад тоже просил у нее время. Но сам не понимал, что, чем дольше тянет, тем больше его же и теряет. Потому что теперь Лали, и без того переживающая за Серафима, вдруг так отчетливо представляет на его месте самого Давида. Как он на съемной квартире жил один после развода. Вот так же один и спал. Нет, она действительно в его внутреннюю стойкость верила, но… При этом и слишком хорошо знала, как Деймур храбриться умеет. Вот как на той неделе в студии, когда всерьез говорил, что больше никого, кроме нее, полюбить и не сможет, что один совсем останется, но типа все в порядке, вытерпит. Ага. Только вот она — нет. Смелости в ней вдруг проявлялось все больше и больше. Буквально с каждым его поступком, которому сам он, вероятно, даже значения не придает. И теперь Лали уверенно подходит к Давиду ближе, вдруг даже решаясь положить руки ему на плечи, скользнуть ладонями по шее. И смотрит так… Даже не просто как раньше. Нет. Вот по-новому, по-особенному совершенно. — Ложимся, — подтверждает она с мягкой улыбкой. — Знаешь, а я… так и не привыкла как-то иначе спать. Ну, то есть, все ещё твою сторону всегда свободной оставляю. А ещё теперь никто не следил, говорю ли я во сне… Раньше это всегда эпично было. Деймур записывал даже. То несла что-то про клоунов-пиратов в качестве сюрприза для Кати Самбуки, то ужалась, что выглядит, как шмара колхозная, и должна срочно образ переделать. Но, кажись, учитывая, как теперь вдвойне усиленно боялась его заново потерять, сегодня выдаст что-то ещё более сумасбродное. На эмоциях чисто. А пока только позволяет себе кончиком своего носа так нежно-нежно в его уткнуться. — Опять будешь выяснять, сколько у меня рублей осталось? — тихо смеется Давид в ответ, прежде чем ее в кончик носа поцеловать — легко-легко, почти едва ощутимо. — Причем я тебе тогда ответил, а ты не поверила и начала на меня быковать… И вместе с этим обнимает ее, привлекая ближе к себе. С носа поднимается выше, оставив поцелуй на лбу, затем — на виске. Только после этого останавливается, так и не решившись коснуться губ, пока Лали не давала на этого официального разрешения. Зато, снова тихо смеясь, утыкается носом в ее щеку, вдыхает родной запах… И впервые за время, прошедшее со дня развода, вспоминает, как это — оказаться дома. С ней. Нет, его съемная квартира была не такой уж и плохой, но это была просто полупустая коробка с минимумом мебели, чисто то, что нужно было для проживания. Душа его осталась именно здесь, с Лали. Они стоят так совсем не долго, но кажется, что вечность, и это приятно. Давид, на самом деле, ответственный, что пиздец. Единственный мужчина в их туровой команде, он буквально контролировал каждый момент в подготовке к концертам, неважно, BIMBO POLICE или своим сольникам. Иногда приходилось страшно разговаривать с организаторами. Если не понимали разговоров, крыть матом — язык, который понимали все. Иногда дело доходило до драк — особенно если ребятки считали, что выпустить посреди концерта Лали какого-нибудь неадеквата на сцену нормальная практика. Вот и сейчас Давид обещает сам себе, что вытащит Серафима любыми способами, даже если тот будет упираться и вцепится в свое любимое дно всеми руками и ногами. Может быть, сможет помирить их с Виолой. А пока… Он должен позаботиться о Лали. Поэтому Давид, взяв ее за руку, привычно направляется в их спальню. Внутри действительно ничего не поменялось. Даже тот огромный длинный плюшевый кот, которого они купили во время поездки в Японию, стоял в сторонке. Но, зацепившись за то, что он рыжий, Давид с самой загадочной, но теплой улыбкой говорит: — Хорошо, что Серафим не все сюрпризы разболтал… — Ты… — с подозрением хмурится Лали, оборачиваясь к нему. Вот сейчас она намек не считывает, но готова по новой задохнуться от одного того факта, что он приготовил ей что-то ещё. А он ведь всегда таким был — вот вообще без повода мог дарить просто ебейшие букеты цветов, что порой весили, как сама Лали. Сходила к стоматологу? Молодчика, держи розы. И так в любой непонятной ситуации. С Давидом она всегда была… прям вот такой девочкой-девочкой. Лапина плывет — и это чертов факт. Она попросила о времени, да. И… ага, на шоу ходить боялась, потому что не знала, как теперь расхлебывать все с Владом, который, в свою очередь, тоже попросил о времени. А рядом с ней по итогу Давид все равно. Говорящая хуйня. Так можно ли… Теперь себя отпустить? Вот просто отпустить, жить спокойно и делать то, что действительно хочется. И потому такая слабая до собственных чувств Лали просто берет и… раздевается. Стаскивает свою толстовку и невозмутимо принимается за джинсы. Словно вот как обычно все. А собственно… не было ли это именно так? Они потихоньку возвращали себе ту прежнюю жизнь, которую разрушили ее депрессия из-за кризиса идентичности и магия. Даже ее игривость та самая давным-давно забытая возвращается. Вот как сейчас она просто в белье расхаживает, как ни в чем ни бывало, и к Давиду подходит, чтобы ухватиться за ткань свитшота на груди и, поднявшись на носочки, уже куда более открыто его поцеловать в уголок губ. И вот этот момент — у самой же новый табун мурашек по телу пробегает. А те места, что Деймур целовал, и вовсе до сих отзывались фантомным ощущением его губ. — А что я? — самым задумчивым тоном переспрашивает Давид. Палится разве что только тогда, когда расплывается в настолько счастливой улыбке. Так-то вроде никогда именно несчастным себя не считал. Выбрался из Нижнего Тагила, из таксистов добрался до статуса «императора рейва», как он сам себя провозгласил. Но главным в списке достижений Давида Игоревича было то, что он нашел себе самую лучшую девушку в мире. И получается, что по-настоящему счастливым он становился только тогда, когда рядом была Лали. — Вроде все как обычно… Для него ведь и правда ничего не поменялось. То, что теперь в паспорте был новый штамп — это ничего не значит. Он все так же Лали любил. И это даже не про то, что «с каждым днем все сильнее» — Давид с самого начала уже любил ее запредельно. Он все так же делал ей подарки, иногда совершенно сумасшедшие, готов был подраться за любую ее улыбку… И млел каждый раз от ее даже самых невинных поцелуев. И сейчас у него такой глупенький, но совершенно влюбленный и счастливый вид, когда он стаскивает с себя свитшот. Даже, между прочим, складывает. Чтобы Лали не пиздила потом. Давид ведь любитель творческого беспорядка. — Я только расстроился, что с билбордом спалился, — вздыхает Деймур. Ладно, Серафиму простительно. Но все же… — Хотел сюрпризом тебя привести и видос записать. Знаешь, как я страшно заморочился, выбирая самый классный кадр… По его экспертному мнению, все, где была Лали, по определению прекрасно. Но требовался маленький кусочек, поэтому пришлось постараться. В том числе, и подключать Серафима, потому что сам Давид выбрать так и не смог. — Представляешь, мне даже пришлось прямо самому по телефону разговаривать. Способный порешать любой вопрос в живую, Давид впадал в повышенную тревожность, если то же самое надо было сделать по телефону. А с билбордом пришлось именно так. Пока они с Лали были вместе, чаще всего все люди, которым нужен был Давид, звонили ей, потому что, например, летом он мог не притрагиваться к телефону вообще. — Я скучал, Лаль, — на выдохе продолжает Давид. — Без тебя. А она всегда умудрялась, даже стоя вот так в одном белье, выглядеть все равно как олененок, когда он вот так с ней разговаривал. В любви топил буквально, а она ещё, дура, бывало, что сопротивлялась. Вот аж до развода все довела. А вот сейчас, когда они снова оба дома, то понимает, насколько сильно скучала тоже. Насколько здесь было пусто без Давида. Ничего не понимаю, почему же я скучаю Каждый раз, когда ты возвращаешься домой Строки все из той же метаироничной песни «Всего лишь друг» ощущаются теперь особенно в тему, да. Потому что за последний почти год Давид не ночевал здесь ни разу, хоть бывал у Лали даже слишком часто. А потом он уезжал, и становилось так… пусто. А теперь кусочки пазла снова вставали на свои места. Ей казалось, что развод ощущался правильно. Что весь брак до этого был ошибкой, чертовым пранком, вышедшим из-под контроля. А теперь пришло понимание, что ошибки Лали просто совершала одну и за одной. И разойтись… Она до сих пор помнила его утрированно спокойную реакцию, когда она пришла к нему с предложением развестись. Он просто согласился. Чтобы ей было комфортнее. Никак собственных чувств в этот момент не показал, не отговаривал. Выбор становился все очевиднее. И вот прям сейчас Лали чувствует себя одновременно легко, чего не было уже очень давно, и волнительно. Та свадьба была красивой. В атмосфере бандитов из девяностых. Но не казалась настоящей, потому что готова к ней Лапина не была. О другом думала весь чертов праздник, даже улыбаться нормально не могла. Сейчас же… Она вновь к Давиду ластится, все больше укрепляясь в своем выборе. Он старался для нее, как никто другой — это факт. Целый, мать его, билборд — это просто капля в море всего, что он делал. И готов делать снова и снова. Теперь… она готова тоже? И вновь его обнимает, теперь соприкасаясь кожей к коже, чего не было слишком давно. Лали никогда не славилась особым самоконтролем. Попросила дать время, но чувств было настолько много, что она просто не могла не липнуть. Но в подвешенном состоянии держать ситуацию смысла больше и не видела. Потому… — Если я скажу тебе «Да», белый свет будет моим навсегда? — по итогу выдыхает ему в самые губы она, цитируя его же песню. Одну из тех, за которую регулярно пиздилась с осуждающими его тексты комментаторами в интернете. И тут же спешит тихо уточнить: — Давид… А ты бы женился на мне снова?.. Был бы Давид поэтом, он бы сейчас сказал, что его вселенная сузилась исключительно до масштабов Лали. Но фишка была в том, что его вселенной и была Лали. Она всегда стояла во главе угла, она всегда была на первом месте. Не было ничего важнее, чем она. И сейчас, когда из ее уст прозвучало это, Давид снова не понимает. А как он вообще без нее жил? После развода они даже записывали видос, чисто для себя, как выбрасывают кольца, ознаменовав тем самым начало новой жизни в статусе уже просто друзей. Но весь прикол был в том, что Давид со своей обручалкой не расстался. Совершенно простое серебро, потому что Лали не нравилось золото. Широкое, но без всяких гравировок, камушков и прочего. И Давид до сих пор всегда таскал его с собой. На другом пальце оно не так привлекало внимание и все это время сходило за обычное украшение. Ну, такое. Чисто по-пацански, как завещал любимый сыночка. И сейчас Давид стягивает с пальца именно его. На тоненьком безымянном пальчике Лали оно, конечно, болталось и смотрелось максимально неестественно, но Деймур немедленно прикидывает, что если она захочет, пока можно будет заказать какую-нибудь цепочку. А пока он улыбается. Кольцо может слететь в любой момент, и его приходится немного придерживать, когда Давид говорит: — Если ты скажешь мне «Да»… Как насчет розового сапфира? Огромного, чтобы все видели. Первое предложение ведь было весьма сумбурным, второе — пока не лучше, но Давид помнил до сих пор, как Лали в шутку сказала, что хотела бы кольцо с огромным камнем, и желательно каким-нибудь необычным. А розовый сапфир, между прочим, считается невероятной редкостью. Даже сокровищем. Как и Лали для Давида. Она же почти дрожит. Металл его кольца теплый, потому всего мгновение назад оно было на его пальце. Лапина совсем вот… отвыкла от этого чувства. И то — тогда оно было совсем другим, а теперь казалось гораздо более ярким. Буквально пламенным, выжигающим на сердце их инициалы, вот как по дереву делают. Раньше тоже было хорошо, но она слишком часто терялась, потому что не могла собрать саму себя в кучку. А вот сейчас смотрит на него, смотрит и смотрит… И светится вся. — Хочу, — соглашается она. — И розовый сапфир хочу, и сказать «да». И говорю. Вот теперь уверенно. — Да, Давид. У них бывало много милых моментов и тогда — Лали вообще ласковая очень, тактильная, прижиматься любит, обниматься, спать приклеенной к любимому буквально. Вот так, чтобы ещё всякую чухню нести и слюни ему в плечо пускать. Но сейчас ей буквально хотелось не просто на голову ему залезть, а прям вот вцепиться так, чтобы в одном теле жить. Как она могла думать, что разлюбила? Как могла думать, что ничего не получится? Хотя, может, ей и нужно было запутаться, чтобы потом вырваться из всех пут и тугих узлов столь триумфально. Давид раскрыл в ней вот эту принцессу даже тогда, когда ее фигурку ещё ментовская форма скрывала. Показал, как может быть. Что она не обязана строить из себя сильную и независимую, а может спокойно быть стереотипной