Симметрия хаоса

Близится день, когда Лали предстоит ехать на свое первое испытание. Прошло лишь около трех недель с момента старта проекта, а произошло столько всего, что голова шла кругом, но одновременно с этим наконец появилось ощущение, что все встало на свои места. И в знак того, что BIMBO POLICE — все ещё та самая принцесса для ее GSPD, Лапина решилась на изменения. Хотя, правильнее это было бы назвать возвращением к истокам. В вечер перед грядущим готзалом она сообщила Давиду и Серафиму, что ей страсть как надо на ноготочки — на первом этаже их ЖК как раз находился салон красоты. Подвоха никто и не заметил, потому что она и впрямь собиралась сделать новый маникюр — еще более бимбо, чем до этого, потому что на этот раз к розовому цвету добавилась мерцающая втирка. Но сюрпризом для обоих родных мужчин станет то, что параллельно с ногтями Лали вновь обесцвечивали. И вот она, спустя долгих четыре часа, что ее ещё и тонировали, уставшая, но невероятно довольная заваливается в квартиру. Обнаруживаются муж и сын на кухне — один страдалец сидел со свежей перевязкой вокруг пояса, а другому приходилось мазать спину мазью против ушибов. — За-а-ай, — тянет Лали, которой ещё и ретро-укладку пышную сделали, привлекая всеобщее внимание. — Сильно болит? Она же ещё добавит несчастному бывшему, если все же загонит Давида на рентген, и там обнаружится хотя бы крохотная трещинка… — О, мать белая, — присвистывает Серафим не без восторга. Но не может не заметить: — А я надеялся на розовый… Финансами-то в их семье всегда заведовал Давид. И карту свою отдал Лали, даже не задавая вопросов. А когда ему пришло сообщение о списании, явно превосходящем стоимость даже самого бомбического маникюра, они взялись строить теории о том, чем же Лали удивит их еще. — Что? — невозмутимо интересуется Кайнов. — Я считаю, что когда блонд с розовым — это прям красиво. И вовсе не потому, что это прямо противоположно цвету волос Виолы — черному с красным. С момента дня рождения Даффи так и не вышла на связь, и Серафим не понимал, стало ли ему дышаться легче или, наоборот, только хуже. Пошутил бы про то, что Давид просто слишком туго забинтовал, но… Сил шутить не было. — А мне нравится, — улыбается Деймур. Потянувшись, чтобы обнять ее и привлечь к себе, он даже героически не кривится от боли в спине. Тем более, ему все равно становится легче, когда он целует Лали в щеку. — Очень красиво, Лалечка. Мне правда очень нравится. А Серафим только вздыхает. Сидят, милуются. Такие прямо… родители-родители. А Серафим — их вредный сын-подросток, который просто не может не сказать: — А у него спина черная, Лаль. Я видел. — Ну вот как так?.. — канючит она тут же. Да, перед Владом ей все еще было стыдно, но стыд этот уменьшался с каждым разом, как она видела, что Давид морщится от боли. И сейчас она тоже к нему ластится прям как кошка, щекой о плечо трется, носом в шею утыкается. Замурчать только остается. — Мне завтра рано уезжать, — вновь вздыхает Лали. — В Осетию эту дурацкую летим. Далеко, блин… Особенно минус вайб, что происходить все будет в компании Александра Шепса и Максима Левина. И если первый будет лоялен, если надеть декольте, то второго не разжалобить ничем. А вот от душноты медиума, если их версии не сойдутся, не спасут даже сиськи. В общем — наступления завтрашнего дня Лапина не ждёт. Совсем. К тому же, она очень давно не магичила, и, вероятно, понадобится исчерпать огромное количество внутреннего ресурса. Но, к счастью, Лали знает отличный способ подзарядки. Потому… — Сим, — обращается она, поднимаясь на ноги, и тянет Давида за собой. — Попробуй поспать, хорошо?.. И нет, она говорит это не только потому, что планирует заняться непотребствами. Вот прям настроена, что пиздец. Но и о Кайнове тоже заботится — у него ж сон совсем по пизде покатился. Совсем плохо-плохо. — Чмок на ночь, — сообщает Лали, звонко целуя любимую корзиночку в кудрявую макушку. И только дотянув Деймура до коридора, чтобы с кухни их видно не было, решает как-то обозначить свои намерения. И не просто намекнуть, нет. Она разворачивает Давида к себе весьма резво, и не давая возможности осознать, что вообще происходит, обнимает за шею, но на ней не останавливается — встав на носочки, просачивается руками за ворот футболки, чтобы совершенно обезоруживающе, как ему всегда нравилось, начать слегка поцарапывать кожу свежим маникюром. И в губы впивается так, что не кусает едва. Потому что, блять, как сошлись, так ни разу друг до друга и добрались. А с их последнего раза прошел целый ебаный год. — Давид Игоревич, — аж пыхтит между настойчивыми поцелуями. — Мне нужно зарядить батарейки. Срочно. Ты же не бросишь меня на испытании без сил?.. Знает, на что давить — магия, что так очевидно ее истощала, его всегда пугала. И очень надеется, что все эти влажные причмокивания Серафим хотя бы не слышит. Слышит, блять. — Это шантаж, Евлалия Викторовна, — самым серьезным тоном заявляет Давид. И такую задумчивую мину корчит, что можно было бы подумать, что во имя психического здоровья сыночки он решил взять целибат. Но… — Но я ж на спортике, да? День ебемся, два лежим. Золотые цитаты Давида ГСПД. В лучшие времена он бы даже поднял ее на руки. Но сейчас приходится, не прекращая жадных поцелуев, идти за ручку до самой спальни. Дверь Давид хотел закрыть тихо, но получилось слишком шумно. И если сам Деймур не обращает внимание, то… Серафим все еще их прекрасно слышит. Руки ходуном ходят хлеще, чем при обычном треморе. И он улыбается, как маньяк какой-нибудь, пока дымит на розовенькой кухне Лали. Хорошечно так, да. А катастрофа-то все ближе… Но никто из родителей об этом даже не подозревает. Оказавшись в спальне, Давид сдается. Не то что бы он был против женского доминирования, но сегодня даже альтернатив никаких не было. Приходится лечь самому, утянув Лали сверху. — Мне так нравится твоя укладка. Особенно перспектива ее испортить, — смеется Давид, прежде чем, чуть приподнявшись, снова приникнуть к ее губам, запуская ладонь в волосы. Нет, Лали прекрасна любой. Он бы хотел ее, даже если бы она была лысой или древней бабулей… Или все вместе. Но перед блондинкой Лали Давид был особенно слаб. — Уедешь на испытание, бросишь нас тут вдвоем… — вздыхает он самым страдальческим тоном, с губ переходя к шее. И только когда Лали расплывается, млея… Давид незапланированно спускается ниже, прихватывая зубами кожу на открытой из-за выреза части груди. Пока совсем слабенько, но так, чтобы след остался… А чтобы не пялились там всякие, пока Давид вне зоны действия. Лапина пищит — она бы постаралась быть потише, если бы это не вышло настолько неожиданно. Конечно, тут же визг переходит в смех, но не отомстить она не может. Не на ту напал. И потому Лали, деланно ворча себе под нос что-то о том, что у нее теперь пульсирует сиська, сползает ниже, чтобы снова оказаться на уровне его губ. — Болеть будет, — капризно тянет она Давиду в губы, но поцеловать себя не дает — тут же порывисто тянется к уху, чтобы жарко прошептать: — Но я не против, товарищ продюсер. Так истосковалась, что целый рояль сломала. Готова быть наказанной за плохое поведение, Давид Игоревич. Провоцирует. Специально, да. Он же не зря, зная ее слишком хорошо, еще на том корпоративе подмечал, что она любит играться. И пока мочку его уха прикусывает, тут же спускаясь языком по шее ниже, вновь ловит себя на мысли, что масонский треугольник-таки кадуцея роднее. Плюс вайб — в магии хаоса его особенно чтят. Знаки повсюду, умела бы Лали их ещё сразу считывать. И сама дуреет совсем от того, что впервые за год все-таки… сама заводится просто от даже от одной мысли о том, чтобы реально сексом заняться. Совершенно осознанно. И главное — именно с любимым мужем. Все сложилось так, как и должно было. Звонкий шлепок по заднице немного сбивает весь романтический пафос момента. Давид смеется — провокацию заценил, потому что повелся. Но за первым шлепком прилетает второй, и он поднимается еще выше, уже игнорируя несчастную спину, вжимаясь своей грудью в ее, чтобы поинтересоваться как ни в чем не бывало: — Значит, кого-то надо выебать так, чтобы никаких роялей в голове больше не возникало. И это уже даже не вопрос, а факт. Между прочим, он ни капли не преувеличивал, когда говорил, что в жизни не смог бы ни на кого посмотреть. Все время с развода прошло в вынужденном целибате, и Давид всецело ушел в работу и над своими шедеврами, и над BIMBO POLICE. И одному Дьяволу, блять, известно, как сложно работать с женщиной, когда ты знаешь, что скрывается у нее под одеждой. Когда знаешь, что эта розовая принцесска в сексе не очень-то любит разные нежности. И сейчас с ее задницы его руки поднимаются выше, цепляя молнию платья. — Слишком много одежды, — ворчит Давид, когда снова целует ее в шею. На ее коже расцветает первый темный засос, и он будет далеко не один. Потому что ему буквально орать хочется, что эта невероятная женщина снова его. — Знаешь, как сложно было все это время на тебя смотреть, а ты такая вся… одетая… Кажется, он сейчас сам сдуреет от того, что может коснуться ее оголенных лопаток, хотя платье пока и не снимает. — Обещаю, что в следующий раз, когда мы поедем кататься вдвоем на машине, я надену только белые кроссовки, — а Лали, заливисто смеясь, не может удержаться от цитирования легендарной «Розовой иномарки», после которой у нее появился бимбо-мерс. — И тебе придется вести очень аккуратно, чтобы ни один ГАИшник нас не остановил и не смотрел на твою жену… А ведь она любила гулять с глубокими вырезами или в полупрозрачных вещах. И каждый раз, когда какой-нибудь очередной курьер на велике засматривался, Давид подолгу бухтел, обещая обернуть свою женщину в