девочкой. Вот такой — с бантиками в волосах, из уст которых так дико звучат забористый мат, в которому она, бывало, прибегала. Ее буквально распирает. А как, черт возьми, будет рада ее мама… Ксения Дмитриевна всегда была женщиной мягкой, но вполне себе на приколе — могла и сама посмеяться с тех самых старых треков Давида, зная, какой он на самом деле и как любит ее дочь. Она ведь для Лали такого всегда и хотела. Даже плакала, когда та о разводе сообщила. Прям любимого зятя жалела сильнее, чем он сам себя. И поток нежности Лапина сейчас обрушивает на него со всей возможной силой — к кровати толкает, седлает фактически, чтобы приняться зацеловывать лицо совсем бешено. Пищать тоже не забывает, бормоча что-то о том, какой он прекрасный, замечательный и вообще нереальный. И вот теперь сама, до губ доходя, тормозит всего на мгновение. Но не потому что медлит или сомневается. Просто руками по бокам от его головы упирается, в глаза смотрит, и не стесняясь того факта, что любуется. Промедление длится секунду лишь ради того, чтобы особенно чувственно сделать акцент на осознанном признании: — Я тебя люблю, Давид Игоревич. Прости козу, пожалуйста. Вообще за всё. И теперь уже в его губы своими прям впивается. Жадно, нетерпеливо, передавая весь своей внутренний восторг. Эмоциональная до предела, Лали просто не знала, как выразить все, что испытывает. Но фишка в том, что Давид и не злился никогда. Вообще. Никогда. Ни разу за все время их общей истории он не испытал ни злости, ни обиды на Лали, никогда ее не осуждал. Даже тогда, когда застукал их с Владом в Стахеева, это была минутная желчь — не потому, что его женщина с левым мужиком, а потому, что левый мужик трогает его женщину. Даже тогда, когда она пришла к нему с новостью о том, что хочет развода. Лали была абсолютом. Богиней, принцессой, королевой, которой он прощал вообще все, потому что обожал. Кто-нибудь бы сказал, что Давид Игоревич, начавший с треков про то, как он будет «мацать жопы» и «ебашить ногами», стал жутким подкаблучником, и получил бы за это по ебалу. Потому что он не подкаблучником стал. Он влюбился. И сейчас готов был об этом буквально кричать. — Если ты — моя коза, — смеется Давид в коротких перерывах между головокружительными поцелуями, — то я, получается, твой козел? В принципе, все в интернете так и считали. Ух, сколько комментариев было про то, как такая девушка, как Лали, вообще могла спутаться с неадекватным Давидом. И она на каждый целое полотно строчила, общий смысл которого сводился к тому, что Давид — самый лучший. Как и он вступал в целые дебаты, стоило кому-то хотя бы пальцем тронуть Лали. Когда тебя оскорбляют — это поебать. Но когда трогают твоего человека… Не это ли настоящая любовь? Костьми буквально лечь, чтобы только любви всей твоей жизни было хорошо. И сейчас Давид с ума сходит. Просто от такого придурковатого счастья, от эйфории, которой в жизни не было ни от одного наркотика — Лали была более головокружительной, чем самый лучший меф. Он отбрасывает ее волосы с плеч, чтобы коснуться губами шеи, сжать талию так, как давно хотел, но не мог себе позволить. И когда руки поднимаются выше, чтобы подцепить застежку ее лифчика, коснуться полноценно… Раздается крик. Животный почти, болезненный. И не сразу одурманенный своей любовью Давид понимает, кто именно кричит. — Серафим, — только успевает выдохнуть он, прежде чем снять с себя Лали и подорваться. Она задерживается, чтобы найти хотя бы халатик — Давид летит прямо так. И картина его глазам предстает ожидаемая. Серафима на кровати буквально корежило. Он не находил себе места, метался по матрасу слишком резво для человека с дырявым пузом. И подрывается, увидев Давида, так же быстро. Даже садится. Деймур чертыхается. Если он даже не замечает, что ему больно… — Давид! — восклицает Серафим слишком громко. — Кольни, блять, пожалуйста, я… Я не могу уже… видеть ее… Пожалуйста, блять, Давид… Интуитивно Деймур, свидетель самых разных срывов Серафима, понимал, что речь не о Морриган. В темноте Кайнову глючилась Виола, и черт знает, что из этого хуже. Но головой Давид качает решительно, заставляя Серафима снова почти взвыть. — Тогда ебни меня уже! Я не могу, блять, я не могу, я… Затихает Серафим только тогда, когда появляется Лали. И одного вида на ее красный халатик с кружевом достаточно, чтобы понять, с чего он их дернул. Глаза у него становятся перепуганными, когда он тянет: — Лаль, прости… — Все в порядке, ты чего… — тут же лепечет она, поспешно садясь рядом и обнимая его. Щекой в трясущееся плечо упирается. В конце концов, у них с Давидом ещё будет время. Она станет снова его женой и… А за Серафима прям пиздец переживательно — он буквально ходуном в ее руках ходит, дрожит, как будто его с температурой под сорок вытащили на двадцати градусный мороз. И в холодном поту весь. — Сим, — а она отрастающие кудряшки, промокшие насквозь, перебирает, как реально могла с ребенком делать. — Мы все решим. Я обещаю. Мы же сила вместе, да? И, коротко его по голове и потрепав, переглядывается с Давидом, прежде чем вновь подорваться. Несется обратно в спальню, где розовый айфон свой оставила. От нервозности даже не с первого разблокирует — фэйс-айди ее безжалостно игнорирует в самый неподходящий момент, а пальцы по заветному коду «1984» еле попадают. Дальше — телеграм, контакт Виолы… «Была в сети очень давно». И аватарку не видно. Заблокировала?.. Выругавшись так грязно, как только способна своим сладким голоском, Лали пытается позвонить — сразу сталкивается с тремя коротенькими гудками. Вызов не проходит. Последняя надежда — психануть и написать прям в комментарии канала FATA MORGANA. Канал недоступен. Оказывается, Даффи может быть ещё более антисоциальной, чем казалась и без этого. А Лапина переминается с ноги на ногу, не зная, как вернуться к своим мужчинам после того, как только что пообещала все решить. Виола очевидно… была все дальше и дальше, да?.. В итоге Лали все же заглядывает в комнату Серафима. Того все еще колотит, а она просто на пороге замирает, на Давида глазами хлопая. И… просто медленно головой качает, чтобы видел только Деймур. Он ведь должен был догадаться, за чем она убегала. Вернее — за кем. Если бы Давид мог, он бы в этот момент выматерился. Прямо вот вдоволь. Но у Серафима такой несчастный вид, и он как раз оборачивается, чтобы посмотреть на Лали, поэтому Деймуру приходится сдержаться. Разве что он все крепнет в уверенности, что когда они все соберутся вместе на дне рождении их оператора, он буквально, блять, силой Виолу к нему притащит. Даром, что джентельмен. Но пока… — А может…? — все-таки предлагает Серафим. Вид у него и правда совершенно жалкий, и Давиду втройне неловко от осознания, что вот сейчас они с Лали — буквально единственные люди, которые находятся рядом, и которым он может довериться. Можно было бы вытащить Андрюху и Федоса, но… Вот именно сейчас Серафим доверял только им. И позволял себя видеть переебанным, трясущимся от ломки, с бинтами в розоватых разводов. Родители, блять, как-никак. — Завали, — возражает Давид вслух. — Никакой новой дозы. — Я не усну, — все давит на жалость Серафим. Он ведь действительно еще с морфина перестал нормально спать. Какими-то урывками, в полубреду, плохо осознавая грань между реальностью и сном. И всегда — с глюками. Сегодня Виола не была растерзанной вороньими когтями. Сегодня она просто уходила, а он полз с этой своей больной ногой и никак не мог ее догнать. Падал, рыдал, рычал, бесился, но она была все дальше. Как и сейчас. В бредовых снах она тоже про него даже не вспоминала. — Ну, есть способ, — криво усмехается Давид. У Серафима просто слишком смешное озадаченное, но вместе с тем жмыхнутое выражение лица. И хотя это последний способ, к которому Давид хотел бы прибегать, в виду дырявого, как решето, друга, Кайнов вдруг с повышенным энтузиазмом интересуется: — Я буду ебашить тебя ногами? — Ты будешь смеяться, ведь ты под спидами, — даже смеется в ответ Давид. Никогда его треки еще не были настолько пророческими, блять. — Лаль, выйди, пожалуйста. Ей точно не нужно это видеть. — Семья ебучих маргиналов, — вздыхает она. И все же выходит. Это конченно просто пиздец, но иного выхода она сейчас тоже просто не видит — нельзя превышать концентрацию фентанила в крови, снотворных или даже элементарных успокоительных в доме нет, а… Ударить в ебло — по сравнению с новым уколом даже почти невинно. И все равно она беспокойно мечется по коридору за дверью. В голову вновь лезут дерьмовые мысли о том, что, если бы она не подсадила Серафима на всю эту магическую тему, он бы с Морриган и не связался. Да, заниматься самобичеванием на тему прошлое, в которое вернуться невозможно, — идея сомнительная, но в этом вся Лали. И все равно вздрагивает и аж тихо взвизгивает, когда слышит глухой звук удара. У Кайнова ещё и синяк небось останется?.. К моменту, когда Давид возвращается, Лапина уже лежит в кровати на своей стороне. Успела даже переодеться в милую розовую пижамку от Викториас Сикрет, которую именно муж ей в свое время и купил. Главное, чтобы удар был хотя бы один, и Серафим не просил ещё и ещё, как и пелось в легендарной песне… Едва Деймур показывается в спальне, Лали тут же капризно надувает пухлые губки и, неопределенно канюча, тянет к нему обе руки. Спать не слишком хотелось, но после этого пиздеца продолжать брачные игрища было бы неуместно. Настроение уже не то. К тому же — не так давно она вычитала в тиктоке, что при истинной любви тебе с человеком настолько комфортно, что организм внезапно выдает ебейшую сонливость. У них с Давидом, кстати, так было всегда. Вот стоило ему ее обнять, по волосам погладить, всегда глаза слипаться начинали, как бы до этого не бесоебила. И именно этим он сейчас и занимается. Раздевается в прострации легкой, потому что костяшки все еще саднят. Ну, в жизни всякое бывало. Но пиздить вот такого Серафима реально ощущалось как бить собственного ребенка. И пусть Давид и старался быть аккуратнее, все равно пришлось приложить силу, чтобы вырубить его с одного удара, значит еще останется синяк. Давиду нехорошо. Морально вот — прямо совсем. Но проблемы временно отходят на второй план, когда он падает на кровать рядом с Лали, обнимая ее. Сердце немного утихомиривается, когда она ложится ему на грудь, а дышится сразу легче, когда Давид целует ее в макушку, вдыхая запах ее волос. — Прости. Я аккуратно старался, — не пойми зачем извиняется он. — Не вырубил бы, было бы совсем плохо… Давид не расспрашивает про Виолу. Знает, что если задаст вопрос, разозлится, потому что… не понимал. Явно же не глупая, понимает, что история с обезболивающими для бывшего наркомана не пройдет бесследно. А она даже вопросов не задает. Непонимание Давида росло в геометрической прогрессии еще и потому, что он… Ну вот они же вроде даже мутить начали, да? Ему Лали морсики и супчики в больницу таскала, когда даже до их именно дружеского общения было далеко, а Давид с пневмонией слег. А тут, блять, твоя же девушка просто забила на тебя. Это мрак. Но у Лали на пальце все еще его кольцо, и Давид выдыхает. Проблемы он будет решать утром. А сейчас может гладить ее по волосам, совсем изменившимся, ласковым тоном интересуясь: — Засыпаешь? Я уже готов записывать… — Угу-у-у… — сдавленно мычит она, действительно в сон проваливаясь. Вот так быстро. Потому что больше всего Лали любила, когда ей волосы именно именно таким образом перебирают — медленно, невесомо почти. Аж мурашит. Тело расслабляется, сознание уплывает… Но отнюдь не успокаивается. Напротив — взбудораженное, оно рисует самые страшные картины, стоит только оказаться в сонной тьме. Наркотики всегда ее пугали. Вот прям жестко. Потому, даже будучи еще друзьями с Давидом, она уже капала ему на мозг. И Серафиму тоже. И всей компашке этих торчунов. Нет, ей нравились все эти старые треки каждого из них, где они упоминают собственный опыт, даже сама иногда про подобное пела, особенно на фитах с Деймуром, но… Одно дело — творчество, и совсем другое — реальность. И вид ломающегося Серафима все эти страхи со дна поднял, как нарывы сковырнул. Лали снится Давид. Причем бред полный, но блять, страшный до усрачки. Будто у него на лице маска какая-то непонятная, и он дышать не может. Хрипит, задыхается, пытается ее по имени позвать, но только неразборчиво сипит, лишь быстрее лишая себя кислорода. А она паникует — вокруг лишь бесконечная тьма. И дотянуться до него никак не выходит, хотя казалось, что стоит на расстоянии вытянутой руки. И, как-то и бывало обычно, Лали не просыпается, когда начинает во сне бормотать и болезненно морщиться. Кажется, даже ревет. Такое тоже случалось часто — за последний год просыпалась на