паранджу. И ластится, ерзает на его паху, сама распаляясь все жарче. Лали так отвыкла от прикосновений до голой кожи, что мгновенно вся мурашками покрывается, когда тот самый звук расстегиваемой молнии разрезает тишину. И теперь забирается ладошками под футболку Давида, вновь ноготками по коже водит, особенно щекотливо и невесомо — по бокам. Лапина вообще до безумия тактильная, и потому последний год без подобной близости заставил изголодаться и теперь возбуждаться от самых невинных вещей. Но ей мало просто нежности. Гневить Давида Игоревича ревностью — ее небольшое, но сладкое хобби. Вот как когда она на свой канал Джеймса МакЭвоя постила и говорила, что он краш, а Деймур велся и триггерился, записывая голосовые сообщения прямо с ее аккаунта. Лали любила и шлепки эти его, и то, как он ее изводил ее в ответ… и ещё — потом извиняться за дурное поведение так, чтобы потом на всех своих подписчиков восхищенно делиться, что своему мужу сосет. Давиду даже приходилось их убеждать, что он не держит ее в заложниках, она говорит все это абсолютно добровольно. Потому… почему не набросил на вентилятор ещё немного? — А ты знаешь, что я на следующей неделе снова уеду на испытание?.. — продолжает ворковать Лали, спуская одну ладонь ниже, чтобы напористо провести ею по такой очевидной выпуклости в штанах. Но расстегивать отнюдь не спешит. — Вместе с Владом. Вдруг там в отеле тоже будет рояль?.. Вот это сейчас вышка была, блять. Провокация была очевидна, но от этого не менее приятно на нее вестись. И теперь минутной нежности места точно нет. Давид и вздохнуть ей не дает, терзая губы слишком жадными поцелуями, когда тянет платье вниз. Под ним — красивое кружево, естественно, розовое-розовое. Обычно Давиду нравилось. Он буквально готов был хоть все состояние выложить, когда они попадали в магазины с нижним бельем — особенно если Лали ненавязчиво звала посмотреть, как она мерит. И пусть весь этот игривый флер отношений быстро сошел на нет, Давид всегда выкладывался на все сто, одевая свою принцессу, и неважно, шла речь о новом платье или о какой-нибудь сексуальной комбинации. Но сейчас, когда ее платье болталось на уровне бедер, пышная грудь вздымается так близко, а сама она вся нежится, Давида хватает только на то, чтобы пригрозить: — Именем генерального секретаря ГСПД России я запрещаю носить при мне лифчики. Вот при Владе можно и паранджу надеть. А сейчас он просто ощутимо сжимает одну грудь рукой, чтобы ко второй приникнуть губами. Начинает от ключицы, медленно-медленно спускается ниже, спускает лямку с плеча, оттягивает чашку ниже… Чтобы потом, достаточно близко к соску, снова пустить в ход зубы. — К Владу она захотела, надо же, — наигранно ворчит Давид, в знак извинений проходясь по месту свежего укуса всей поверхностью языка. — Тебе напомнить, как он красиво стол сломал? А самое смешное, что по итогу немаленький счет пришлось выплачивать именно Давиду. — Можешь напомнить, — вырывается у нее вместе с неконтролируемо громким полустоном-полувизгом. — А лучше меня как-нибудь на столе разложи, а то взялся с мужиками… Вот хочу на кровати, на полу, лежа, стоя, на диване… Хорошо, когда вы с мужем оба — музыканты, а он ещё и такой провокационный. Можно общаться цитатами в любой непонятной ситуации. А синяк точно останется. Вероятно — прям смачный. Но лучшее сиська чернющая, но хотя бы остающаяся на месте. Лали, в конце концов, все устраивает. Потому иначе бы ей не приходило в голове сиять ещё большим количеством любимых строчек: — А если я ещё пошучу про рояль, то у меня будут отдельно ноги и пизда?. А конце концов, «1984» — гимн, показавший ей, полицейской по образованию, что так-то и в ней может жить та еще гибристофилка, да. Потому что своему личному маньяку она позволила бы разодрать себя абсолютно как угодно. И сейчас сама заставляет его чуть привстать, чтобы стащить домашнюю футболку, а затем позволить ему наконец щелкнуть застежкой лифчика. И все ради потрясающего маневра — наклоняется к нему максимально медленно, сначала открывая вид на оголенную грудь, а потом коснуться его кожей к коже — сама же губу нижнюю совершенно по-порнушному прикусывает от ощущения того, как прислоняется к нему уже затвердевшими сосками. И вот он — первый полноценный стон. Аж в глазах темнеет, хотя еще ничего такого и не случилось. — Давид… — совсем жалостливо тянет Лапина. — А друзья точно могут таким заниматься?.. — Да хуй его знает, — изрекает он в ответ почти что философски. — Я тут видел в тик-токе слухи, что GSPD и BIMBO POLICE женаты. Пиздят, наверное? И все это одновременно с тем, как обхватывает губами один из ее сосков. О да, как оказалось, великий и ужасный Давид ГСПД может быть повернут на сиськах. Но кто бы не был, когда рядом с ним Лали? — Желтая пресса, я отвечаю, — продолжает Давид уверенным тоном, когда выпускает его изо рта с самым пошлым причмокиванием. И тут же дует, заставляя Лали почти пищать от ощущения теплого дыхания на влажной коже. — Я с ними потом засужусь. В этот раз кричаще яркий след остается уже на ее ключице. Прекрасно зная о любви Лали к вырезам, Давид старательно оставлял самые яркие отметки там, где она из скрыть не сможет. Если, конечно, не наденет паранджу, но… в этот раз даже не хотелось. Пусть все пялятся. Пусть все знают, что она снова — его, в этот раз без всяких «но» в виде Влада. И тем более, что в этот раз Давид ее не отпустит. Он долго не уходит дальше ее груди. В ход идут и язык, и губы, и зубы, и руки — Лали стонет все громче и ерзает на нем все активнее, и от каждого шевеления на его паху бросает в жар. Но сейчас гораздо интереснее извести ее. Давид ведь, на самом деле, тоже тот еще провокатор, а Лали в своем мини сидит на нем так, что ее юбка идеально задралась. Рука Давида скользит по внутренней стороне ее бедра, останавливаясь лишь у белья. Конечно, он мог бы хоть сейчас сдвинуть кружево и коснуться ее полноценно, но в итоге лишь едва ощутимо касается клитора, легко-легко обводя его в круг. И все для того, чтобы одновременно с этим прикусить кожу на шее, чуть выше засоса, и поинтересоваться: — Лучше скажи… С кем лучше — с ним или со мной? А вот это уже очевидная провокация. Лали уже основательно так дрожит, инстинктивно пытается прижаться к его руке ближе, но пока старается держать разум хотя бы пару процентов включенным, и потому намеренно с ответом медлит, словно вопроса и не услышала. Только с губ все снова и снова срываются томные «ох» — именно такие часто звучат в большинстве ее песен. И только потом, капризно надув губы, наигранно упрекает: — Ты так много разговариваешь… Как будто это не она — главная пиздаболка в постели, способная выдать невероятный перл посреди, например, минета. Но вся правда в том, что… Влад так-то был ее первым мужчиной. И между ними много что было, это верно. Но это было настолько давно… Что за полтора года брака осталось где-то невероятно далеко, фактически растворилось в памяти. Лали совершенно искренне полноценно помнила только секс с Давидом — даже самый первый, когда напилась просто вусмерть и первая к нему полезла, долго восхищаясь тем, что он не купил презервативы. Не рассчитывал. Но сейчас Давид, прекрасно понимая ее ход, кажется, готовится и руку убрать… И потому Лапина его за предплечье ловит неожиданно крепко. Возвращает на место, сама к своему белью прижимает и вновь вздрагивает — хочет, чтобы он почувствовал, как много влаги останется на пальцах. — Чтоб ты знал, — внезапно серьезно шепчет она. — В последний раз, в Стахеева, ничего… важного он не трогал. Конечно, сам факт зажиманий и поцелуев — это уже много, но… И вот именно сейчас на Лали прям вина наваливается. Потому она вдруг ему на плечи давит, заставляя лечь обратно на подушки с розовыми наволочками. И продолжает прям внимательно в глаза смотреть, никак не увиливая: — С тобой, Давид. С тобой лучше. Потому что тебя я люблю, — а все прочее сейчас кажется лишь временным помешательством или бесовоской оморочкой. — А ещё ты меня знаешь. Вот правда — и чувственно ей с ним всегда было хорошо, и физически — потому что за столь длительный период Деймур выучил каждое ее слабое место, каждую особенно чувствительную точку, знал, как ей нравится больше всего. И всегда учитывал. Вот только… Механизм у нее внутри уже запустился. Только осознала в полной мере, что Давид испытал, когда их с Череватым в белом зале застукал. Сама-то страшно просто ревнивая. Одна администраторша так поглядывала на него, прям глазки строила, когда они с дня рождения Коли уходили… Если б Давид заметил и в ответ взглянул, она бы его съела. И потому теперь Лали перехватывает инициативу, как бы между ног не текло и не горело. Берется за резинку этих его чертовых домашних спортивок, чтобы стащить их сразу вместе с боксерами. Теперь у нее преимущество — на ней-то вещи ещё остались. И сама же в легкий ступор впадает на мгновение. Хуев, блять, год не видела. А тут свой, родной. А вот в этом процессе Лали была особенно нежна всегда — никаких резких движений. Сначала член рукой ладонью обхватывает, ласково-ласково, дурея и от этого, блять, стояка. Какая же она восторженная… И лишь потом самым кончиком языка головки касается. Играет, подразнивая, по кругу обводит и вдруг выдает: — А ты не против, если я завтра всем в кружочке похвастаюсь?.. И с самым невинным видом, глазками оленьими хлопая и даже не разрывая зрительного контакта, губами обхватывает, тут же втягивая щеки. — Череватому перешлешь? — И как бы Давид не старался сейчас, с прежнего невозмутимого тона он сбивается. С губ срывается тихий стон, но тихий только пока, потому что в постели Давид — тоже тот еще пиздун. Семейное, получается. — Если не перешлешь, я отправлю… И все равно, даже сейчас, в этот исключительно пошляцкий момент, любовно убирает ей волосы от лица, чтобы не мешались. И, сука, взгляд отвести не может. Она так старается вся, а его просто разъебывало от мысли, что сейчас самая невероятная женщина во всем белом свете ему сосет. Да еще и как сосет… — Это я что, должен… блядуну твоему спасибо сказать? — ничуть не меньше самой Лали не может заткнуться он. Вот уж точно нашли друг друга. — Раз научил мою жену таким безобразиям… Но с ним она все равно научилась гораздо больше. И сейчас, когда Лали опускается особенно глубоко на его член, Давид больше благодарит даже самого себя. На мгновение ее затылок накрывает, удерживая так на буквально на пару секунд, но отпускает быстро, слишком ласково шепча: — Да куда торопишься… Куда ж мой хуй от тебя денется теперь… Не зря он в свое время на канале дропал пост о том, что его единственный ред-флаг в женщинах — это если они не Лали BIMBO POLICE. Умолял не подходить к нему никаких других женщин, потому что иначе он завизжит и убежит. Вот и сейчас… — Ты моя лучшая подружка, Лалечка, — все продолжает Давид, но звучит пиздец как сбивчиво, потому что у него просто заплетался язык. — Круто, что поженимся опять, нормальный мем… И обратно к себе тянет, потому что дальше уже просто не терпелось. — Нет, ну если прям лучшая… — довольничает она, точечно зацеловывая его лицо. И не может удержаться от того, чтобы лизнуть его щеку. Просто так. — То я даже разрешу кончить куда захочешь… Лучшим друзьям полагается. И ластится вновь — реально всего бы сожрала. За руку берет, костяшки пальцев целует абсолютно невинно, чтобы в следующее мгновение так же абсолютно развратно засунуть ее в свое белье. Натекла уже так, что ткань пропиталась насквозь — причем и юбки скомканного платья. И сейчас, когда его пальцы погружаются во всю эту влагу… Да, Лали стонет особенно громко. Почти хнычет, извивается вся, скулит аж, жмется к нему и жмется, трется сама уже. И зрелище это блядское на миллион. Но вся фишка в том, что и сама она на грани. Вот немного еще он себе позволит, буквально клитора набухшего коснется, и она… просто все. Потому не выдерживает — вдвоем они совсем спешно избавляют ее от остатков одежды, чтобы теперь Лали могла оседлать его бедра полноценно, давая в себя войти. Насаживается медленно-медленно, заново давая себе привыкнуть после долгого перерыва, заново фактически и растягиваясь и… просто это чувство наполненности смакуя. Учитывая его пострадавшую спину, Лали Давида не мучает — двигается сама. Правда издевается в другом — делает это так медленно и плавно, что в глазах у самой темнеет. По коже бегут мурашки, и она, глядя четко ему в глаза, вновь берет его руку, но на этот раз, чтобы положить себе на грудь и сжать. Дуреет, блять. Вот прям как он сам подписывает ее фотки в купальниках на веревочках в своем телеграм-канале. — Мой любимый друг, продюсер, кумир… — так и выстанывает на всю возможную громкость поочередно все звания. А потом… — Быстрей! Еще! Давай! Вот прям как тогда в студии при записи легендарнейшего из треков. — Давид ГСПД дуреет с этой прикормки, — не может не ляпнуть он, даже не догадываясь, что Лали в этот момент подумала о том же самом. Так ведь всегда и было. Думали об одном и том же. Заканчивали предложения друг за другом. Идеально угадывали все желания друг друга буквально с самого начала и с самого первого дня словно знали друг друга всю жизнь. Они, сука, были идеальной парой, и Давида теперь особенно ведет от мысли, что понимает это не только он. Совсем бездействовать Давид не может. И он движется ей навстречу, не сбиваясь с этого неспешного темпа, но при этом стараясь войти как можно глубже. И все нацеловать не может. Везде, куда только может — губы, шея, ключицы, грудь. Последней сегодня было особенное внимание, и набирающие черноту следы от укусов он зацеловывает особенно старательно и мягко. Извиняется почти. В этом и была вся фишка. Лали не любила особо нежные прелюдии. Давида тоже частенько несло на абсолютную пошлятину, но когда она уходила, наступало время нежности и особенной чувственности. Потому что сейчас он ее разрешением воспользуется. Ебучее воздержание сказывается — Давид готов был поклясться, что уже обкончался бы на этапе, если бы ему просто сказали, что он снова сможет увидеть голую Лали. Темп невольно ускоряется, становится более сбивчивым, а Деймур выдыхает в ее искусанные губы: — Я так тебя, блять, люблю, Лаль, ты даже представить не можешь, как, я в жизни никого так не любил… И это становится катализатором. Получается как в ебучих мелодрамах, которые они смотрели вдвоем. Едва не срывая голосок особенно громким стоном, Лали сжимается вокруг его члена, дрожит вся крупной дрожью, и Давид в ту же секунду изливается внутрь нее, повторяя все те же бессвязные признания в любви прямо ей в губы. Но когда пелена удовольствия спадает, выходить он не спешит. Выплеснул недотраханность и тоску по жене, получается. А теперь можно покрыть ее лицо самыми нежными поцелуями, интересуясь: — Помнишь, про что мы говорили? Речь, конечно же, шла про детей. Не то что бы Давид хотел их прямо здесь и сейчас, но готовым к отцовству себя чувствовал последние лет пять точно. Но всегда повторял — это выбор только Лали. И сейчас, все так же нежничая, продолжает: — Я могу в аптеку хоть прямо сейчас ливнуть. — Подожди, — а она, тоже совсем разомлевшая и разнеженная, но с ещё сбитым дыханием, бешено долбящим сердцем и приятно ноющими мышцами так у него на груди и обмякает. — Я успею завтра сама заскочить. Не хочу, чтобы ты куда-то уходил. Вообще никогда. И вот она так отчетливо это понимает. Дура полная была. Когда в день свадьбы о другом мечтала. Когда треки о расставании писала. Когда развод попросила. Давид тогда был максимально спокоен, да. Ради нее. Потому что ее желания и чувства всегда вперед себя ставил. Как и вот недавно, когда предложил отдалиться, чтобы она могла быть счастлива с другим. Буквально собирался одиноким на всю жизнь остаться. Идиотка. И… собственно, как всегда. Стоит Лали поддаться эмоциям, они распирает чересчур сильно, просто с невероятным объемом. Казалось бы — ты, наконец траханная-перетраханная, лежишь голая на груди у любви всей своей жизни, а вдруг… ревешь белугой. Она вновь ерзает, устраиваясь удобнее, чтобы уткнуть носом ему в щеку и залепетать все про то же: — И я тебя люблю, Давид. Вот пиздец люблю, просто обожаю. Я хочу, чтобы, когда лет через пятьдесят умрем в один день, из нашего праха сделали алмаз. Даже если нас с тобой сдадут в ломбард, мы всегда будем вместе, и даже когда планета кокнется, будем вдвоем в космосе чиллить… — Чтобы всегда вместе даже на атомном уровне быть? — тихо смеется Давид, гладя ее по волосам и совершенно влюбленно целуя в макушку. — Мне нравится. Представь, какой алмаз большой будет… А в этот момент в другой комнате их обожаемый сыночка-корзиночка просто сходил с ума. Новенькая пачка сигарет опустела буквально за последний час. Руки у него ходили ходуном пуще прежнего, и Серафим метался по комнате, как ебучая истеричка, не находя себе места. В голове была настоящая каша — он несколько раз порывался все же набрать Виолу, хотел призвать Морриган, желал орать и рычать, а еще немного мечтал упасть на кухонный нож, которым сам не так давно резал мясо. В ушах все еще стояли громкие стоны Лали. Нет, они заслужили. Они больше всех заслужили свое счастье. Но разве сам Серафим… разве он не заслужил? Чтобы его, сука, любили. Именно про романтику, да. Принимали со всеми заебами, с бедами с башкой и дарили хотя бы немного своего тепла. Чтобы ждали, скучали, чтобы просто… любили. Он, сука, так много просил, получается? Из всех способов сделать себе больно Серафим выбирает относительно мирный. Акустика в квартире пиздецовая, но родителям сейчас точно не до него, и он со всей дури бьет по стене. Костяшки кровят и саднят, а Серафим просто оседает на пол, прислонившись к ней спиной. Ноют и все дырки в животе, но он не чувствует. Не замечает, как долбится затылком об стену в какой-то ебнутой надежде пробить себе голову. До нервного срыва оставался еще шаг. *** И этот самый шаг ждал его в готическом зале. Начиналось утро довольно мирно — не считая того, что Лали, едва раздуплившись, ныла Давиду, что у нее болят синяки на сиськах. Однако, стоило ему предложить ей все ту же мазь от синяков и ушибов, она тут же отказалась. Просто хотелось поканючить. Более того — Лапина перерыла половину шкафа, но нашла настоящий раритет. Их с мужем парные футболки — у нее с надписью «Русский Андеграунд», а у него, соответственно, — «Я Ебал Русский Андеграунд». Вот только новый повод поныть тоже нашелся — в этой футболке не было видно всего великолепия, оставленного Давидом на ее теле. Пришлось хвататься на ножницы и нитки, чтобы сделать из футболки майку. Деймур, смеясь, традиционно запостил, как она воюет с иголкой, так и подписав: «это моя жена с утра разбирает на атомы свою футболку, потому что у нее недостаточно большое декольте». Фанаты в комментариях подняли вой мгновенно. Вот все те, что следили за их общими проектами и браком последние три года и искренне рыдали, узнав о разводе. Их взбаламутили еще недавние кружки от Серафима, но то были лишь теории… а теперь никто не выкупал — рофлит Давид или нет. И тогда Лали и решила добить. Она ведь не шутила, когда ему кружок для подписчиков обещала — реально взяла и записала невероятно восторженное: «Прикиньте, ребята! Меня так распирает, это просто невозможно, я даже не представляла, что когда-нибудь буду так радоваться родненькому хую! Я снова могу ему сосать! Вот прям ночью ваще кайф был!». И, разумеется, в конце она перевела камеру на Давида, чтобы вопросов, о