мокрой подушке регулярно. А сейчас слезами плечо Давида заливает, вдруг поднимая руку и начиная лапать ладонью его лицо в полной панике: — Давид, дыши!.. Дыши, пожалуйста!.. Уснуть Деймур еще не успел — и все равно подскочил, когда Лали вдруг заплакала. Пришлось аккуратно перехватить ее ладонь и еще крепче прижать к себе. Рвущаяся его спасать Лапина даже пытается вывернуться из его рук, но Давид снова успокаивающе гладит по волосам, заверяя: — Все хорошо, Лалюш, все хорошо, я живой, я дышу, ты меня спасла… Буквально ведь спасла. Он, наконец-то, дома. *** Влад редко оказывался в этом районе Москвы, потому что жил вообще в другой стороне. Но именно сегодня рабочие дела привели его к Белорусскому вокзалу. Человеку, привыкшему ездить на своей машине, передвигаться пешком было дикостью, но сейчас Череватый как раз шел на место, проходя мимо огромного кричащего билборда во все здание. Он не обратил внимания на то, как толпа вокруг вдруг начала усиленно что-то обсуждать, тыча пальцами в эту хреновину. Но Марбас заставляет его посмотреть. Влад тормозит. Оборачивается. Во весь экран светилось лицо Лали. Белоснежный парик и такой же макияж делали ее похожей на мертвячину, а корона на голове претендовала на звание какой-нибудь принцессы. И все бы ничего, но с левой стороны светилось: BIMBO POLICE GSPD ОТТЕПЕЛЬ Даже тут, блять, свой псевдоним поместил ниже нее, чтобы лишний раз подчеркнуть, как обожает. И хотя последнее явно было названием трека, Влада перекашивает. Он воспринимает оттепель по-другому… и даже не знает ведь еще, насколько прав. — Ты представляешь, — громко обращается какая-то девчонка к подруге, — сколько он денег заплатил, чтобы ее личиком на всю Москву посветить? Боже, я тоже хочу такого мужа, как он ее обожает… — Выруби, — тем временем шипит Влад Марбасу, но серебряный лев только уссывается от смеха и отказывается громить городское имущество. На тайгу идет весна, а в сердце Влада Череватого начинается опасный лесной пожар. *** И наконец наступает день рождения самого великого телеоператора России — святого Николая. Вот только он никак не ожидал, что сюрприз его ждал особенно мощный — помимо официально заявленных Виолы, Лали и Давида пригоняет и Серафим, появления которого никто не ожидал — все были уверены, что он, как минимум, ещё несколько недель проведет в больнице. Вот только Даффи в готическом зале пока не присутствует. Приезжают лишь родители с сыном, захватившие с собой особую группу поддержки — Андрюху и Федоса. И выглядят даже как натуральная такая банда — на всех надеты винтажные олимпийки Адидас. Оригиналы, между прочим, которые сейчас модно найти лишь у перекупщиков за бешеные деньги. Из экстрасенсов слилась лишь Виктория Райдос, сославшись на то, что ей страсть как надо провести время с семьей, зато остальные прибыли в полном составе. Все слишком уважают Колю. Вот только… Стоит фактически влететь главным артистам вечера, атмосфера становится какой-то абсолютно неловкой. И ведь причина тому была… На Серафиме под олимпийкой — та самая, блять, белая майка. Вот прям с плохо отстиранными пятнами крови и дыркой от ножа. На Давиде — белая рубашка из мерча Лали, вся в ее изображениях с весьма откровенной фотосессии в корсете и чулках. А на самой Лали… Ебанное свадебное платье. Белое-белое, укороченное, чтобы танцевать не мешало, но очевидно праздничное. Даже диадема с фатой на голове имеются, накрывающая шоколадные локоны. — Как я рад! — первым к ним подрывается как раз именинник. — Ой, мы ведь не с пустыми руками! — смеется Лапина, и, тут же стреляя глазками в сторону Деймура, держащего праздничный пакет, тянет: — Дави-и-ид… Коля понятия не имел, кто все эти люди — ладно Серафим и Лали, но остальные трое — лица новые, но одним своим неформальным видом вызывали бешеную ностальгию. Смотрят на них и остальные — Александр Шепс едва искусственные зубы не ломает, как челюсти сжимает, напомаженный Олег закатывает глаза, Левин вздыхает и тянется за водкой. Ангелина вновь смеется, ладони потирая — кого не любит Максим, того любит она. А Влад… Сначала ему кажется, что это глюк. Такой вот прямо… знатное помешательство. Но нет, здесь Лали в свадебном платье, а с ней Давид, обнимающий ее свободной рукой за талию так, как будто у них все просто замечательно. Или, может быть, так и было? Предчувствие не обмануло? Именно это и изменилось в Лали тогда? — Если честно, мы выбирали подарок недолго, — невозмутимо заявляет Давид, отпуская Лали всего на секунду, чтобы явить имениннику его подарок. — В нашей банде должен быть легендарный оператор. Коля, вступайте. В пакете была такая же, как и у этой компании шизоидов, олимпийка, инициирующая его в члены этой гоп-компании. Однако, к удивлению многих присутствующих, Коля от подарка буквально сияет. Неугомонный Марат Башаров, решивший, что не может пропустить это замечательное мероприятие, чуть не плачет, вопрошая в воздух: — А мне такую?.. Давид его игнорирует. Ему слишком не нравилось, как в выпусках ведущий навязчиво сталкивает лбами Лали и Влада. Не зашло ему и то, как в последних программах он совершенно не искренне желал скорейшего выздоровления Серафиму. Поэтому воркует Деймур исключительно с именинником: — Я Давид, муж Лали. А это Андрюха и Федос… — Приемные дети, получается, — хмыкает Серафим. — А я родной любимый сыночка. В этот момент Влад все-таки отбирает водку у Левина, сразу наливая себе полную стопку и залпом ее выпивая. Вот так значит, да?.. — Эти двое точно приемные, — активно кивая, соглашается Лапина. — Из меня бы такой кабан, как Федос, не вылез… Она не ставила цели делать Череватому больно. Вот вообще никакой. Но и отрицать своих чувств к Давиду и не давать ему себя обнимать на людях не собиралась. Она свой выбор сделала, и рано или поздно об этом было бы необходимо сообщить. Влад попросил ее дать ему время, да. Но она просила Деймура о том же, но ее все равно к нему тянуло. А если человек просто молчит, ничего не предпринимая и никак себя не проявляя, то это о чем-то говорит, верно? Значит, не так сильно и любит, как говорит. В готическом зале вновь оформили один длинный стол, вот только в этот раз размещаются все крайне говоряще — левую сторону занимают экстрасенсы, а правую — музыканты. В центре, разумеется, как царь и бог, сидит сам Николай в новенькой олимпийке, которой все никак не может прекратить восхищаться. Сегодня первой должна выступать Виола, но ее не было видно слишком долго. Лали прям переживала, все на Серафима поглядывала искоса. В какой-то момент даже потянулась к его руке, но тут… Даффи входит одна. И на ней черное платье с пышной юбкой в вырезом бедре и, главное… все в больших блядских черных перьях. При виде нее особенно оживляется Олег, явно не оставляющий надежд завоевать сердце Виолы. Однако Серафим, лишь мимолетно мазнув взглядов по черным перьям, отворачивается к столу, с преувеличенным энтузиазмом интересуясь: — Лаль, салат хошь? — Сам бы поел лучше, — хмыкает Давид, потому что за эти дни заставить Серафима съесть хотя бы ложку чего-нибудь стало его главной головной болью. — Лаль, накорми сыночку. Он ожидал, что будет хуже. Ожидал, что, едва увидев Даффи, Серафим бросится перед ней на колени и будет умолять… да о чем угодно. Без Виолы его ломало ничуть не меньше, чем без фентанила, но вся фишка в том, что Серафима задело. Очень сильно. Теперь он уже понял, что друзья-родители не просто берегли его от упоминаний бывшей — ей просто было поебать. Виоле он не нужен. И Серафим учился жить с этой мыслью, прокручивая сам себя через мелкую мясорубку. Чтобы потом и шанса не осталось собраться в единое целое, потому что он не такой. Он сейчас — боль физическая, моральная, чувство собственной ничтожности и одиночества… и немного фентанила. — Кольну перед выступлением, — предупреждает Давид так, чтобы не особо привлекать внимание других экстрасенсов. Федоса с Андрюхой можно было не стесняться — они были предупреждены на случай, если Серафим начнет выпрашивать фентанил у них. — Иначе не отстоишь все песни. А сам невольно на Лали косится. Ему пиздец как не нравилось поведение Виолы в этой ситуации. Но, может, Лали так, чисто по-женски, чего-нибудь сообразит? И она ему кивает тут же. Сама собиралась. Потому что тоже просто… не понимала. Да, Даффи с Кайновым оказались в абсолютно конченной ситуации, в которой была прямая угроза жизни, но… разве лучше справляться порознь? Разве лучше просто сдаться? Разве она действительно могла… от Серафима просто отказаться? Потому Лапина, на правах самопровозглашенной матери, идет разбираться с той, кто обидел ее корзиночку. Поднимается из-за стола, направляясь прямо к Виоле, но та вдруг, несмотря на все свои черные списки, не шкерится. Поразительно даже. Соображает, о чем Лали будет с ней говорить, но сама все на Серафима смотрит. А вернее… на вот эти разводы застарелой крови на майке, что Лали так и не смогла отстирать. Предлагали ему ведь выкинуть вообще. — Ты где… была? — тут же интересуется Лапина, едва тормозя рядом. Виола же смотрит на нее затуманено совсем. Сама как обдолбанная. Голубые глаза кажутся серыми и потухшими, несмотря на то, что подведены яркими стрелками. Так, жалкий отвлекающий маневр. Где же она была, черт возьми? В блядском ретрите. Зима не особенно располагала к обычным практикам друидов из-за тотального коматозного состояния природы, но Даффи старалась выжать из нее последнее. Уехала в Подмосковье, нашла ебучее подобие священного дерева. Пыталась вспомнить все то, чему училась целых семь лет на протяжении первого этапа посвящения в друиды. Перебрала в голове все семьсот песнопений. Старалась выйти на контакт хоть с кем-то или чем-то, что могло бы… помочь. Но в ответ от древних духов услышала лишь очередные возмущения — как смеет она не уважать великую богиню Морриган и вообще рассчитывать на что-то, когда ее предки ради их дара принимали обед безбрачия и уходили жить в леса? Забавно, что Виола реально становилась на них похожей. Потихоньку. Раньше она была немного социофобушком — воспитанная блядскими аристократами, никогда не могла вписаться в нормальные общество обычных людей. После истории с ебучей вороной ей казалось, что она стала ещё и социопаткой. Социализация не просто стремилась к нулевой отметке, она была готова пробить дно. — Я была занята, — ожидаемо, она отвечает уклончиво. В это время уже готовят музыкальную аппаратуру — разумеется, Давид вызывается помочь, как единственный здесь нормально за нее шарящий. Даффи приехала слишком поздно и вообще-то должна была уже начать выступать. Времени нет. Потому… — Серафим торчит, — выпаливает Лали на едином духу, а когда Виола смотрит на нее просто непередаваемо, спешно продолжает лепетать: — Это пиздец, ему из-за всех этих дырок в животе выписали морфий, но после выписки заменили на фентанил. От него ещё Лил Пип умер. Он сейчас живет у нас с Давидом, мы стараемся следить и помогать, но он так кричит по ночам… — Подожди, — обрывает ее Даффи. — Помолчи, пожалуйста. И вновь ошалело на Кайнова косится. Хмурится. Сильно. Да, этого пиздеца она не учла. Знала, что будет плохо. Самой тоже было. Но у Виолы будто наступило… смирение прям. Не считая попытки в древний ритуал, что все равно не кончилась ни чем хорошим, лишь все равно подтверждая, что смысла бороться нет. И да — Виола сильно зачерствела за последний год со всей этой историей. Но даже ее иссохшее сердце… хрустит ломающимися веточками, что давно заменили артерии, при одной мысли о том, как Серафим кричит во сне. — Но… Вы же рядом, да? — совсем тихо уточняет она. — Ты дурная что ли? — всплескивает руками Лали. Она — поток бурных эмоций, по сравнению с невозмутимой Даффи. — Я же говорю, мы стараемся, но у нас очевидно не получается. Ему ты нужна. Н-у-ж-н-а. Виола хмурится сильнее. Оглядывает это свадебное платье Лапиной — и юбочку пышную, и корсет белый, что опять сиськи затянул так, что те выпрыгнуть готовы. Косится в сторону и Давида, подкручивающего что-то на большом сабвуфере. Белая рубашка с кучей маленьких Лаль. Ага. Все ясно. — А ты бы что делала, если ты своими руками своего Давида зарезала и не могла отвечать за то, что не навредишь ему снова? — огрызается Виола. — Почему ты хотя бы со мной не созванивалась? — протестует Лапина. — Потому что я должна… — и тут же головой мотает, фыркая: — Почему я вообще перед тобой отчитываюсь? Лали аж в лице меняется. Нежная девочка, она не привыкла к подобному общению. Вроде ничего такого не сказала, но тон… Тот же Серафим умел грубо весь свет материть, но оставаться булочкой. А если бы выпечкой была Виола, то точно той, в которую бритвенных лезвий напихали, чтобы все десна распороть. — Отстань от меня, ладно? — добивает Даффи, отходя