ком идет речь, точно не возникало. Именно за этим их и застал Серафим. Умудрился же зашкериться так, чтобы даже и не показать ни разу разбитых костяшек… Отвозил их с Лали в готический зал, разумеется, Давид — она не могла упустить возможности показать всем и каждому их легендарные парные футболки. Даже жаль, что Деймур не участвует с ними проекте… Хотя и делился, между прочим, что в детстве, когда его в деревне ущипнул за ногу гусь, из-за его крика в соседнем селе умерла лошадь. Вот такой вот мастер порч и проклятий. Приезжает все семейство даже вовремя — Лали намеренно просит Давида проводить их прямо до гримерки. И даже ради приличия не стала замазывать ни один из засосов — носила с гордостью. Вот прям когда они летали в Париж, и она попросила мужа накрасить губы своей красной помадой и зацеловать ей всю грудь, чтобы сделать красивую фотку на фоне Эйфелевой башни. И на них вполне ожидаемо пялятся все. Коллеги, администраторы, гримеры… Коля оператор как родных встречает — кажется, в новой олимпийке даже спал. И вновь в общем составе пока не хватает только Виолы. Александр Шепс ожидаемо триггерится на вырез Лали, но тут же кривится, когда видит все эти синюшные разводы и следы от зубов. — Зай, спасибо, что подвез, — а она с самого праздника во вкус на байты вошла, потому и говорила демонстративно громко, когда к Деймуру жмется, в линию челюсти целуя. — Я буду скучать на испытании. Очень-очень-очень. Зато смогу прошедшую ночь вспоминать… А ты-ы? Ты будешь обо мне думать? — Я всегда про тебя думаю, — заявляет Давид, уже по традиции целуя ее в висок. — Особенно про голую. Ты думала, почему ты так часто икаешь? И только после этого уже в губы целует, не забыв в упор посмотреть на Влада. Кажется, профилактические пиздюля действительно пошли ему на пользу, потому что в присутствии Давида он на Лали даже и не смотрит. И на мгновение Деймур поворачивается к Серафиму, ожидая, что он, как и обычно, стукнет ему кулаком в знак солидарности за удачно проведенный акт слива бывшего… Серафим, словно их не видит, проходит мимо. Забирается на подоконник и, как будто реально выпал из реальности, просто зажигает сигарету и затягивается. Вообще-то, курить в гримерке нельзя было, и ему об этом явно собирался напомнить Александр, но Давид немедленно перебивает: — Не трожь. Не пиздит же никого и ладно. Тем более, он даже открыл окно. Но он приближающуюся катастрофу тоже чувствует. Тут и экстрасенсом быть не надо было, к коим он себя в некотором роде причислял, да. Серафим на подоконнике продолжает курить, подозрительно воздерживаясь от комментариев, а Давид мрачнеет. И потому снова привлекает к себе Лали. Голову на ее плече устраивает, мимолетно мажет губами по шее и обещает: — Все будет хорошо. Пригляжу за корзиночкой, не переживай. Хотя черт знает, как все пройдет, если сыночка настолько ходячая катастрофа. Давид же впервые оставался с ребенком наедине. — А ты разъеби всех, поняла? Особенно вот этих вот всяких. — Такой тонкий намек на Левина, естественно. — А то накажу. — А как накажешь? — не может не поинтересоваться Лали совершенно открыто. — А если я хочу?.. Но, разумеется, она тоже переживает за Серафима — и именно поэтому отъезд на испытание сейчас ощущается прям особенно неуместным. Она Давиду доверяет — более чем, блин, потому что только рядом с ним за всю жизнь Лапина смогла почувствовать себя в максимальной безопасности, побыть слабой и отпустить контроль. Но вот Серафим… Ему в таком состоянии, несмотря на все светлые чувства, она не доверяет. И, как окажется, не зря. Но вскоре их начинают загонять в готический зал — разве что оператор Коля успевает сфотографироваться с Лали и Давидом и выложить на свой канал, кормя фанатов неожиданным контентом, лишь подтверждающим — GSPD и BIMBO POLICE снова вместе. «Я ебал русский андеграунд», блять. Виола же появляется лишь перед самым стартом съемок. Неизменно вся в черном. Закрытое винтажное платье застегнуто на все пуговицы под самое горло. Но сегодня она даже не накрашена, как обычно — ни тебе бордовых губ, ни острых стрелок. Сдалась. Она проходит мимо Лали и Серафима, даже и не глядя в их сторону. Держит прямую осанку, как манекен какой-то. Точно кукла. Или закоченевший труп. Так и занимает свое место между Викторией и Владом, глядя исключительно перед собой абсолютно стеклянными глазами. Да. Она Кайнова ещё любит. Но эта история тоже про непонимание, да? Он ее не понимает, не видит ее мотивов. А Виола просто старается избавить его от той боли, что была бы в разы хуже, если бы Морриган продолжила наступление. Рано или поздно кто-нибудь из них умер бы по-настоящему. Эта история ее перемолола в кровавую кашу из хрящей и осколков костей. Даффи покидает Россию, даже не выпустив новый альбом — на всех площадках он официально появится только с ближайшую пятницу. Тогда же, когда назначена премьера «Воронов» Серафима и «Оттепели» Давида и Лали. Иронично. Хорошо лишь, что не успела тур организовать. Возвращать билеты фанатам было бы обидно. Марат кажется особенно бодрым, когда цепляется взглядом за Лапину — вернее, за ее очевидную космическую пятнистость буквально… везде. Шея, грудь, ключицы. А она невозмутима, что пиздец. Ведущему большим усилий стоит оторвать взгляд от глубокого выреза и поприветствовать экстрасенсов, сразу переходя к оценкам от телезрителей. И как же удачно начинают с Даффи… она как раз ждёт возможности скорее уйти. — Виола, готовы узнать свой балл от… — Нет, — она отвечает совершенно мертвецки. Безжизненно, сипло, но твердо. — Я сегодня здесь только для того, чтобы сообщить, что… покидаю проект. Башаров открывает рот, но Виола качает головой: — Я не изменю решение. Я уезжаю из страны, билет уже куплен. По ряду экстрасенсов прокатывается тревожный гул. Виктория возмущается, говоря про слабость — она замечает, что не считает таковой Даффи, и по классике говорит про то, что хотела бы соревноваться с сильными соперниками. Ангелина всплескивает руками, призывая одуматься, Александр деланно теряет дар речи. Слова находятся только у Олега, и он выносит однозначный вердикт: — Это все из-за тебя. Он не называет имен прямо, но все взгляды безошибочно обращаются к Серафиму. Серафиму, что пугающе молчит. Кулаки сжимает так, что только подсохшие ранки на костяшках лопаются, а взгляд-то при этом мертвый совершенно. Но молчит. До катастрофы осталось всего-ничего. — Виолка, да стоит оно того? — спрашивает Влад так мягко, как только может. Даже сам не ожидал, что так сможет. — Давай тебе Череватый баллов отсыплет, сколько получится, будешь гордая ходить, с баллами от самого Череватого-то, разъебем тут еще всех… — Да какие баллы? — вскидывается на него праведник Олег. — Это все из-за него. Взрыв. Голову как будто сдавливает тисками. Кажется, что она сейчас взорвется от давления, а мозги разлетятся и останутся в большей мере на торжествующем ебле Олега. Сердце до боли бьется об каркас ребер, его бросает в жар, но тут же — в мертвецкий холод, от чего на лбу выступает болезненная испарина. Горло спирает. Он сначала просто сипит что-то, но изо рта никак не вырывается ни звука, пока Кайнов не шагает вперед, останавливаясь перед Виолой. К нему наперерез спешит Олег, как будто бы опасаясь, что Серафим сейчас Виолу просто ударит, но он отталкивает именно Шепса. И смотрит в ее глаза, некогда родные, голубые, которые всегда считал самыми прекрасными в мире именно тогда, когда они такие, а теперь… Он не ощущал ничего. Просто ничего, кроме абсолютной ненависти и какой-то маниакальной, почти звериной боли. Ему больно, блять. Так, что не получается даже разговаривать, так, что теряется контроль. Он нихуя не осознает — ни Влада, который просит успокоиться, ни Лали, которая пытается его оттащить. Может быть, он правда Даффи способен был ударить именно сейчас. Серафим в жизни никого не любил так, как ее. А теперь — никого не ненавидел столь же сильно. Эта ненависть такая всеобъемлющая, абсолютная, и Кайнов не понимает, как с ней справиться. Как ему теперь быть? Как себя вести? Сука, он просто кто, блять? И последними словами, которые он говорит Виоле, становится такое ядовитое: — Да пошла ты нахуй, блять. Серафим буквально вылетает из готзала, едва не снося тяжелую дверь с петель. Ошалелый Башаров хлопает глазами, не зная, какую эмоцию юзануть, Олег бросается к Виоле, как будто бы ей нужна была его поддержка, а Серафим просто сбегает. Голова раскалывается, он рычит, матерится, проклинает всех и вся… Но особенно сильно — Виолу. За то, что выбрала не его, а себя. Она же от Олега отмахивается, чтобы тоже уйти. На этот раз навсегда. А Лали за Серафимом бежит — впервые за долгое время магию применяет. Спасибо, блять, что хоть энергией напиталась, ага. Сейчас даже не приходится никого и ничего призывать — сам Хаос ведет ее, потому что, очевидно, внутри Кайнова сейчас только он и есть. Находится он на улице. Во дворике за Стахеева есть закуток, куда и выходят окна самого готического зала — выглядит натурально, как подворотня для пизделовок. Серафим выбежал прям в чертовой майке в конце января, Лали — за ним в тонкой на скорую руку кастомизированной футболке, по сути тоже ставшей майкой, и мини-юбке. Аж зубы стучать начинают мгновенно, но она все равно нагоняет его, чтобы обхватить со спины, смыкая руки в районе солнечного сплетения. Прижимается щекой к плечу Кайнова, ощущая, как его бьет крупная дрожь, и щебечет: — Пошла она нахуй, Сим. Правда. Все обязательно ещё будет хорошо, я тебе клянусь, вместе всех разъебем, вот точно… И во всех этих переживаниях Лали даже не понимает, что… забыла сделать что-то важное. — Лаль… — заторможенно шепчет Серафим. То, что рядом кто-то есть, доходит через пару минут. То, что это именно Лали — и того дольше. Но именно ее присутствие помогает выйти из этого коматоза. — Лаль, замерзнешь же… В обычное время он бы сообразил, что надо пихнуть ее обратно в здание. Хотя бы обнять в ответ. Но сейчас Серафим, как будто тогда все-таки затылок пробил себе и мозги все вытекли, не может вспомнить, как руками шевелить, что нужно сделать с Лали, чтобы согреть. Так и стоит, хлопая глазами, пока к ним летит Давид, матерясь от самых ворот. Успел увидеть. Внутри зреет что-то нехорошее. Серафим часто пиздел про дно, пустоту и смерть, но ни разу ему не было настолько нехорошо. Что-то гнилое, бездонно-черное, оно скоро разорвется внутри, заполоняя весь его мясной каркас гнилью, которую уже не выведешь никак. Ему страшно. — Вы ебанулись, блять, мать вашу вдвоем, что ли! — рычит Давид, чудом не навернувшись на остатках льда, на бегу стягивая с себя куртку, чтобы укутать в нее Лали. Он прижимает ее к себе, напрочь забыв о том, что сам, вообще-то, тоже в футболке… И потом замечает, как колотит Серафима. Давид ведь успел увидеть, как от особняка отъезжает такси, но не придал этому значения. Но сейчас картинка складывается. И он тянет к себе и бедового сыночку-корзиночку, всех укутывая в отцовские объятия, хотя у самого уже зуб на зуб не попадал. С другой стороны здания носились администраторы, ища Лали, а они тут устроили семейные обнимашки. — Всех победим, — заверяет Давид обоих, целуя Лали в макушку. — Всех выебем, все пиздато будет… Он готов поклясться, что Серафим его даже не слышит. И потому треплет Лали по спине, разогревая ее, замерзшую. И когда она поднимает на него глаза, в ответном взгляде пытается передать мысль о том, что она может уезжать спокойно на испытание. Сам, правда, не особо в это верит. Кое-как приходится взять себя в руки — администраторша-таки Лали находит. Причем та самая пизда, что строила Давида глазки на дне рождения Коли, и сейчас она делает то же самое, абсолютно забивая на то, что он обнимает свою замерзшую женщину. — Я ему сосала, — бурчит Лапина этой самой стерве, заставляя ту тут же скривиться. А готический зал приходится вернуться — только делает это Лали уже одна. Прощается с Деймуром у дверей, целует, как в последний раз, просит и Серафима держаться хотя бы до ее приезда и не буянить. Мальчики уезжают домой, чтобы привезти последнего в чувство, а Лапина вместе с остальными экстрасенсами выслушивают оценки уже двоих, а не троих коллег — только Влада и Виктории. К счастью, Череватый к ней не подходит. Только странно смотрит, видимо, подмечая все же обновленный цвет волос. От той Лали, что любила Влада, не осталось ничего. Мир схлопнулся, и теперь она — снова принцесса-блондиночка Давида. Уезжает Лали с тяжестью на сердце. Потому что физически ее тело будет в сраном Владикавказе, но душа останется дома. С ее мальчиками. И как, спрашивается, работать?.. *** Левин вполне ожидаемо игнорировал ее существование весь путь, а вот старший Шепс доебался — делал вид, что не смотрит в тот самый вырез на следы бурной ночи, когда она сидела в расстегнутой куртке, и даже подарил… сережки с собой. Умудрился припизднуть при включенных камерах, что, должно быть, то ли бывший муж, то ли нынешний, то ли друг с явными привилегиями вряд ли будет рад. Лали только соглашается, про себя думая, что серьги эти выкинет еще до возвращения в Москву. А дальше начинается цирк. Подавший признаки жизни Максим предлагает остановиться в ебучих горах, где ощущает себя максимально комфортно, пока Александр носится электровеником и верещит, что они все умрут, если задержатся хоть ещё на одно мгновение. Лали похуй. Она звонила Давиду ещё после прилета, едва только самолет сел, но решила воспользоваться случаем, пока товарищу зэку приспичило подышать свежим горным воздухом из-за сломанного автобуса. Лапина отходит как можно дальше от съемочной группы, чтобы никак не мешали, ибо связь и без того барахлит, но и тут не удается нормально пообщаться с мужем — Давид на другом конце аж уссывается, когда Санек на всю горную долину совсем не преисполненно вопит во все горло: «Ла-а-а-али-и-и!». Деймур предлагает случайно забыть Шепса там насовсем, а Лапина подмечает, что из-за его оров так-то и лавина ебнуть может, и будут они очередной тайной типа перевала Дятлова. К счастью, уехать все же получается — автобус наконец заводят, и пусть Саня уверен, что они с Максимом его толкали вручную и ждали только Лали (на самом деле Левин курил, а Шепс только бегал и плакал), которую, по его мнению, едва не сожрали горные духи, заодно отнимая несколько лет жизни, остаток пути по гостиницы прошел весьма мирно. Ночной звонок. Утренний звонок. Лали бед голоса Давида — буквально никак. И наконец наступает момент испытания. Андрей Кислицин встречает Лали весьма тепло — в принципе, это тот самый ведущий, что никогда не скрывал своего фаворитизма, пусть с Лапиной они и почти не пересекались. Ее привозят на кладбище, залитое солнцем, но даже без первых ритуалов, едва ведьма Хаоса берет в руки черный конверт, ей становится очевидно — человек мертв и похоронен не здесь. Связь с местом совершенно иного рода. В Осетии сейчас, несмотря на близость гор, в разы теплее, чем в Москве — Лали даже сменила свой белый полушубок на гоночную куртку Давида. Однако, свою майку с «Русским Андеграундом» оставила. Пусть будет. Так она чувствует с Деймуром больше связи и оттого — меньше тревог. Она достает три черных свечи, быстро сплетая их в одну толстую — в ее мировоззрении этот цвет означал именно мрак бездны, из которой родилось все живое. И которой родился сам Порядок. И куда вновь все канет, когда эра Порядка подойдет к концу. Сосредоточиться сложно невероятно, но, к счастью, Хаос не требовал глубокой концентрации — ей нужно настроиться лишь именно на одну волну с хаотичным разбросом разных энергий. Просто остановиться с зажженной свечой. Буквально на минуту, не больше. Расслабиться, дать себе почувствовать, как все в мире зыбко. Законы, правила, догмы — все это иллюзия, которую Лали отпустила вместе с прошлой жизнью. Магия Хаоса — это искусство создавать реальность из фрагментов. Берешь все, что работает. Отбрасываешь все, что мертво и бесполезно. Необходимо не следовать путям, а протаптывать их. Любые символы, слова и жесты — лишь инструменты, а силу Лали черпает из самой себя. Это Хаос, с которым она танцует. Прям как на их с Давидом бешеных рейвах. Хаос живой. Он видит все. Но приходит лишь к тем, кто зовёт. — Хаос, если ты слышишь — покажи себя. Пусть знак придет. Пусть случай станет судьбой, — бормочет Лапина себе под нос, с после свечу не задувает — позволяет ей гореть, истекая крупными каплями черного воска прямо на пожухшую желтую траву, что недавно показалась из-под снега. Теперь остается смотреть на мир — Лали призвала Око Хаоса. Любое совпадение, звук, лицо — все может быть ответом. И тогда начинается. Ее тянет ближе к каким-то каменным развалинам. Лали беспокойно кружит на месте, невольно притаптывая траву своими дорогущими кроссовками от Баленсиага именно в том месте, где обнаружили труп погибшего Артура. Ровно так, как на ней мог лежать человек. Мать погибшего ветеринара льет слезы, ведущий пытается ее успокоить, а подруга и сестра только следят за странной ведьмой. И тогда… начинается. Лапина ловит каждую легкую вибрацию в воздухе, так четко считывая любые знаки — вдали начинают лаять собаки, и в голове всплывают образы. Лали начинает делиться вслух. Молодой парень, любил животных, они были буквально смыслом его жизни. И дальше информация сама нанизывается на ниточку — ведь Артур не так уж свою жизнь любил. Проблемы в семье, непонимание матерью из-за его нетрадиционной ориентации — на это так очевидно указывали внезапно появившиеся очертания радуги на небе, хотя не было ни намека на осадки. Лали мысленно шутит, что странно, что Россия ещё не запретила радуге появляться на своей территории и не обвинила к экстремизме. Давид вот, например, говорил, когда она плакала из-за санкций на кукол, что вся политическая еботня почему-то направлена против одного человека — его жены. И почему ей вдруг посреди испытания, связанного со смертью, вспомнился он? Самый родной человек. Тревожность растет в геометрической прогрессии. Лапина рвется закончить испытание как можно скорее, чтобы позвонить мужу. Но надо сначала доработать. Да, всех тех хлестких фактов, что приходят ей в голову, Лали не озвучивает — например, что мать со своими крокодильими слезами вызвала «Битву», чтобы обелиться, словно не они с остальной семьей доводили Артура. А подружка, пришедшая с ними, в жизни с ним даже не общалась практически. Лали мягкая. И говорить старается тоже обтекаемо. Упоминает сильное эмоциональное выгорание, в том числе и по работе, и вскоре становится ясно — она говорит о суициде. А потом… отойдя на достаточное расстояние, видит в другой стороне среди каких-то ржавых болтов и зарослей… инсулиновый шприц. Новый прострел. Новое осознание: Ведьма хватается за голову, морщится, массирует виски. Что ей пытается сказать сам Хаос? Вспышка. Лали пересказывает весь последний день Артура. Как ему было плохо душевно, каким одиноким он себя чувствовал. Почти как Серафим. Что несчастный молодой ветеринар сильно напился. Вот прям очень. В голове даже вертятся какие-то цифры, а когда Лапина их называет, выясняется, что это — промили в крови. Было темно. Ночь. Артур ушел именно сюда, на это кладбище, захватив рабочие принадлежности — препараты для эвтаназии животных и капельницу. Умирал он в страшном бреду. Галлюцинации сводили с ума, инъекция мешалась с алкоголем. Результат — передозировка. Лали не может понять, почему ей настолько нехорошо. Наблюдатели