в сторону. Но надолго у импровизированной сцены, которой в обычное время здесь нет, надолго не задерживается. У Лали очевидно губы трясутся, будто та сейчас заплачет, Давид, замечая это, уже хмуро косится на Виолу, она аж глаза закатывает… Ей уж точно не до этой парочки. Вот прям совсем. Она ни черта не знает об этом фентаниле. Впервые слышит. Но, как минимум, предполагает, что его нужно колоть. И это пиздец. Но… Если она подойдет к Серафиму сейчас, это будет означать — дать надежду. Надежду, которой у нее нет у самой. От слова «совсем». За столом тем временем навострили уши два «шпиониро голубиро». Подслушать разговор с такого расстояния было проблемно, но у Андрея был целый ворох существ, одно из которых и было ориентировано на шпионаж. И когда Виола с Лали разошлись… Рейнгардт медленно-медленно покачал головой. И такой у него вид убитый был, что Федя матерится в открытую. Его шедевральная магия действовала только на него. Если бы имел возможность, он бы уже давно нажелал Серафиму лучшей жизни. Он ведь всегда старался. Криво, косо, но старался для всех. Даже когда ебливая паскуда Морриган впервые влезла в Виолу, он пытался сопротивляться, чтобы не сделать ей больно, пока богиня не пустила свои щупальца и в его черепушку. И сейчас этот же самый Серафим сидел рядом с ними, до побелевших костяшек сжимая вилку. Его старались не оставлять одного, потому что друзья были в курсе всех прелестей ломки. Но вместе с тем… он в жизни себя таким одиноким не чувствовал. Это же такая ебанутая хуйня — рядом с тобой толпа любящих тебя людей, заботящихся, спасающих, а ты не хочешь спасаться, потому что она одна, единственная, отвернулась. Могла написать другим, могла написать ему, сука, они же общались дистанционно, да и не нужен он Морриган шибко сейчас, пока ебать ее не может… А в ответ — нихуя. И сейчас, когда Виола поднимается на сцену, Серафим вдруг отстраненно протягивает: — Четыре ампулы — смертельная доза. Как раз полный шприц. Федя матерится особенно громко. Но поток отборного мата заглушается началом первой песни Даффи. Буквально тонет в мрачном, как никогда, голосе Виолы. — Мой лучший друг — одиночество Человечество не заменит мне Слов несказанных множество Мимо я пройду, появись в окне В моей комнате холодно И закрыта дверь, среди всех потерь Я выбрала одиночество Никого не жду, никому не верь Ну так-то ведь… одиночество — это прям по факту. Виола не видела себя ни с кем, кроме Серафима, даже представить не могла. Забавно, что она так и не познала нормально… буквально никакой любви. Ее тело — да, она — нет. И никогда и не сможет. — Больше не больно о любовь спотыкаться Лекарство от насущных проблем Я выбрала море, чтоб с тобою остаться До тебя достучаться, до тебя докричаться Эта песня, кстати говоря, была ее первой попыткой в рок в свое время. А моря — ее вечная философия, тянущаяся через целые альбом. FATA MORGANA и ее морские метафоры — неделимое. — Что же, моя ты хорошая Снова лезешь в грязь Чтоб потом кричать А вот это сейчас можно было расценить по-разному. В какой-то степени Даффи укалывала и саму себя — она полезла к Серафиму во всю эту историю с Морриган, прекрасно отдавая себе отчет в том, что та вместе им быть не даст. Но смотрит-то Виола при это на Лали, когда поет эти строки. Очевидно, что она… вернулась к бывшему мужу, да? И где гарантия, что не взвоет вновь? — В полночь теряешь сознание Убегаю вновь, где моя любовь Шепчет при Луне обещания И кидает в ров из шипов и роз А вот в этой части обычно пелось «убегаешь вновь, где твоя любовь», и сейчас Виола меняет ее совершенно осознанно — видит же, с как и осуждением на нее пялится вся эта команда в олимпийках. Во втором припеве она выжимает из себя всю возможную истерику по максималке, завершая ее постоянным повтором, срывающим голос: — Нет, нет, нет, нет, нет, нет! На тех самых строчках на Лали смотрит и Влад, взгляд которого так и говорил о том, что он с Даффи полностью солидарен. И Давид, которому снова пришлось работать звуковиком, аж мрачнеет за пультом, подкручивая все так, чтобы крики Виолы не перебили стекла. Хотя хотелось, блять. В том плане, чтобы кое-кому… барабанные перепонки взорвало. Давид мог терпеть Влада, когда еще просто был слишком близким бывшим мужем. Но теперь… Не смей на нее даже смотреть, хмырь чернокнижный. И туда же можешь прихватить Виолу. Снова лезешь в грязь? Кто бы говорил, эксперт по отношениям. Но приходится переключиться на мгновение, потому что с противоположной стороны стола раздается истеричный смешок. Серафима внутри разрывало. Снаружи — накатывала тихая, отчаянная истерика. Как будто зверя в клетку посадили и оттуда камнями кидаются, а он ничего сделать и не может, только рычит бессильно. Он ни слова не понял после слов про одиночество. В ушах долбило собственное сердцебиение, и ебучая вилка с грохотом падает в тарелку. Великий и ужасный Оледжио Шепс пялится на него со снисходительной иронией, а у Серафима каждая клеточка тела болит. Отчаяние сменится злостью. У него и треклист подходящий. Но сейчас, когда ему все сказали буквально прямым текстом, Серафим способен лишь глухим шепотом спросить: — Все, да? Перепуганная Лали его точно услышит. Да и видит прекрасно, что его аж трясет всего. И она действительно тут же его руку обвивает, прижимаясь поближе. Успокоить хоть как-то пытается, пока Виола переходит к следующей песне: — На моей планете болью дышит небо И каждая слеза — падшая звезда Нежно на рассвете ночь целует небо И в моих глазах тихий звездопад Просто факт — Виола считала свою жизнь сплошным актом чистейшей боли. Слезы стали абсолютной обыденностью. — Ты говорил: «Я не уйду» Но я тону в твоём аду Эта песня была записана тогда, когда Виола ещё не знала, что Серафим тоже ее любит. И забавно, что по итогу именно она и ушла. Но в его персональном аду она тонуть продолжала по-прежнему. — И каждый день будто петля Скажи мне, кто я для тебя? А теперь они этим чувством махнулись, да? — Моя любовь, как память о безумном мифе Забыта в сказке, где истлела доброта Факт, блять. Безумный миф — ссаная Морриган, и все это потонуло в той прежней, сказочной и доброй Виоле, заставляя ее черстветь с каждым днем все сильнее. Плесневеть почти. — Любовь как яд, последний вздох Прошу, исчезни из моих снов Сейчас любовь не воспринимается чем-то чудесным и сладким. Она — буквально яд, не позволяющий дальше двигаться. Не позволяющий дышать. И ведь… Серафим ей снился тоже. Каждый ебанный раз, как Виола засыпала. Сейчас она старается не смотреть на него, волосами все взмахивает, но взгляд то и дело цепляется за эту его майку. Специально надел, чтобы больнее сделать? — Дышу, но воздух режет грудь Я так боюсь опять уснуть Последние строки пропеваются с особо сильным хрипом. Вот-вот… соловушка безголосой останется? Как жаль, что Серафиму сейчас просто поебать. Как-то раз, когда Давид водил его к очередному суперврачу, тот толковал ему про Favourite person. В особенности своей погранички Серафим никогда не вникал. Просто жил с фактом, что он ебанько официально, смирился даже как-то. Но мозгоправ тогда трындел про то, что пограничникам свойственна особая привязанность к человеку, чаще всего партнеру, которая способна вытеснить из их жизни всех остальных людей. Полное погружение в эти отношения. Вокруг тебя все могут плясать и любить, а у тебя жизнь закончилась, потому что тебе что-то не так сказали. В конфликтных ситуациях пограничник, чтобы справиться с тревогой и болью, может пойти резаться, изолироваться от всех, творить какую-нибудь опасную хуйню, погрузиться в самоуничижение. Серафим знал, что смертельная доза — четыре ампулы. Катился на дно стремительно, хотя Давид и Лали его упорно наверх тащили. И сейчас, пока Виола хрипела свои песни об одиночестве и боли… Эмоциональные качели с идеализацией и обесцениванием с FP происходят постоянно. И сейчас Серафима тошнило. От нее. — Я очень устал, Лаль, — шепчет Серафим, почти уронив голову ей на плечо. Чисто сыночка ищет материнской поддержки. И Давида, в отличие от Влада, ему можно было и не бояться. Давид им, даже будучи еще мужем, простил клип, где Лали в чулках обхаживает Серафима. А сейчас, когда сыночка трещит по швам, поддержка ему была слишком нужна. И он ее несомненно получит. Сидят с Лапиной вдвоем, как два нахохлившихся несчастных создания. Слишком ей за него больно. А Виола прекрасно понимает, что это — конец. Она сама все до такой точки и довела. И потому переходит к третьей песне. — Твои нежные руки, что всего мне милее Улыбка и взгляд, что сердце не греет Буквально же — в его взгляде на нее сейчас читается лишь холод, почти ненависть, а ломкие улыбки адресованы исключительно названной матушке. — Я нежно рисую в своём воображении, Пытаясь запомнить это мгновение И кажется раем, когда повстречаю Твой взгляд среди прочих, таких одиноких В своих фантазиях она рисовала много исходов. Старалась отметать самые счастливые, потому что именно они причиняли большего боли. Да. Если он будет ее ненавидеть, так будет проще всем. — Чтобы снова зажечься и падать сгорая Как падают звёзды, что мы наблюдали Зажглись они совсем ненадолго, зато выгорели за один чертов вечер. Когда вот так же пели. — Когда во сне приходит тьма, я снова ищу тебя В лицах прохожих чужих, когда-то все же родных Их давно уже рядом ведь нет, но катится мне же во след Прошлое камнем в груди, чужой среди своих Сейчас она пела о собственных кошмарах, просыпаясь от которых с колотящимся сердцем, Виола в первую очередь думала о том, чтобы хотя бы позвонить Серафиму. И даже не подозревала до этого дня, что он и сам искал ее во снах, крича в ночи. — И я вновь просыпаюсь, С каждым днём все сильнее Ощущая под кожей боль резкой потери Будто вырвали сердце, оставив лишь рану Потому что ей, блять, тоже тяжело. Но было необходимо найти в себе силы не возвращаться. Неужели Серафим не понимает, что для его же блага? — В которой уверенно, но медленно вянут Мои чувства — лишь крики в пустоты вселенной, Наполненной эхом безысходных возмездий В мире этом остались лишь бури и кратеры И сердце, что верно и хорошо спрятано Она действительно считала свои чувства в этой ситуации неважными. Только о его безопасности и думала. И потому сердце приходилось… прятать. А перед тем, как исполнить второй припев, Виола почти кричит. Вопит буквально, беря высокие ноты — ультразвук такого уровня, что Давид да пультом едва справляется. Стекла спасают лишь наклейки витражей. Но как она могла всерьез думать о том, что без нее будет лучше? Как, слыша его признания в любви, могла думать о том, что он вывезет? Сначала робкие, потому что боялся за нее же, но потом все более уверенные, прерываемые лишь поцелуями — потому что до этого и не целовал вовсе. От постоянного соприкосновения губ они в конце концов распухли, а температурящая Виола была смешная, взъерошенная и красная, но они ластились друг к другу, словно на всю жизнь сразу. Получается, так и было. Сейчас ему оставалось лишь вспоминать. Не понимать и… злиться. Серафим ведь не просил ее бороться одну. Он хотел вместе. Она подарила ему веру в то, что все может получиться, и он готов был. По одному бы они не справились, а вместе должны были быть ебучей командой. Как Давид с Лали. Ведь понятно было, что будет сложно. Этого никто не отрицал. И в тревожную голову вселялись сомнения. Она испугалась Морриган? Или просто… не хотела быть с ним? А Виола тем временем переходит к своей финальной песне — жирную смачную точку, уродливую кляксу в отношениях с Серафимом она ведь уже поставила. И вдруг… она начинает со сцены манить кого-то пальцем. На мгновение в душе Кайнова поднимается предательская надежда, но потом, когда начинает играть музыка, а Андрюха рядом давится цезарем, все становится более чем очевидно. — Может, сама?.. — достаточно громко интересуется Рейнгардт. Не хотелось как-то играть за две команды сразу… Но она непреклонна. Потому что в ее голове уже созрела одна мысль… Она заканчивает не только их историю с Серафимом. Виола уйдет с проекта. Вот так вот по-идиотски совершенно, отработав всего одно испытание. Объявит об этом на ближайшем готзале. Андрей плетется к ней, мнется рядом неловко. Но ей плевать. Она уже поет: — Сквозь тернии к звёздам, до Луны и обратно Минуя сотни неизвестных галактик Борозжу океаны в твоих сновидениях Сгораю дотла и восстаю, словно Феникс Ведь… буквально же, как выяснилось, она проникает в каждый сон Кайнова. А пока он страдает, она сгорает тоже… чтобы восстать и исчезнуть навсегда. — Ночь на часах, скоро рассвет В комнате пусто, выключен свет Пока за окном, дождь или снег Мне всё равно, если тебя… Эта история разрушила ее. Буквально перекроила, и прежней Виола не будет