явно не очень довольны — они не желают принимать версию суицида, но ей плевать. Едва Андрей ее отпускает, она бежит набрать мужу. И… оказывается, пока все хорошо. Серафим почти все время спал, Давид был на переживательном, но, в целом, все было хорошо. Надолго ли?.. *** Держался Серафим ровно до момента, пока не ушла Лали. А потом буквально повис на Давиде, бормоча что-то совершенно бессвязное. Это просто был, блять, вой — у Деймура так собака скулила в деревне. Вот как раз в тот день, когда лошадь в соседнем селе померла от его крика. Пока Давид грузил его в машину, Серафим все не затихал; люди оглядывались на них с немым вопросом в глазах, а у Давида все настойчивее была мысль его снова пиздануть, но побоялся, что когда в себя придет, будет еще хуже. Вот тогда-то Деймур впервые за свою жизнь по-настоящему зассал. Не по-пацански, конечно, но когда на заднем сидении его тачки подвывал совершенно убитый Серафим, тут бы забздел любой. Пока они едут от Стахеева, собирая по дороге все возможные пробки, Давид успевает заказать с аптеки ворох каких-то успокоительных — самых безобидных травок-муравок, потому что что-то более серьезное давать Серафиму он ссался, да и не привезли бы ничего рецептурного. И на мгновение в голове мелькает шальная мысль о том, что он что-то забыл. Но мысль эта быстро тонет в потоке тревог, потому что Серафим затихает. Давид все пялится на него в зеркало — лежит на заднем сидении, свернувшись в клубок, спиной к нему, и черт знает, какие мысли в этой больной голове роются. Однако знание того, что Лали его убьет, если что-нибудь случится, да и сам Давид себя не простит, если сейчас не разрулит ситуацию. Поэтому всю дорогу он травит какие-то чисто пацанские анекдоты, предъявляет Серафиму за то, что на своей последней фотосессии, которую использовали как промо к «Воронам», он, сидя на кортах, пятки оторвал. Давид ожидал, что он хотя бы огрызнется, скажет про то, что на своем районе может себе позволить… А Серафим молчит. И это страшно. Дома он сгружает его в гостиной, и в этот момент как раз звонит курьер. И без того заведенный Давид бесится от самой трели телефона, а когда ебанный зумер объявляет, что он не может найти их ебучую «Карамель», Деймур буквально кроет его, на чем свет стоит. Серафим все еще молчит. По итогу Давид, тщательно прочитав все инструкции, опаивает его сразу парочкой чудо-травок, и Кайнов как будто бы даже засыпает. Давид бродит вокруг него коршуном, но Серафим глаз не открывает, и это немного усыпляет его бдительность. Деймур даже успевает поговорить с Лали, отчитавшись, что у них все хорошо — разве что расчехлил свою сладенькую, по заветам любимой жены, электронку. Нервы-то не к хуям уже. Считай, пробная версия отцовства. Лали звонит им еще раз почти вечером, и Серафим даже загадочно хмыкает, когда Деймур рядом с ним уссывается с трагичного Шепсовского «Лали-и-и-и-и!», потом ночью, перед сном, потом с самого утра. Короче, постоянно. К тому моменту Давид окончательно убеждается, что все хорошо, потому что на его предложение позавтракать Серафим так витиевато шлет его нахуй, что аж на душе легчает. Впервые за последние сутки он даже встает с дивана, с которого Давид так и не смог его утащить. От помощи отказывается, но долго торчит в ванной со включенной водой. И Давид ведется, блять. Оказывается, его так легко наебать. Весь пиздец случается вечером. В очередной раз Давид разговаривает с Лали, и, чтобы не смущать Серафима их очередными нежностями, уходит подальше от его комнаты на кухню. Его ошибкой было именно оставить Кайнова одного. Ведь в это время… Серафим сдался. Он вползает в спальню Давида и Лали почти беззвучно. Даже ногу подволакивает несильно. Тихо-тихо Кайнов прикрывает за собой дверь и оглядывается. Все вокруг такое чистенькое, светленькое, розовенькое… И Серафим здесь — чистый хаос. Роется он в вещах Давида, зная, что Лали к такому бы в жизни не притронулась. Выдирает ящики из тумбочек, переворачивает одежду, все нервно поглядывает на дверь, со своими трясущимися руками и совершенно дикими глазами. И вот и оно. Заветные ампулы. У Серафима трясутся губы. Он же, блять, не сыкло какое-то. Он так смело посылал Виолу нахуй, даже пару дней ухитрился спокойно жить. Но потом — как по накатанной. Блядское выступление, где она орала об одиночестве. Ебущиеся Давид и Лали — как она стонала на весь дом, блять, как в любви клялась, как облизала всего. Уход Даффи с проекта стал финальной точкой. Серафим орал о том, как ему на нее насрать. Но на деле это не отменяло того, что он ее любил. И Виола это знала. Серафим уверен, она прекрасно понимала, что он не сможет. Что он слишком слабый для того, чтобы ждать, когда наступит это ебучее «хорошо», которое все обещали. Она знала, что так будет… И все равно не оставила ему даже надежды. Забрала ее всю с собой в свою богом забытую Ирландию. Будет жить там, припеваючи, в друиды уйдет, и Морриган ее больше не потревожит, потому что без хуя Серафима Виола ей не нужна вовсе. А ему? Как ему жить, блять, одному? Серафим все это время мечтал о такой… мелочи. Просто лежать на ее коленях и чтобы она гладила его по волосам. Все. Ему этого было достаточно для абсолютного счастья. Он просто-напросто хотел, чтобы его любили, что по молодости приводило к беспорядочным траханьям по разным городам и бессмысленным свиданкам. Ему нужна была… его женщина. Чтобы вот прямо его, чтобы отдавалась вся, чтобы любила без остатка. Нездоровщина? Да похуй. Серафиму такое и нужно было, потому что он в своей любви тонул и хотел быть таким же абсолютом для кого-то. Но Виола его обманула, и жизнь вдруг разом потеряла смысл. И сейчас, смотря на ровные ряды ампул, Серафиму кажется, что так правильно. Лали будет долго плакать, но Давид поможет ей справиться. Им без него будет лучше. Может быть, когда пиздюков нарожают, одного даже Серафимом назовут. В память. Давид врывается именно в последнюю секунду. Как почувствовал. Серафим как раз набрал полный шприц. На полу валялись разломанные ампулы, а у него подушечки пальцев стерты мелкой стеклянной крошкой. В инсулиновом шприце еще и воздух, но это последнее, что ебет Серафима сейчас. — Серафим, блять! — вскидывается Давид. Глупо было поверить, что новоиспеченный наркоман, находящийся в последней стадии отчаяния, сдастся так просто. В пространстве спальни Давид мог бы его зажать. Но Серафим оказывается неожиданно юрким — он успевает проскочить под его рукой и вылететь в коридор, а оттуда — в более просторную гостиную. Давид несется следом. Серафим переворачивает ему под ноги стол, любимую вазу Лали, какие-то еще безделушки, но Деймур даже не чувствует, что скачет по осколкам. Его единственная цель — не дать Серафиму тех пары секунд, чтобы вогнать полный шприц фентанила себе в вену. Смертельная, блять, доза. — Только, блять, попробуй! — рычит Давид, а у самого сердце в ушах стучит, оглушая. Серафим останавливается только у окна. Слишком лихо для человека с постоянным тремором открывает его и добивает: — Либо колюсь, либо сигаю, блять! Орет-то как, блять. И он сиганет. Давид не сомневается, что Серафим заставит его объяснять Лали, откуда под их окнами его мозги. У самого голова, несмотря на стресс, работает. Он замедляется, чтобы не спугнуть их персонального звереныша. И только потом осознает, блять. Его же еще и ломает, блять. К нервному срыву у них добавилась еще и ломка. — Серый, выдохни, блять, — умоляет Давид. — Одна баба не стоит того, чтобы из-за нее с жизнью кончать. А этот смеется в ответ. Аж расходится на истеричный, булькающий смех, когда, опасно прислоняя шприц к вене, интересуется: — А ты бы без Лали жил, блять?! Давид бы жил. Он знал, что нужен Лали даже не в статусе мужа. Он бы не оставил ее с этой болью. Но Виола продемонстрировала однозначно — Серафим ей не нужен. — Я не хочу, блять! Я не хочу, я не могу, я не сплю, не жру, я нихуя без нее не вижу, я не хочу, блять, я ненавижу, но сука, я хочу, чтобы сдохла, а при этом обнять, я не смогу, я не смогу, я не смогу, я, сука, не смогу!!! У Серафима аж голос срывается. Но этот поток истерики дает возможность Давиду сорваться вперед. Он резко тянет Кайнова на себя, заставляя уйти от окна, и пытается сделать что-то вроде полицейского захвата, который демонстрировала любимая жена тогда. Но беда лишь в том, что Лали учили это делать профессионально. Давид дрался стихийно, и потому Серафим хуячит его ногой в живот. Деймур терпит. Они сцепляются в какой-то орущий клубок — Кайнов желает сдохнуть уже ему и снова страшно воет, когда Давид раз за разом оттаскивает его руку со шприцом. — Пусти! Пусти, сука, дай мне, блять, сдохнуть, я не хочу, я не буду!!! Какого чуда стоило Давиду вырвать у него шприц. Что-то странно хрустнуло — то ли запястье Серафима, то ли какой-то из пальцев, но Деймур стремительно подрывается с блядским фентанилом в руках. Кайнов по-звериному бросается ему в ноги, планируя сбить, но Давид уворачивается, парируя: — Живи, блять, назло всем! Не стоит она того! — Стоит! — дурниной ревет Серафим. Плачет снова. — Стоит, стоит, она всего мира стоит, только я ее не достоин… В тенях комнаты незримой смеется Морриган. Теперь Давиду приходилось отбиваться. Серафим не отступал — бросался, кидался, кусался, блять, даже, все подставиться пытался так, чтобы хоть по чистой случайности на иглу насадиться. И Давид ведь мог выбросить шприц в окно — но Серафим бы полетел следом. Мог бы вылить содержимое в раковину, но Кайнов успел бы его нагнать. Мог бы, блять, просто вылить все на новенький розовый пушистый ковер Лали, но паранойя подсказывает — Серафим и с пола слижет капли, чтобы попало хоть что-то. А потом отпиздит Давида, вырубит его и закинется полной