просто никогда. И сейчас ее острые черные стрелки смазываются — кажется, что просто софиты слепят, но на деле глаза на мокром месте. Щиплет так, что приходится жмуриться, пока она вновь повторяет припев, чтобы уступить место куплету Андрея. — Я озадачен тем, как твоё молчание отражается от стен Загадка не решаема никем Для Андрея вот эта загадка была реально тем еще квестом. Как история, которая началась после пиздеца так красиво, могла закончиться такой катастрофой? На Серафима ему смотреть страшно, но он хотя бы ожил немного, потому что злится. Виола плачет, но пытается ему подпевать, а Андрею хочется сквозь землю провалиться. — И нарушает эту тишину только одно — шуршание антенн И рёв высоковольтных башен, нависнувших над миром Рядом с ним вдруг смеется Богиня Гроз. Андрей мимолетно вздрагивает, когда видит перед собой светящиеся фиолетовые глаза, в радужках которых можно было разглядеть всполохи молний. Но она не издевается. Не злится. Просто мягко говорит: «Получается, напророчил». Андрей не понимает ровным счетом ничерта. Остаток песни проходит как в бреду. Давид вылетает из-за пульта, едва музыка заканчивается, и скачет к Серафиму. Виола тоже сбегает, чтобы занять свое место за столом… И садится именно рядом с Олегом. Андрей-то головой понимает, что там просто единственное свободное место, а рядом с ними Виола бы точно не села, но Кайнов вскакивает так, что в итоге переворачивает свой стул. — Пошли, сделаю укол, — шепчет другу Давид. Рвется помочь, подставить плечо, но Серафим отказывается. Еле-еле ковыляет сам, подволакивая больную ногу, лишь на мгновение оборачиваясь на Виолу. Ситуацию относительно спасает Федя. Пока Андрей неловко мнется на сцене, потому что ему дальше выступать уже с Серафимом, Ефимов вылетает к нему и объявляет в микрофон, отвлекая внимание: — Дамы и господа, анекдот!.. Серафим с Давидом идут в ебучую курилку. Не то что бы Деймур реально хотел, но туда было ближе, а на зал с роялем у него все-таки триггер. Посреди паркетного пола — плохо отмытое пятно въевшейся крови, и Серафим хрипло смеется, когда падает на ближайший стул. Давид устраивается рядом. К уколу готовится весьма педантично, хоть и прятал все необходимое по карманам, но все равно вздрагивает, когда Кайнов шепчет: — Хуячь полный. — В жопу пошел, — огрызается Давид. — Опять в ебло пропишу. С прошлого раза, кстати, синяк остался. Лали старалась, замазывала всем, чем можно, заодно и чернущие мешки под глазами, потому что Серафим не спал вообще толком. И сейчас он просто смеется, выглядя при этом совершенно уставшим и уничтоженным. Давиду нехорошо. Нехорошо ему втройне, когда, как только он попадает в вену, дверь открывается. Деймур не оборачивается, не отвлекаясь от процесса, зато Серафим вполне дружелюбно выдает: — Колян, здорово! — А в моей молодости мы делали все сами, — бодро заявляет именинник, свободно плюхаясь на соседний стул. Ничего его и не смущает. Смеется только, глядя на то, как неведомая жидкость вгоняется в вену Кайнова. — Вот это я понимаю — крепкая мужская дружба. Оператор, между прочим, мужик веселый и крайне подверженный приступам адской ностальгии. Буквально любая вещь могла заставить его окунуться в воспоминания о молодости. Но, тем не менее, не включить строгого дедушку он не может, даже пальцем грозится: — Но вы бы не увлекались, молодежь. Я вот помню, однажды так бензина в девяностых нанюхался с братанами… Они все отключились, а я всегда самый стойкий был. Сидели на холмике между лесом и кладбищем на мотоциклах, когда я увидел Его. Деревья расступились, и из-за них сам Иисус вышел. Сказал, что, если наркоту не брошу, он меня заберет. Ну а я… Пакет, которым дышал, в него хуйнул и убежал. Чуть на одну из калиток не напоролся. И сам с гордостью рукава новенькой олимпийки поправляет. Надо будет ещё темные очки, как у Давида, купить. — Так что я тоже своего рода экстрасенс, — философски заканчивает свой рассказ Николай. Сначала они молчат. И только потом, когда тоненькая иголка вышла из вены Серафима, Давид посыпался. Он старался смеяться тише, но успокоиться не мог. Сам же Кайнов заржал в голос. Откинулся на спинку стула и просто задыхался от смеха, схватившись за живот: — Коля, блять!.. У меня сейчас швы на пузе разойдутся! У него даже поднялось настроение. Стало прямо… хорошо. И даже как будто силы немного появляются, в отличие от Давида. Он затихает. Мрачнеет предательски, когда… кое-что понимает. В это время Андрей все еще хотел провалиться сквозь землю после того, как пел с Виолой. Федос травил анекдоты советских времен, которые ужасно зашли даже расслабившемуся Левину и пьяненькому Башарову. Давид колол Серафима, чтобы тот сам себе не переборщил, Виола перешла на другую сторону, и получилось, что за столом Лали осталась одна. Ненадолго. Место Серафима рядом с ней занимает Влад. Он снова был не совсем трезвым, но в адеквате. Всю прошедшую часть вечера пялился на Давида и Лали и все больше убеждался в мысли, что… — Вот так значит, да? — спрашивает Череватый. Без агрессии, но просто очень устало. — Нахера тогда начинала снова? Он так ее и не понял. Она же даже взгляда от столешницы не отводит. Съеживается вся, позволяя себе разве что посмотреть на дверь Мавританского зала, кусая губы. Когда они уже вернутся?.. — Влад, — кое-как выдавливает Лапина. — Знаешь, я вот раньше, когда Лану Дель Рей слушала, никогда не могла строчку понять… «Иногда любви оказывается недостаточно, дорога становится сложной, и я не понимаю почему». Вот из ее «Рожденных умереть»… Ей всегда было трудно говорить в таких неловких случаях о своих чувствах прямо, и тогда в ход шли намеки. Череватый их никогда не понимал, зато Давид по одним ее глазам понять мог, что она имеет в виду. А сейчас Лали говорила именно про то, что… Да, она Влада любила. Очень долго. Но понимания так и вышло ни с одной из сторон. Она искренне не понимала, почему он не сделал ни шага ей навстречу. Он не понимал ее, кажется, вообще в принципе. А в таких случаях даже любовь не спасет. Тебя может бесконечно к человеку тянуть, но если… вы не родственные души, то смысла нет никакого даже пытаться. Ещё в те времена, когда Лали, Влад и Ира снимали вместе квартиру, она в своей комнате часто слушала старые треки GSPD. Вот начиная с «1984» и «Переходного возраста» до «NFS Underground». А на обложку панк-версии песни «Я тебя никогда не отдам мусорам» Давид даже поместил ее селфи в полицейской куртке ещё того времени, когда она была ментом, а они просто друзьями были. Лишь сейчас Лали до конца осознала, насколько это был мэтч с самого начала. Ира и Влад были в тихом ужасе от ее музыкального вкуса. — Прости, — только и может пожать плечами она в итоге. К сожалению — или к счастью, — Влад не успевает ничего ответить. Буквально только открывает рот, как его дергают за плечо, заставляя подняться. Разница в габаритах у них внушительная, потому что Давид его слишком ниже, но Деймура явно это не смущало. Как и не смущало то, что Череватый может наслать на него смертельную порчу. — Отойди по-хорошему, — шипит на него Давид. — Я не хочу тебя пиздить при моей жене. Лали же ведь и крови, и насилия боится. Поэтому, если надо было отстоять ее честь, Давид всегда был весьма аккуратен. В стороночке, не сильно громко, без шума… Влада аж перекашивает. Раздражение льется наружу старым-добрым желанием проклясть, но он сдерживается. По крайней мере, пока. И даже улыбается с наигранным дружелюбием, обещая: — Мы еще поговорим. Отходит. Давид провожает его нечитаемым взглядом. Но когда смотрит уже на Лали, его глаза светятся любовью и нежностью, в висок ее целует, интересуясь: — Он тебя не обидел? — Нет, — качает головой она. Вообще-то она и сама кое-что умела, но прибегать к этому терпеть не могла. Классический полицейский захват — вот когда руку человеку выкручиваешь так, что она сама за спину заламывается, ее сводит до самого плеча, а ты еще пинком человека на пол валишь, прижимая к земле коленом. Навык пропит ещё не был, но вряд ли бы Лали бы его применила, чтобы защитить себя. Вот кого-то из тех, кого она любит — да… — Все хорошо, — выдыхает она, ластясь к Давиду. — Но я скучала, пока тебя не было. Хорошо, что хоть Федос со мной посидит, пока ты звукачишь дальше… Потому что вот сейчас его снова отнимут — Серафим наконец присоединяется к Андрюхе, чтобы исполнить один из их фитов. Лали страдальчески вздыхает и уже даже ничего не стесняется — открыто и сладко-сладко, аж жмурясь, целует Давида в губы, прося: — Смотри за нашей корзиночкой. Корзиночка, тем временем, уже приготовился ебашить. Давид вздыхает — фентанил только начал действовать, а он уже скачет, как горный козел. Деймур вчера помогал делать новую повязку. Дырки на животе не срастались от слова вообще, потому что сохранять покой для человека, и без СДВГ слишком активного, это мрак какой-то. — Я тебя люблю, — говорит он Лали напоследок, прежде чем вернуться к своей работе. За нее, кстати, ему в этот раз заплатят. Коля — классный мужик. А Серафим начинает с такого… очевидно болезненного трека, на самом деле. Виола выдала про одиночество. Серафим через боль поет про черное сердце. — Звонки без ответа Твоё холодное сердце запретно, но так безупречно И я на коленях Держу твоё черное сердце что я изувечил Он же правда готов был на коленях стоять. Ее сердце держать в своих руках, залечивать все те шрамы, что оставил из-за истории с Морриган. Но вся сложность была в том, что сердце оказалось черным. — Это так прекрасно, но мне нужно побороть В телефонной книге психиатр и господь. На последних двух словах он указывает сначала на Лали, а потом на Давида. Она — его главная психологическая и психиатрическая помощь, как бы он не шваркался периодами. Он — буквально в прошлом МС Господь. Отсылка получилась божественной. — Мне некуда бежать, и я не играю роль Хочу тебя желать пока живой Серафим бы не отказался от нее. Никогда. Даже если бы Виола, как шутил тогда Федос, вместе с ножом вытащила ему кишки. И сейчас ему кажется, что пока он живой, он действительно будет любить ее всегда. И это больно. Она-то от него отказалась. — Но я чувствую, что я живой Когда бухой и когда мешаю фарму с наркотой Укол фентанила давал краткое ощущение того, что он еще правда не ходячий труп. У Серафима появлялись силы, у него ничего не болело, он даже способен был улыбаться и смеяться, реагировать на людей так, как они заслуживали, а не убиваться по той, которой он оказался нахер не нужен. И потому с особенным отчаянием звучит строчка: — Ведь даже невменоз приятней чем твоя любовь! А подарить ему ночь даже и не просит. Получается… не заслужил. А пока Андрей пропевает свой полный бессмысленной в этой ситуации нежности припев, сама Виола ежится вся. Олег услужливо продолжает подливать ей шампанского, и она даже принимает бокал из его рук. Даже жаль, что младший Шепс ещё не знает, что ее ближайшая цель — съебаться в Ирландию к бабушке и дедушке. Он голоса такого Серафима особенно больно и плохо. Даффи ведь не дура совсем. Видит, как он надрывается, пока поет, и очевидно, что с диафрагмой напрягаются и все эти дырки на животе. Особенно когда он с особым отчаянием почти воет припев. И ей бы прям сейчас подойти, обнять, попросить прощения… Но смысла Виола не видит. Зачем нужно прощение, если следом за ним сразу будет прощание? Может, ненавидя ее, Кайнов переживет эту историю лучше… И так и не узнает, что ее первым мужчиной физически был именно он, пока тело занимала сраная Морриган. Тем временем следующая песня становится блядской иронией. Даже Давид за пультом улыбается как Гарольд, превозмогающий боль, когда Серафим вступает: — Химия, я не чувствую боли той, что внутри меня Тают на окнах бутоны инея Полюби мои грехи и полюби меня А я бы полюбил тебя, вот только Физической боли Серафим действительно не чувствует. Кажется, что если бы сейчас у него разошлись все дыры разом, он бы даже не почувствовал, что истекает кровью. Зато чувствовал, как весь сочится болью, когда обрывается на этом «вот только». Он бы полюбил. Все бы сделал. Виола не захотела. — Алые паруса, чёрная полоса Образы, голоса сводят меня с ума Сутки почти без сна, твои черты лица Ты не моя вина, ну умерла и умерла Глюки его продолжали мучить все более и более реалистичные. Сколько он вообще не спал уже?.. Иногда голос Виолы, именно Виолы, а не та копирка, которой его обычно изводила Морриган, говорил ему о любви. Иногда — проклинал. Иногда он чувствовал мягкость ее кожи, а иногда — влагу в распоротой грудной клетке. Один раз глюк отдавал ему свое сердце. Жаль, что этого не произошло в реальности. — И умирая от злости, это действительно я Это действительно ад, и мне никак вот только Она пела, что тонет в его Аду. И Серафим подтверждал — это блядский Ад. — Все твои слёзы, как Мёртвое море Бездонное море дрянного вина В моей меланхолии мне так спокойно Ни толики боли, ни вздоха тепла Ад, в котором она, блядская любительница морей и сирен, решила оставить его одного. Виола все отсылки считывает прекрасно. Продолжает налегать на шампанское, и в больном разуме бьется лишь одна мысль — она хочет скорее уехать. Вот только не может себя заставить это сделать, пока Серафим поет. Но решает совершенно точно — едва он сойдет со сцены, она испарится. И следующее ее появление в готическом станет последним. Навсегда. Она ведь любила его. Просто… не верила. И вряд ли что-то заставит ее поверить. Как можно спокойно жить после того, как ты чуть не убила любимого? Как можно его целовать, когда на твоих руках осталась его кровь? Верит Виола лишь в то, что Серафим справится. Без нее. Так будет лучше. А он не верит. «Бурями», которую Серафим обычно исполнял так редко, как раз про это. — Боль, искусственной водой Отравлены цветы Прогнил последний плод Это опять их цветы. Серафиму кажется, что Виола сама свой дикий райский сад и отравила. Чем дольше он поет, тем навязчивее в голове крепла мысль — она виновата. Он сделал даже больше, чем мог, он жизнью рискнул, чтобы попытать счастье. Что сделала она? При первой же проблеме сделала вид, будто его в ее жизни никогда не было. — Упившись вдоволь, я смотрю Как ты порхаешь голой Будто есть, кто за тебя умрёт И как-то невольно Серафим смотрит на обхаживающего ее Олега. Теперь у него в глазах ирония. Это такая глупая попытка вредно уязвить Виолу, лишний раз напомнить, что он бы за нее умер — и доказал это, а она от него отказалась. Но вопреки яду предыдущих строк, Серафим продолжает: — Снова не люблю, не тоскую Но ярко представляю момент Будто я плыву через бури К тебе Это «к тебе» уже в следующем же куплете заменяется на очевидное «но нет». Никаких бурь. Он не может стараться один. Уже как будто и не хочет — обида засела внутри, разливаясь по венам ядом, подобным фентанилу. — Люди хуже голодных птиц Наш путь суров и тернист, — продолжает Кайнов. Он не вкладывал этот смысл именно сейчас, но звучало так, как будто он признает, что Виола даже хуже, чем Морриган. Однако не менее провокационным звучит следующий вопрос: — Ведь разве имеет смысл Путь, что не так тернист? Для нее, очевидно, нет. Но уже в следующем куплете Серафим не отрицает очевидного — он будет скучать. Он называет ее своей заветной мечтой, которой ему больше не достичь, и заканчивает особенно надрывным повтором куплета. Два блядских любителя поорать. И как бы это ни было больно… ей становится даже немного легче. Пусть ненавидит. Пусть обвиняет. Так ему будет лучше. Рано или поздно Серафим оправится. Это обязательно случится. В его жизни появится кто-то новый, желательно, не связанный с магией и друидами, и тогда Морриган не сможет занимать ее тело. А Виола… тот факт, что он будет вспоминать и скучать — этого ей достаточно. Теперь да. Потому что она для себя решила точно — в Ирландии она станет настоящей друидкой. Вот той, что уходит в отшельничество и отказывается от любви и брака. Заслужила. Но… все эти песни Виола раньше хотя бы слышала. А вот очередной премьеры не ожидала никак. В прошлый раз то были «Крылья». Там он звал ее сильной, просил за все прощения, пел, что верит в них. А теперь, когда начинает играть совершенно незнакомая музыка, Даффи напрягается так, что, кажется, способна повторить перфоманс Влада с разбитым от давления бокалом в руке. — Я не звоню как будто бы забыл я Нередко пьяный и тугой на нежность Серафим ведь ей тоже не звонил. Однажды попытался, да. Но руки так корежило, что телефон выпал из рук, и он просто лежал, тупо пялясь на фотку Виолы на экране. Потом уже мельком подслушал, как Давид бухтел Лали, что заблокировать всю их компанию — это максимально тупой ход. Не сомневался, что в список заблокированных попал и сам. Даже не стал пытаться. А про тугого на нежность… Серафим ведь Виоле так и сказал тогда. Уже тогда в голове вертелись эти строки, но Кайнов не хотел ее писать. А в больнице вот нахлынуло. — И не спрошу а где же твои крылья Я вижу шрамы под твоей одеждой Он просил в прошлой песне укрыть его своими крыльями. Теперь этих крыльев нет. Теперь ничего, блять, нет. — Я по осколкам побегу босиком Я закурю на окраине города И пусть мою к тебе любовь целиком Унесут твои вороны, вороны, вороны Друзья на него косятся, как на полоумного. Но Серафиму не страшно. Он боялся раньше, когда у него была Виола. Теперь… себя-то чего беречь? Его Морриган все равно не убьет полноценно, а больнее сделать уже не может. — Лети — мы встретимся у края земли Плыви, как небо уплывает за МКАД Твои глаза было тонули в любви Из-за меня, из-за меня Именно «было» — здесь это важно. — И как давно я не пою высоко Плывёт по венам обжигающий яд В твоих глазах невыносимая боль Из-за меня, из-за меня И для любви там места никакого уже нет. В нем так точно. Давид обмолвился однажды, что не смог бы полюбить никого, кроме Лали. Сейчас Серафиму кажется то же самое про себя. Но он прощается. Сука, понимает уже, что все. Не отрицает, что любит еще, но… Наверное, после почти двух недель тотального игнора он и не смог бы быть с Виолой. А потом он доходит до самого размеренного куплета: — Я лечу между теней Мимо павших воинов Обернувшись в темноте Твои новым вороном И лишь многочисленные боги Андрея в этот момент знали, насколько же пророческими скоро окажутся эти строки. А у Виолы все внутри холодеет. Он едва жив был после того, как она его пырнула. А все равно, выходит, песню написал?.. Вот сейчас. Именно сейчас она находится в шаге от того, чтобы просто подскочить, выбежать к нему, прижаться аккуратно — так, чтобы ни одного шва не задеть. Но… Начинается следующая песня — Серафим не дает передышки ни себе, ни другим — к нему уже вновь спешит Андрей, но на этот раз в компании Федора. Экстрасенсы традиционно в ахуе, и только Колян и Марат Башаров вайбуют, как подростки. Эту песню Виола уже знает. К большому сожалению. Она слишком хорошо помнит каждую строчку и даже знает, на каких Кайнов делает акцент при каждом живом исполнении даже не в своих куплетах. Это был их первый хит именно на троих. Инициативу выдвинул Федя, заявив, что их негласному братству нужен какой-нибудь шедевр. Его авторству принадлежал не только собственный куплет, но и припев, который голосил Серафим… А самым главным было то, что песня-то реально стрельнула. И Кайнов с Рейнгардтом, не сговариваясь, отдали всю выручку за нее именно Феде, помогая ему подняться в момент, когда у Ефимова совсем денег не было, и он буквально выживал за счет того, что стрелял что-нибудь у друзей — от сигарет до глотка пива. Это была очень значимая для них песня, да. Но сейчас для Серафима в ней появляются новые смыслы. — И нам с тобой некуда бежать, Мы — два патрона с одного ружья. И нам с тобой некуда бежать, Мы — капли крови с одного ножа. Буквально, блять, с одного ножа. Дырень у него на майке знатная, Лали очень старалась ее спасти, но розовые разводы крови даже придавали определенного шарма. А еще Серафим недавно видел блески для губ в форме ножей. Подарил бы… да некому уже. — И нам с тобой некуда бежать, Всё, что было до, никому не жаль. И нам с тобой некуда бежать, Я взвёл курок, Не забудь нажать! По факту, Виола уже нажала. Она не убила его ножом, но убила его своим прямым отказом. И сейчас Серафим уходит в предательский отрыв — по сцене скачет, изображает, что бьет кого-то кулаками, пока его не ловит Федос, закидывая руку на плечо и немного придавливая к земле. — Пообещай, что убьешь меня. Пообещай никогда не врать. Федя тоже байтит, но не намеренно. И ему Виола нравилась. Он даже мог понять, почему она сбежала, но… Не спросить хотя бы раз, живой он вообще или нет, считал откровенным сучеством, а потому ебашил с чистой совестью. — Не хватает всех, Ведь один твой смех Станет пищей для Моих сладких снов! — орет Федя в микрофон, уходя в лютейший отрыв, и Серафим скачет вместе с ним, каким-то чудом ухитряясь попадать в ноты, пока Андрюха с них чуть-чуть кринжевал. И пугался. Двухметровый Федя, прыгающий по сцене — это страшно всегда, а когда к нему подключается Серафим… — Загони меня туда, куда обычно не залезть, Ведь я так хочу придумать себе новую болезнь, Ведь я так хочу заставить себя всё это терпеть, Либо выйти из себя, либо укутаться в себе! В этой части Серафим меняет оригинальное последнее «тебе» на «себе», прямым текстом говоря о том, что у него теперь вынужденный целибат. Максимум — бессмысленная и беспощадная ебля с Морриган. Человека он к себе больше не подпустит. Потому и голосит, такие ноты берет, что даже медвежий рев Букера их перекрыть не может. А Андрюха, пялившийся странным взглядом куда-то вдаль, почти пропускает начало своего куплета. Воришка Снов тоже танцует и смеется. Смеется высоко, звонко, с вайбами Пеннивайза из «Оно», а потом вдруг палец к губам прикладывает, щебеча: «Про болезнь хорошо сказал». Они ему все на что-то намекали. Или на кого-то. А Андрей совершенно ничего не понимал, и это заставляло его, паникера по натуре, страшно тревожит. Поэтому он вступает почти с середины куплета, но никто заминки не замечает — Серафим исполняет начало за него. А затем… — Хоть покер и не таро… — исполняет Андрей, и Влад со своим курсом «Не таро» фыркает. Даже тут подъебали. Но дальше становится совсем плохо. Ведь дело доходит до того момента, которого сразу же боялась Виола. — Раньше тебя любил, Теперь в общем-то мне насрать! — вместе с Андрюхой, но при этом гораздо выше и громче, чем великий рэп-певец, голосит Серафим. — Так что я жму курок! — подытоживает Федя официальное прощание Кайнова с, по сути, его первой настоящей любовью. А дальше начинается безумие. Серафим берет самую высокую ноту, от которой загудели колонки, не выдерживая, и все уходят в еще больший отрыв. Федя тормошит даже душного Андрея, и они скачат по сцене, как трое придурков, а потом изображают перестрелку. «Застреленный» Ефимов падает первым, а Серафим над ним смеется. Как будто бы даже… ему легче. Ненадолго, но… Виола ожидала, что на этом… все. Пока сердце колотилось, как бешеное, с цепи сорвавшееся буквально, она даже поднялась, чтобы собраться и наконец уехать. Олег суетится рядом, все пытается уговорить остаться или хотя бы уехать вместе, желательно — к нему, но она пьяно отмахивается. И вот уже собирается… Но Серафим с импровизированной сцены не уходит, даже когда из-за поднимается Лали, до которой наконец дошла очередь. Федя и Андрей отправляются на ее место, а эта принцесска-невеста во всем белом берется за микрофон, вступая первой: — Вырви из меня страницы Что тебе так непонятны Это с ее стороны было обращением к Владу. И вот когда поет, она набирается смелости посмотреть ему в глаза открыто и прямо. Он ведь ее не понимал совершенно, в чем сам откровенно признавался. Что и стало для них проблемой. И концом. — В небе Северной Столицы Звёзды все так биполярны А ведь на самом деле домом для них всех был Петербург. Никто, кроме Феди там даже не родился, все — приезжие, но нашедшие там комфорт и живущие в Москве, по сути, вынужденно — именно из-за «Битвы». А вот про биполярных звезд — со стороны Лали прямой байт и ответ Виоле на вот это «что же ты снова лезешь в грязь», что было в самом начале. Может, в последнее время Лапина и сама не была стабильна, металась между двумя мужчинами, но когда пришел момент выбирать… Нет, Лали всегда хорошо знала, чего она хочет. А вот Виолу мотало туда-сюда слишком очевидно. А затем наступает куплет Серафима, во время которого Лали продолжает подвывать на фоне, так свободно прижимаясь к Давиду. Коля в восторге. — Снова я всё продул, как будто весенний ветер Я снова тебя люблю, как будто желаю смерти Весна во всем его творчестве тоже была частой темой. И обычно ей была именно Виола. С весной неизменно становилось лучше, но теперь Серафим от нее отказывается. Весенний ветер исчезает. Он, сам не понимая, насколько уже близок к нервному срыву, всерьез желает, чтобы Виолы больше… не было. Никогда. И сам же и не понимает, как робко в душе еще плещутся крупицы надежды, как боится потерять. — Я, разумом затуманенным, проиграю в игру Захлебнувшийся камерами, я иду ко дну И дно — тоже стабильный мотив. Дно пялится на него могильной тьмой и с каждым днем зовет к себе все настойчивее тянет свои щупальца. А у Серафима совсем нет желаний сопротивляться. — Я помню каждое утро Твоя винтажная утварь вкупе С грязной посудой и блядской натурой Мы слабы и сдохнем в муках за музыку и искусство В небе всё вероятно, но звёзды все ебанутые А вот это прямо мощный байт получился, да. Серафим