дозой. И тогда… Весь режим берсерка останавливается, как по щелчку, когда Серафим видит, как Давид втыкает тонкую иглу в руку и мощно опускает поршень. Смертельная доза фентанила в мгновение ока попадает в вену. — Давид… — шепчет Серафим слабо-слабо. Запыхавшийся, с разбитым носом, окровавленным лицом и свежей кровью на бинтах, он теряется, так ярко осознавая ситуацию. Проходит всего минута. Шестьдесят секунд до того, как Давид опасно пошатывается. Он хватается за сердце, и Серафим сам перестает дышать, когда слышит, как Деймур задушенно хрипит. Он падает на пол, лицом вперед, но тормозит себя рукой за мгновение до столкновения, чтобы прохрипеть легендарное: — Соли, спайсы и спиды… Мне ваще все… до пизды… И падает. С грохотом таким. Серафиму приходит на ум глупое сравнение — как мешок с картошкой. Первое правило наркоманских тусовок — если видишь кого-нибудь с признаками передоза, до последнего откачиваешь сам. Никаких скорых, блять. Со скорой приезжают менты — сядете все, а передознутому поебать будет — он же уже сдох. Внутри нет злости, которая давала ему сил. Серафим сам не понимает, как безвольно падает рядом с Давидом, который хрипит все более шумно, все болезненнее. Его выгибает в каком-то полубессознательном состоянии, он дерет грудную клетку в попытках добыть кислорода, а Серафим так жалко лепечет: — Я сейчас, Давид… Я сейчас, блять… Он поднимается — и снова падает. Блядская нога не слушается, под бинтами — кровища, и Серафим только чудом заставляет себя встать опять. Его путь лежит обратно в спальню. Прямо по битым осколкам, через перевернутый столик. Давид же, сука, умный. Он не мог… не предусмотреть этого. Среди фентаниловых ампул действительно обнаруживаются другие. Серафим даже пытается вчитаться в название, но буквы плывут перед глазами и устраивают скачки. Он уверен только, что это — контра. Отламывает стеклянную крышечку, а у самого даже иголка ходуном ходит по ампуле, когда Серафим пытается набрать лекарство. Металл скрежечет по стеклу — Кайнов безвольно умоляет Давида еще немного потерпеть. А Морриган все смеется. Когда Серафим возвращается в гостиную, Давид хрипит так… тихо. Кайнов не может понять, в сознании он все-таки или нет, потому что веки-то открываются, то закрываются снова, зрачки сузились, но глаза безостановочно скачут туда-сюда. И все-таки, Серафим извиняется, когда слишком грубо вгоняет иглу ему в сгиб локтя. Не ебет, сколько надо, но выпускает в вену всю ампулу. Когда достает иглу, на коже выступает кровь. Давид звучит так тихо. Серафим позволяет себе закричать. Он не помнит, как нашел телефон. Даже не ебет, чей, как вообще его разблокировал. Тормошит Давида за плечи, просит о чем-то, но Давид не отвечает. И отключившийся мозг Серафима не понимает — почему он, блять, молчит?.. Но он звонит. Понимает, кому. Гудки идут, а Давид кажется таким холодным-холодным. Серафим отползает от него на коленях, вжимается спиной в стену и не знает, от чего его колотит больше — от ужаса, нервного срыва или ломки. Гудки недолгие. Но когда они прекращаются, с уст Серафима срывается вой. Он воет, блять, в голосину, бездумно пытаясь зажать себе рот кулаком, грызет его, а изо рта вырывается бессвязное: — Лаль, Лаль… Лаль… Он себе шприц хуйнул… весь… Лаль, он такой холодный, Лаль, я не знаю, что мне делать, я не, я… *** В это время она была на ебучем консилиуме. С Левиным вышло неожиданное временное перемирие — как выяснилось, их видения полностью сошлись, и теперь вынужденно пришлось объединится в одну команду против истерящего Шепса. Консилиум уже подходил к концу, когда у Лали и зазвонил телефон. Несмотря на то, что Давид убеждал ее, что все хорошо, что все живы, а следовательно — справятся, предчувствие было прям… дурное. Поэтому Лапиной было абсолютно плевать на включенные камеры — едва в кармане курки мужа ебашит его новый трек «Спаси и потуси», она хватается за айфон. Вот только… звонит не Давид. Серафим. Лали даже «алло» сказать не успевает, блять. Не сразу соображает, что именно он ей, истерически подвывая, пытается сказать. Только сердце долбит страшно, а сама она переливается всеми цветами радуги — то бледнеет, то краснеет, то аж зеленеет. Приходится несколько раз сбивчиво переспросить, но когда Кайнов наконец адекватно выговаривает… Шприц. Полный. Давид, сука, холодный. Ей кажется, что она сейчас упадет в обморок — ее опасно ведет, но, на удивление, спасением становится самый спокойный и собранный человек из всех — Левин. Если бы за плечи не удержал, так бы и упала. А телефон все равно уронила. Лали кажется, что она просто напрочь онемела, потому что, пока она ищет ебучий розовый айфон в выжженной траве, в голове звучит поток самого грязного и агрессивного мата, но ей не удается вымолвить ни слова. Давид, блять. Ее Давид. Она же обоих просто расхуярит. Будет ногами ебашить, как завещал любимый муж — лишь бы выжил и в порядке был. — Спокойно, спокойно, — первым гаджет вновь находит Максим. Подбирает с земли, вкладывая в дрожащие руки коллеги. — Дыши ты, блять. — Я… уезжаю… — наконец удается ей совсем жалко просипеть. — Прям… сейчас… Наблюдатели в ахуе, Кислицин — в двойном. Первым догоняет Коля. Вырубает свою камеру, командует и остальным операторам, что были у него в неоспоримом подчинении. Подлетает к Лали, ничего не спрашивает, только вновь устоять помогает, заверяя, что сейчас же лично ее отвезет. Сразу в аэропорт — вещи в ее номере соберут и привезут в Москву администраторы чуть позже. Сука. Какого хуя бывшая полицейская такая беспомощная?! Оказывается, Серафим уже отключился за те мгновения, длящиеся ебаную вечность, что телефон валялся в траве. Нужно перезвонить, но сначала — решить проблему. Лали учили держать себя в руках и действовать оперативно даже в самой критической ситуации. Она сразу понимает, что скорая — срань полная, потому что они едут еле-еле и даже не войдут в квартиру, пока не прибудут менты. Решение находит себя само. У Лали включены уведомления абсолютно на все каналы, что всегда страшно Давида из себя выводило. Он — тревожник, когда дело касается телефонов, а ещё спит крайне плохо, в отличие от ядерного сна жены. Однажды она, проснувшись с утра, обнаружила ночной разгромный пост на его канале, где он говорил, как сильно ее любит, но ее телефон просто скоро расхуярит за постоянные «дзынь-дзынь-дзынь». И слава великому Хаосу, что с тех пор ничего не изменилось. Потому что именно в момент, когда Лапина собирается набрать этого ебаната, что прозвала сыном, на верху экрана всплывает окошко. Канал Angel Energy. Алена Михеева участвовала с ней в одном «Реванше». Бронзовая финалистка двадцать первого сезона, она, на самом деле, была знакома всей гоп-компании не только по «Битве». Фриковатая блондиночка, с которой они вечно обсуждали всякие бимбо-штучки и кукол своими слащавыми голосками. Певичка, что когда-то фитовалась с Серафимом. На все руки мастер, блять. Потому что Алена — торчунья та ещё. А ещё — так называемая электрическая ведьма. После наиглупейшего несчастного случая она умудрилась не сдохнуть, а просто стать маленькой ходячей электростанцией. Дефибриллятором, по сути?.. И главным знатоком наркоты, передозировок и самых ебнутых притонов. Око Хаоса гарантировало знаки во всем в течение суток после произнесения заговора. И это — явно один из них. Теперь Лали считывает правильно. Потому что Алена прям сейчас пишет, что тусуется в каком-то клубешнике на Белорусской. В Москве. Обычно из Питера Михеева выезжала редко, а тут так удачно решила надраться у соседнего вокзала от Савеловского, рядом с котором и находится их легендарная «Карамель». Лали не уверена, что у нее остался номер телефона, но переписка в телеграме — точно. И пока несется вместе с Колей, на ходу выкупающим последние билеты ближайшего рейса Владикавказ-Москва, к машине, звонит Алене прямо через мессенджер. Регистрация заканчивается через полчаса. Любимый оператор заверяет, что они успеют. Дальше — три с хвостиком часа в небе, путь от сраного Домодедово до дома… ещё где-то час. И самое хуевое в этом всем то, что Лали… буквально отправляется в неизвестность. *** Алена, кстати, умная, кто бы что о ней ни думал. Блондинка с розовым мелинированием длиной до самой жопы, худющая до костей, вся в татухах — от гигантской сколопендры с детским еблом на всю левую руку и пунктира из сердечек на шее до все того же сердца на щеке и розовых звезд на правой стороне лба. Альтушка для скуфа, ага. Но не тупая, блять. Звонку Евлалии она искренне обрадовалась — сама думала связаться, когда случайно оказалась в столице, потому что бухая буквально вчера согласилась запрыгнуть в Сапсан под предлогом нового приключения. Но по телефону Лапина оказалась неожиданно мрачной и… буквально умоляющей. Но хоть кратко смогла обрисовать ситуацию — передозировка фентанилом. И адрес скинула. Михеева любит иногда немного поиграть в этакую Супергерл. Не все же конченной быть. Новые друзья, имен которых Алена даже не запомнила, того факта, что она просто съебнула из бара, даже не замечают. Такси она не вызывает — тупо подсаживается к первому сальному армянину, обещающему подвезти такую красавицу. Потому что инстинкт самосохранения у нее не просто отбит — он давно растворился во всей той синтетике, что вечно гонялась по венам. И с собой у нее тоже есть все, что нужно. Ведь кто идет в бар без укола метадона, верно? Михеева искренне пыталась слезть с опиоидов, но не могла справиться сама. Никак. Метадоном заменяют героин при лечении от зависимости. Правда, даже его она добыла закладкой, а не в клинике какой… И самое смешное, что она и не уточнила, кто и как там передознулся. Решила, что, возможно, помощь требуется самой Лали, чтобы