действительно помнил каждое утро, которое они провели вместе — их ведь было так мало. Все эти ее винтажные платьица, такие же древние предметы дома… И блядская натура. Серафим не из тех, кто переживал расставание, особенно такое, благородно. «Мы слабы». Он и не скрывал. А она в итоге оказалась даже слабее, да? Раз выбрала себя, а не их. И именно поэтому Лалины «биполярные звезды» теперь становятся ебанутыми. Когда злишься, оказывается, гораздо проще. И вот теперь Виола в последний раз смотрит прямо на него. Не сидит — стоит, держа сумку и пальто в руках. Глядит ломко, но вместе с тем — уверенно. Это конец, да. Они увидятся еще один раз, но то будет при свете дня и про камерах. Сейчас же, несмотря на присутствие все тех же коллег по эзотерике, во тьме и неоновых огнях — почти интимный. Даффи дослушивает ровно до конца первого припева, когда Лали потихоньку подпевает и Серафим. А затем… Даже улыбку выдавливает, кивает и из готического зала уходит. Сразу в коридор. А сразу за мягким припевом вдруг ебашит такой низкий и смачный бит, что полы и стены дребезжат. Лали мимолетно гладит Серафима по плечу, приобнимает, давая понять — они с Давидом всегда будут рядом. А тем временем начинается куплет именно Деймура, и тогда Лапина оборачивается к нему с сияющими глазами — смотрела так же восхищенно, прям как раньше. — Мне уже не двадцать семь, значит вряд ли стану легендой, — начинает Давид, улыбаясь ей в ответ. — Я живу меж двух огней, где либо всё плохо, либо всё офигенно… А теперь он бросает мимолетный извиняющийся взгляд на Серафима, но тот только отмахивается, одними губами шепча: «Все пучком, бать». Но, получается, текст Давида закиннил смачно. Прямо как в наркотические времена. Ухода Виолы он, к сожалению или к счастью, даже не заметил. — Мои личные загоны между рамок закона… — продолжает Деймур, но на мгновение сбивается. Лали ловит его лицо в свои ладони, звонко целуя в нос, и получается, что буквально «между рамок закона». Давид плавится в своей любви… Влад в зале горит ненавистью. Как и сам Давид, главной проблемой он считал своего соперника, а не факт того, что Лали уделяет ему внимание. Это, конечно, тоже, но это решаемо, а Давид… Марбас хохочет за его плечом, предвкушая кровавое месиво, а Деймур вдруг ловит его взгляд. Прямо чувствует, как пялится. И потому новая строчка звучит прямым обращением: — Запомни: за год можно стать богом, но можно просто сдохнуть! Имея столько возможностей и времени, сколько было у Влада, он мог спокойно завоевать Лали. Она ведь не хотела ничего сверхъестественного — просто чтобы ее любили и нежили. Но если оказалось, что ты не можешь ей этого дать, то ты вообще кто, блять? А дальше идет измененная часть для Лали: — Я никогда не полюблю других сильнее, чем тебя И только на твоих коленях ночью буду крепко спать Между прочим, это правда. С его повышенной тревожностью и ночными криками Серафима Давид подрывался стабильно. Но когда рядом сопела Лали, было… спокойно. Когда рядом была Лали, замечательным было все. Как и для нее. С каждым новым днем она все больше дурела сама с себя — как она вообще умудрилась едва его не отпустить? И именно об этом будет их первый на сегодня трек вдвоем. «Неоновое небо» Давид вообще-то написал ещё до того, как она сошлись, но, как только стали парой, сразу вместе его перепели. Буквально их самый первый фит. Перед его началом Лали треплет Серафима по кудряшкам, ободряюще улыбается, прям вот обещая, что все обязательно хорошо будет. И наконец они поют. — Неоновое небо нам с тобой Уже не светит давно, — первой вступает именно Лапина. — Не светит давно, — подпевает Давид. И дальше они подхватывают друг за другом: — И в свете дискотек ты забываешь обо всём Купив дешевое вино… — Плохое вино… — Я буду танцевать так, чтобы все смотрели Только на меня одну… — Тебя одну… И кстати по факту — Деймур на каждом концерте организовывал все так, чтобы сияла Лали. А сам в сторонке снимал ее на телефон, как самый фанат. Неважно, что сам звездой ее и сделал. — С собой меня зовёшь, но знаешь точно наперёд, что никуда я, — начинает она одна, а затем они поют в два голоса: — Не пойду. Это снова их любимая ебучая метаирония. Вот как-то, как она до сих пор поет про него «Всего лишь друг», а он постит эту ее песню на своем канале в числе любимых треков знакомых исполнителей. И дальше так вдвоем и поют: — Все попытки напрасны твои Больше не нужны мне эти разноцветные огни Они мерцают в тёмную ночь С собой забирая меня от тебя куда-то прочь Этот вечер ты вспоминаешь, глядя в закат Ты знаешь, где-то вечно мы убегаем Не возвратившись назад Спеть свой первый фит, посвященный расставанию, когда вы буквально собрались снова жениться? Да пожалуйста. Она ведь ещё какое-нибудь розовое платье захочет… Чтобы как у Барби. Потому что эта свадьба будет наконец принадлежать лишь им двоим. А во втором куплете они меняются, инициативу перехватывает Давид, а подпевает уже Лали. — Я помню как была ты хороша, но это было Уже прошлой зимой… — Холодной зимой… На самом деле, это была уже не зима. Зимой Лали только рассталась с Владом и топила свое горе алкоголем. Та самая легендарная встреча случилась поздней весной, в мае. Давид потащил в бар другую ведьму — небезызвестную Мальвину Керро. Он проиграл ей в споре, и потому бахнул трек, в котором упоминал ее, и повел в какой-то супермегапиздатый бар — естественно, за свой счет. И неважно, что обыграла его Мальвина в какой-то хуйне за счет своих ведьминских сил — Давид был джентельменом и слово держать умел. — Мы выпили немного и призналась ты, смеясь Что хочешь быть только со мной — С тобой… Увидев Лали, он напрочь позабыл о Мальвине. Она, смеясь, пихнула его в плечо и сплавила к Лапиной, пообещав лишь, что выкатит ему огромный счет за коктейли. Давиду было поебать. Он увидел, что Лали плохо, и дальше не думал уже ни о чем. — Я знал, не стоит верить твоим пьяным глазам И ты не верила в это сама — Сама… Она говорила о любви, и Давид смеялся, накрывая ее ладонь своей, но уже тогда понимал, что он не тот — именно об этом и сказал Лали тогда в студии. У него до последнего теплилась надежда, что она сможет его полюбить, и хотя в итоге ожидания в стократ превзошли реальность, тогда — да и всегда, в принципе — Давид не думал о том, что он лишь замена. Он был нужен Лали, и этого было достаточно. — Кружилась голова, ты позвала меня в кровать И стали лишними любые слова — Слова… И снова — Влад не понимает ничерта. Он не был в курсе этой части истории, конечно же. И сейчас, как бы его не перекосило с прямого упоминания их, естественно, чисто дружеского секса, он не понимает. Она — в свадебном платье. Он — в рубашке с ней. Лали прямым текстом сказала ему, что это все, хотя Влад и не готов был смиряться. А сейчас они просто поют про расставание? И этот лютый байт продолжается, когда они переходят от своего самого первого фита к самому свежему и далеко не последнему — премьера той самой «Оттепели», что теперь играет новыми красками. — Даже русская тоска Плачет от романтики Пока ты в мои косички Заплетаешь бантики И вновь — русская тоска принадлежит лишь им двоим, буквально популяризирующим чисто русский стиль на эстраде от лютого шансона до пионерских песенок, от балалаек в некоторых ее песнях до вайба восьмидесятых. И она, как и в первом варианте, плачет сентиментально плачет от их романтики. Тот, кого зовут быдлом из Нижнего Тагила, заплетает бантики и всячески няшит свою таежную принцессу регулярно. — Вдруг ползёт густой туман Ну и где же ты теперь? На тайгу идёт весна Наступает оттепель Туманом по-прежнему остается в этой истории Влад. Буквально затуманил разум Лали так, что она едва не потеряла Давида. Но правда в том, что оттепель она отныне воспринимала иначе — да, весна оставалась их временем года. Именно по весне они сошлись в свое время. И как она не подумала об этом сразу? Мощный бит устраивает очередное землетрясение, огни долбят в такт, ослепляя всех в зале, а эти двое женатиков традиционно, как на всех своих концертах, флексят и кружатся, сцепившись локтями. — Не ступай на тонкий лёд Не выйдешь победителем И не пей ты сок берёз Не бери у неё слёз Забавно, но вместе с тем, как пришло осознание, что весна — это Давид, а не Влад, смысл поменялся на сто восемьдесят градусов. Победителем не выйдет совсем иной человек. А березы-то как вайбят, учитывая, что у Череватого на их цветение лютейшая аллергия… — Ты себя побереги Лучше от меня беги А допевая эти строки, Лапина вновь обращается именно к чернокнижнику, чтобы, едва вступает Давид, обернуться к нему, как по щелчку. — Не знаю, где очнулся, кто я и пришёл откуда Следы растаяли, цветы растут, теплеет будто На самом деле, Давид до последнего не верил. Он был так решительно настроен попрощаться, так уверен в своем решении, что все происходящее после казалось каким-то дримкором настоящим. Как будто это не Серафим заторчал, а сам Давид снова. Но он уже заказал роскошное кольцо с розовым сапфиром, который аж торчал, обсыпанное немаленькими бриллиантами, и скоро сделает Лали настоящее предложение, на которое, он уже знает, она ответит «Да». Это их реальность. — Ты говоришь бежать, что этот лес меня погубит Так подари бронежилет из своих поцелуев И ближе к Лали подходит, чтобы поцеловать ее в щеку. А за столом тем временем их вовсю снимает Серафим. Сначала в кружочке высвечивается его счастливое лицо, и хотя слишком узкие зрачки могли бы вызвать вопросы, он быстро переключает камеру на сцену, громко объявляя: — Родители милуются! А когда выключает камеру, поворачивается к Владу. Прямо в упор смотрит, вопрошая: — Че, завидно? — Иди нахуй, — огрызается Череватый. А сам-то на этих горе-любовничков прямо пялится. А сама Лали аж свой второй припев пропускает, под долбежку битов из колонок громко вопрошая в микрофон: — Бронежилет из поцелуев? Подарю! И прям вот совершенно демонстративно наклоняется, чтобы оставить след от помады на белой рубашке, обсыпанной ее изображениями, в районе сердца. Во вкус вошла, да. И самое главное защитила. Марат Башаров готов в ладоши захлопать — очевидно, что к Владу он цепляется сильнее, чем к любым другим экстрасенсам, и веди был так опечален, когда не смог спровоцировать его новостью о разводе Евлалии на самом первом готзале… А Лали, отсмеявшись, поет дальше: — Чтоб весна наступила Много ж я заплатила Действительно — чтобы все снова стало хорошо, ей буквально пришлось лишиться практически всего. Любимого мужа и самого лучшего друга в его же лице — между прочим, давненько вычитывала два интересных мнения… Во-первых, самые пиздатые отношения начинаются с дружбы. А второй тезис вот прям смак — если твой партнер не является для тебя самым близким другом одновременно, то вы обречены. Так что рофлы про френдзону рофлами про френдзону, но тут чистые факты. — Ты уйдёшь под водицу А я еду в столицу И допев последние свои строки, Лапина вновь отдано все внимание бывшему-будущему мужу, даже и не представляя, что вдохновила всеми своими поцелуями его на ещё более откровенный байт… Две строчки всего. А катастрофа уровня Апокалипсиса буквально. — Ты теперь один посреди тайги брошен Ты ее зовёшь, только не найдёшь больше Нет, Давиду не стыдно. Ни на секунду. И он стоически выдерживает прямой взгляд чернокнижника, который периодически застилает даже не серебром Марбаса, а какой-то прямо бесовской темнотой. Молчаливый диалог заканчивается коротко — Влад кивает, и Давид беззаботно улыбается. Главное будет отойти подальше, чтобы Лали не увидела самый замес. А так ему не страшно вовсе. Сегодня должна быть поставлена точка в истории не только Серафима и Виолы, но и Лали с Владом. А Лали так и стоит, глазками хлопая. Нет, она понимала, что ее действия делают больно, но не делала ничего из этого вот прям конкретно для Череватого — просто не знала, как удержаться от того, чтобы не выражать свою любовь к Давиду при всех. Не умела она сдерживать эмоции. Вообще. Оставалось только молиться, чтобы не подрались… Потому что они переходят дальше — к вроде как сольной песне BIMBO POLICE, но для каждого должно быть очевидно, что без GSPD они — редкость. — Зажигала фонари, торопилась к мальчику Пусть везёт меня авто да по Москве с мигалочкой И вновь — любимые отсылочки к полицейскому прошлому, что теперь точно останется там, где и было. — Девки выстроились в ряд, глазки золотом горят Ленинградское шоссе да оценило б их талант Самое забавное, что на Ленинградке в свое время стояли самые лучшие проститутки… Как правило украинского происхождения. Но Лали честно ничего такого не имела в виду!.. — Я за мир и за добро, но когда оно с баблом А иначе кто подарит белоснежный автопром? Кристально очевидно — именно Давид подарил ей сказочную жизнь. Где там они побывали?.. Дубай, Рим, Париж, Токио… А автопром оказался ещё пизже — вместо белого розовый. А на припеве легендарной «Снег растаял на плечах» Деймур-таки выступает бэк-вокалом, чтобы женушка самым сладким и игривым тоном могла перейти к любимому куплету… В котором, блять, вдохновившись его примером, решает, мол, похуй, пляшем, и тоже меняет строки: — И какой жених богаче? Ярмарка тщеславия А мне мой парфюм везет Прямо с Югославии У Влада, очевидно, теперь тоже деньги есть. Много. Но вот Давид теперь приучил ее жить на широкую ногу и отдыхать точно не в Турции. — У него не ОПГ, просто группировочка А на этих словах размашисто указывает в сторону их личной банды в одинаковых олимпийках. Отличалась она только у самой Лали — розовая и самая дорогая и редкая из всего комплекта, разумеется. — И под громкий бой курантов под моим окном курсанты Песни мне поют, а генерал их дарит бриллианты Самое интересное, что от их шикарного жилого комплекса «Карамель» лишь Бутырский рынок и отделял настоящую воинскую часть с реальными курсантиками. Но генерал-то для нее всего один, именно он сейчас вступает со своей частью. Вообще-то у них второй раз за день был шанс получить неловкую паузу, потому что Давид почти забыл о том, что ему нужно зачитать. Все его внимание было сосредоточено исключительно на Лали, и глаза у него просто сияли. Так-то Давид переживал. Знал всегда, что Лали, хоть и ментовка бывшая, очень чувствительная и сентиментальная, но не смолчать в адрес Влада просто не мог. Может, у него тоже все переживания прошедших дней лезли наружу и требовали выплеска, а может, все еще крыло после сцены на рояле, но… Пора было его заткнуть совсем. И потому так приятно ощущалось то, что Лали эту провокацию поддержала, хотя и не должна была. А Влад дергается. Он считал себя действительно умным, изменившимся сейчас, но именно в эту секунду хотелось проклинать и изрыгать яд. Ебучий Давид. И Лали ему улыбается так, что дышать больно. Как будто пару ребер сломали. Наверное, лишь сейчас Влад в полной мере начал понимать, как знатно проебался со всем этим временем. Оно ему было нужно. Лали — нет. Абсолютное непонимание друг друга даже тут, да? — Увезу тебя с собой, прочитаешь «Домострой» Будешь для меня послушной ты красавицей-женой Обычно в этой части Лали отвечала ему игривым «Неа!». И сейчас Давид не ожидал никакого подвоха. А теперь она выдает демонстративно громкое: — Ага! Все ради того, чтобы Деймур вновь завис с микрофоном в руках, а Лапина, громко смеясь, и сама пропустила добрую половину второго припева и вступила лишь на последних строчках: — Поджидает суженый меня на Красной Площади! Она же в этот раз затребует у него и ресторан какой-нибудь в самом центре, чтобы свадебных наделать на фоне курантов и красных звезд… А пока — ещё один их фит. Вернее, ее сольная песня с его бессменным участием. Музыка становится ещё энергичнее, и Лали вступает: — Обгоняя всех, мы с тобой летим на красный свет Правил больше нет, мы на всё уже нашли ответ И ведь действительно — какие правила, когда ты вновь выходишь замуж за бывшего же мужа? И действительно… На все ответ нашли. Никакое время давать больше не нужно. Никому. — Куда сегодня едем — мы никому не скажем Я не спала неделю, и меня конкретно мажет Тут аромат бензина или это твой парфюм? Я для тебя надела лучший гоночный костюм А вот тут Лали и не вдупляет даже, почему ее любимый муженек так сыплется со строчки про бензин… Может быть, однажды он расскажет ей эту восхитительную историю от лучшего оператора всея Руси Николая. А пока Давид подхватывает: — Одна рука на руль, другая на твоё колено Я слышу только пульс и где-то позади сирену Может, сирену они пока и не слышали, но вот нецензурную брань Влада можно было уловить даже несмотря на то, что он и рта не открывал. И Давид, так же в мыслях, буквально умоляет — дождись. У него как раз подходящее настроение для разного рода безобразий. Не зря ведь Лали часто приходилось писать посты, когда Давид, например, громил гримерку, неудовлетворенный организацией ее концертов. Кажется, любимый сыночка-корзиночка такой буйный в своего папашу. — Я как локатор уловил твои вибрации Ты не ведёшься на его манипуляции Давид-то не в курсе был насчет того, что Влад просил у Лали времени. Это просто было такое вредное желание подъебнуть, которое прицельно попало в точку — знал бы, тоже бы сказал, что это манипуляция. В цель было и то, что Давид всегда очень чутко слушал и слышал все желания Лали, даже если они были невысказанными. Она уже и не реагирует — внутри стыдно перед Владом страшно, но кто она такая, чтобы пытаться обуздать великого Господа? Вот только присутствующим явно стоит пояснить, что GSPD — это не только МС Господь, но и придуманная ими с Лали фишка, что так шикарно мэтчится с BIMBO POLICE… Последняя песня на сегодня. — Нет у нас законов, не берём мы взятки Если музыка играет, значит всё в порядке Охраняем каждый вечер миллионы человек, — беззаботно поет Лали начало припева, но вот на главных строках делает максимально громкий акцент: — Государственная Служба Пропаганды Дискотек! И вечер, что начинался с абсолютно убийственной истории Виолы и Серафима завершается лютым рейвом и отрывом. И… очередным байтом. Но на этот раз в другую сторону. Ту, что бухала смирно весь праздник, а теперь давится водкой и громко кашляет. Ангелина смеется, глядя, как у Левина глаза из орбит вылазят, когда Лали поет: — Мы никого не осудим, мы никого не посадим Каждую вашу проблему танцами можно уладить Ага. Чертова ментовка буквально посадила Максима на два ебанных года, а потом ушла в песенки и танцульки. И даже, блять, не выскажешь ей нихуя — с ней быдло-муж, быдло-названный-сын и шкаф в лице Федоса, который даже крупнее Влада. — Я не провожу аресты, не читаю я мораль — Бля-я-ять… — тянет Левин, тяжело вздыхая. Коля по-прежнему в восторге. — За заслуги перед рейвом у меня лежит медаль, — допевает Лали куплет, хотя, технически, за заслуги перед рейвом она получит ебейшее кольцо на свой безымянный пальчик… И вновь дважды повторяя припев, оба раза на строчке «Государственная Служба Пропаганды Дискотек» она к Давиду ластится и ластится — на очередной музыкальной долбежке так и скачут за ручки. — Если нашу банду встретишь на тусовке Форма: олимпийка и белые кроссовки Не волнуйся, киска, — это Russian диско Коля, теперь в полной мере понимая тему с олимпийкой, пребывает в еще большем восторге. Одно «но» — вместо белых кроссовок у него были черные туфли, но в следующий раз он обязательно исправится. А после такого, Коля не сомневался, следующий раз будет обязательно. Один Марат был расстроен. Ему теперь тоже очень хотелось в банду. — Твоя мама наши песни слушала на дисках Кстати, о маме. Давид все ждал действительно роскошных обстоятельств для полноценного предложения, но уже не сомневался, что когда его сделает, они поедут к Ксении Дмитриевне. Во-первых, он соскучился по теще. Во-вторых, она будет не просто счастлива, она будет в восторге, когда узнает, что они опять женятся. — Девочка красивая, посмотри на ксиву: я Генеральный секретарь ГСПД России, да Все, круг замкнулся. Тема с псевдонимами раскрыта, выступление официально закончено. Тем не менее, Давид не покидает сцену сразу, напоследок целует Лали в губы, а потом маячит Серафиму. Кто, как не он, любитель пиздиться, прекрасно поймет намек? И действительно, Серафим тут же перехватывает Лали, прямо сияя: — Хочу кружочек с мамой! Контент для телеграмов ваших ебучих, емае… А Давид в этот момент, переглянувшись с Владом, первым покидает Готический зал. Федя вслед показывает ему два больших пальца. Череватый уходит на минуту позже. Их путь лежал в зал рококо. Лали же действительно подвоха сначала не замечает — вдохновленная и одухотворенная, она почти подпархивает к Кайнову. И пусть у самой в личной жизни все складывалось шикарнее, чем когда-либо, за Серафима она переживала слишком сильно, чтобы не уделить ему внимание. — С днем рождения великого императора операторов ТНТ! — свистит она в кружке, что снимает любимый корзиночка, пока сам Николай на камеру красуется новенькой олимпийкой. Марат что ли зря песню «Сигма бой» учил, прекрасно зная, что ее написал Серафим?.. В отместку как-нибудь назовёт так Олега. Прямо в эфире. Башаров злопамятный. Но стоит кружочку прерваться, как Лапина просто крепко Кайнова обнимает. Вот насколько силенок ее хватает — но аккуратно. Выгибается креветкой, чтобы никак с раненым животом не соприкасаться. И как раз в этот момент впервые за весь вечер свое присутствие обозначает не менее обиженный, чем Марат, господин Дэдди Мерфи, которому вновь спеть даже не предложили: — Слышите грохот?.. Тогда-то Лали, у которой после близкого стояния к колонкам до сих пор были заложены уши, и дергается. От Серафима отлипает, растерянно по сторонам оглядывается… и понимает, что нет ни Влада, ни Давида. — Ты знал?.. — аж сипит, обращаясь к Кайнову. И срывается с места так, что беленькие кроссовочки аж по полу подошвой скрипят. Звуки расхуяренной мебели для нее вполне привычны, но не тогда, когда есть угроза мужу, блять. — Лаль, ну ты куда! — кричит ей вслед Серафим. Конечно, он, хромой и косой, в жизни бы ее не догнал. Но он все равно прется за Лали, медленно, но верно, убеждая: — Ну попиздятся чутка, ну им полезно же!.. За ними топает и Федя, заверив все еще загруженного предсказаниями богов Андрюху, что ему просто нужен контент для телеграма, а такое он не запостить не может. Потихоньку тянутся и все остальные. После предыдущего раза, когда Серафима нашли в дырками в пузе — ну как можно было проигнорировать новое безобразие? А оно происходило, блять. По комплекции Влад сильно выигрывал — он был почти на голову шире Давида и сильно шире в плечах. Но Деймур вырос в Нижнем Тагиле. Пиздиться было у него в крови, и именно в драках опыт у него был гораздо больше. — Я буду тебе, сука, делать больно, — самым ангельским тоном напевает Давид, когда швыряет Влада прямо в сторону дорогущего отреставрированного стола. Он грохочет, не выдерживая веса чернокнижника, и Деймур наступает на оглушенного Влада, протягивая: — Какой же ты выебистый, блять, для того, кто привык получать по ебалу! И вот это триггерит уже Влада. Сразу вспоминается ебучее детство. Детство, когда он постоянно получал от родного отца и не мог с этим сделать ровным счетом ничего, потому что тот был физически сильнее… да и батя же, блять. И сейчас накрывает флэшбеками. Он забрал у него Лали. Дважды. И сейчас смеет давить на самое больное, что было в жизни Влада. И черт знает, что ему придало сил — собственная боль или демоническое вмешательство Марбаса, но Череватый вскакивает слишком быстро… А Давид матерится и шипит от боли, когда получает по хребту тяжеленным стулом с пафосной лепниной. И так в особняке Стахеева стало на один раритет меньше… И им не везет, что именно в этот момент в сраный зал рококо влетает Лали. Перед ней картина маслом — ее муж валяется на полу, а в руках у бывшего остаются ножки от развалившегося стула… Она никому не хочет больно. Она никому не любит делать больно. Но, блять, такую хуйню сержант Лапина не простит никому. Потому все происходит так быстро, как ее учили на чертовой практике в полицейском участке — хватает Череватого за руку, выкручивает ее в сторону так, что тот складывается пополам, шипя сквозь зубы. Но просто заломать — это полдела. В следующее мгновение Лали его толкает, пока очухаться не успел, и вжимает все в тот же стол. На том уже была трещина, и теперь она разрастается, пока в поверхность буквально вжат лицом чернокнижник. — Прости-прости-прости, — пищит Лапина, но уже в следующее мгновение, вновь бросив взгляд на то, как Давид потирает ушибленную спину, почти рычит, что звучит смешно, учитывая ее ангельский голосок: — Но, сука, если у него хоть один позвонок пострадал… Невеста, блять. В платье и пышной фате. И именно этот момент снимает все-таки доползший до зала Серафим. Федя рвется в первые ряды, но Кайнов максимально невозмутимо его отпихивает, чтобы крупным планом снять эту замечательную картину. — Родители пиздятся! — самым довольным тоном восклицает Серафим, даже не замечая, что на многострадальной майке у него вылезает свежая кровавая полоса. Но именно в этот момент его с телефоном в руках замечает Лали. И ведь съемка еще не была закончена. — Удали, блять! — взвизгивает она, и последним кадром перед отправкой становится именно Лапина, тянущаяся своей ладошкой в камеру. А тем человеком, кто максимально пожалел, что не имеет сегодня при себе профессиональной аппаратуры, оказывается сам именинник, вдруг восторженно восклицающий: — Это лучший день рождения!