поразительно — вообще-то та никогда не торчала. Не пробовала даже. Сама говорила об этом. И самое хуевое, что, когда Алена уже в дверь долбит, Лапина ей не отвечает. Нигде. — Э-э-эй?.. — Михеева решает наконец подать голос. — Кто-нить живой-то остался?.. И все ворчит себе под нос, что свой кровный метадон везла в лифчике, а ей даже не открывают… Серафим в это время жестко давал ебу. Второе правило всех наркоманских тусовок — не открывать двери, как бы смачно их не выносили, добровольно. Пусть хоть что с той стороны пиздят, кем угодно представляются — просто не открывай двери. У Серафима они все еще кровью из носа отпечатаны на подкорках, и он сжимается пуще прежнего, пока дверь от кого-то больно инициативного аж ходуном ходит. А Давид такой… мертвый. Он не дышит последнюю минуту — Серафим считал. Прямо сам. Ожидалось, что счет должен был помочь успокоиться, но его накрывает заново, когда ногой, той, здоровой, которая еще чувствует, он случайно задевает Давида. А Деймур ледяной. И в одном месте кажется мягким, как желе, а во втором наоборот — почти дубовым. И Серафим опять все к стене жмется, едва ли на нее не залезая, и только оттуда шепчет мольбу: — Давид, блять… Ты же не… Это я должен был… Дави-и-ид… Но он молчит. Грудная клетка не вздымается, а в какой-то момент кажется, что у него слишком сильно расслабляются все мышцы. Серафим тупо смотрит на свои руки. Сам не понимает, как начинает с них почти кожу сдирать, расчесывая. Как будто это могло избавить его от осознания того, что он только что касался трупа. Давид же не умер, да? Нет, он не умер, он не мог… Сейчас Деймур встанет, поржет над тем, что довел его до истерики, скажет, что это был поучительный пранк, что он воскрес, потому что он экстрасенс… Да, Давид просто не может умереть. Вот сейчас, сейчас он заржет над Серафимом, бухтеть еще будет, что у того все руки выкручивает в суставах, а правая как-то странно онемела… А потом их вместе отхуярит ногами Лали, и все будет хорошо, сука, ему сейчас так хочется поверить в то самое «хорошо»… А в дверь все стучат. Уже пару дней как — так кажется Серафиму. На деле — прошла еще одна минута. Давид мертв уже две. Мозг умирает через пять-шесть, да? Серафиму исчезнуть хочется, но в моменте, когда он по-детски хочет зажать уши руками, спрятаться просто, сквозь морок сознания прорывается голосок. Его обладательнице приходится почти визжать, и она обижается, что ее дернули с тусовки, чтобы в итоге продинамить. А потом вдруг говорит имя. Алена. Алена-Алена-Алена. Он же ее знает. А откуда он ее знает?.. Серафим понять не может. Но она так верещит, что хочется по ебалу дать. Хотя, может быть, если она так же заверещит на ухо Давиду, он наконец перестанет прикидываться и встанет… Пока поднимается Серафим и доходит до двери, проходит еще минута. Он путается в замке, крутит не в ту сторону, и кажется, что сил совсем нет, но он его едва не выламывает. Только потом открывает. И таким диким взглядом смотрит на это чудо в перьях, что любого бы жуть пробрала, а она в итоге сияет вся. — Это ж… ты… — растерянно выдыхает Серафим, с трудом узнавая в этом хрипе свой голос. Вообще-то Михеева его только по татухам на лице узнает. В последний раз, когда они виделись, он был попухлее, с проколотой бровью и осветленными выжженными волосами. Даже ногти в чёрный красил. А сейчас… Подтянутый весь такой, кудряшки натурального цвета отрастил. На мгновение Алена вообще забывает, куда, нахуя и как приехала. Вся фишка в том, что Серафим был последним мужчиной ее более-менее нормальной жизни. Ну, так-то факт, что конченной Михеева была всегда. Пела всякие маргинальные поп-панк песенки, но не имела ни одной татуировки. Это был двадцатый год. Тогда все казалось таким легким, она бухала и торчала, ловя радужные глюки. В Питер переехала всего год как, петь начала, в тусовку местную попала… И едва Серафима, даже вот того всратого, увидела, интуитивно решила — вот у этого мужика big dick energy. Даже подошла с вопросом в лоб без приветствия: «можно я тебе отсосу?». Привело все к целому весьма всратому фиту на его альбоме. А потом просто пути как-то сами разошлись. Серафим, вон, красавчиком стал, на серьезные песни всякие перешел… А Алена пережила ебаную мясорубку, превратила себя в самое милое чудовище и ушла в лютый хорроркор. Нет, о том, что он общается с Давидом и Лали, Михеева знала. У нее на канале видела мельком, но в подробности не вдавалась. Но эта встреча сейчас… А драгоценное время-то капает и капает. — Ща попиздим, Симочка, — привычно слащаво тянет она. — Но пока я не отлетела от твоей неземной ебабельности, напомни, кто у вас тут лилпипнулся-то?.. — Да он не лилпипнулся… — вяленько возражает Серафим. — Нет, ты че, он не мог лилпипнуться, не, он ща встанет… И с такой совершенно растерянной улыбкой вцепляется в Алену, затаскивая в квартиру и закрывая все двери. Мозг осознанно отказывался отрицать очевидное. Защитная реакция, наверное. И картина перед Аленой предстает действительно восхитительная. Вся квартира разгромленная. В гостиной — истинно январский холод, а посреди нее лежит Давид. Давид, грудная клетка которого все еще не вздымалась. Из-за холода он казался особенно бледным, но на коже еще горели царапины, которые он сам себе и оставил в безнадежной попытке добыть хоть сколько-нибудь кислорода. Начинается четвертая минута. — Он же живой, — все упрямо повторяет Серафим. — Нет, он опять меня наебывает… Совсем ебнулся, да? Алена так-то девочка оперативная. Ебнутая наглухо, но в некоторых ситуациях на удивление спокойная, как тот питон, которого она в свое время, когда торчали вместе, Федосу подарила. Вот и сейчас… Ее ничего так-то и не удивляет особо, в шок не повергает. Опыт, блять, есть. Ну, воскрешения из мертвых. Первый передоз при ней что ли? Единственным случаем, когда даже мощный разряд тока бы не помог, были… мозги ебучие прямо на стене… Ну там хочешь или нет, человеку явная пизда. А тут… — Пф-ф, — фыркает Михеева. — Сейчас твоя супер девочка все решит, Сим, не боись ваще. Давида она тоже не сразу признает — если в Серафиме прежние черты ещё угадывались, то в выросшем и возмужавшем Деймуре вообще нет. Но тусовки в свое время, конечно, были отменные. И в память о каждой вынюханной через одну трубочку дорожке чистой синтетики Алена, оперативно прямо на пол скинув с себя пушистую розовую шубку, присаживается рядом с Давидом на колени. Трупов она никогда не боялась — половину детства провела в интернате около кладбища, постоянно в окошко на похороны и глядя. А ещё… тот самый случай… После него передоз — вообще не страшно. Электрическая магия — проявление одной из трех разрушительных стихий. В свое время Аленка способности получила тупо, что пиздец, зато теперь была на короткой ноге со всеми возможными громовержцами из мифологий на любой вкус. Любила сравнивать себя со Шторм из Людей Икс, хотя на деле именно погодой не управляла — больше напоминала Электро, одного из противников Человека-Паука. Прикольно параллель ложится, учитывая, что буквально здесь, в гостиной, рядом с целым шкафом Барби и прочих кукол (Алена люто респектнула), ютятся три полки с разными приколюхами со Спайдерменом. В сущности, работа Михеевой — управление электронами. И сейчас, с невероятной невозмутимостью укладывая труп поровнее, она просто прикладывает ладони к его груди. По-хорошему бы с него свитшот содрать, но Серафим все продолжает бормотать что-то про четыре минуты, заставляя догадаться — время смерти. Клиническая. Хуйня вопрос. Было бы больше шести — уже не помогла бы. Алена очень чутко чувствует любые импульсы. И да — сердце не бьется. Ну, Лали предупреждала про фентанил. У бро дала ебу дыхалка. — Нид фо спид андеграунд, нид фо спид андеграунд… — напевает она свой любимый трек Давида, и не догадываясь, насколько попадает в точку — именно его процитировал тот прямо перед отключкой. Работает активированный Евлалией Хаос. А делает это Михеева потому, что по музыкальному биту ей легче всего отсчитывать ритм между ударами током. Ладони электризуются, между тоненькими пальчиками искрит и немного печет, генерируя высоковольтный импульс, вызывающий полное сокращение миокарда. Это — не медицинский прибор, не мутация, а именно магия, потому, не считая тихоно треска искорок, других звуков не слышно. Ни вспышек, ничего такого. Алена направляет электроны сразу в застывшее сердце, заставляя его вновь забиться. Приходится повторить несколько раз. Но по итогу… — Успели! — аж пищит от счастья Алена, когда Давид резко распахивает глаза и со страшным хрипом втягивает легкими наэлектризованный воздух. Первое, что он видит после возвращения с того света — старую знакомую, что стала выглядеть гораздо более вызывающе, но при этом все равно по-детски хлопает в ладоши. И вот теперь она обращает внимание на ампулу на полу. Берет ее в руки. — О, налоксон, — читает она, решая все так же невозмутимо похвалить обоих отшибленных: — Заебатая контра опиоидов. Если б не эта штукенция, я бы уже не помогла, даже если бы до поджаристой корочки пропекла. Ощущение, как будто заново родился — это что-то непередаваемое, блять. Сначала Давид запоздало вспоминает, кто он. Потом — что вообще произошло. Исколотую руку печет, что пиздец, жжет и грудную клетку. Не как ожог, а просто… ну, как когда с горячим соприкоснулся. И картина маслом — Деймур сидит, расчесывая грудь в кровь, пока зрению возвращается способность фокусироваться на одной точке, даже не догадываясь, что под свитшотом в это время скрывается абсолютно лысая кожа. И сначала этой точкой становится Серафим. Серафим, который… курил свой ебучий вонючий винстон. И каким образом зажечь смог? — Воскрес, — еле слышно выдавливает Кайнов совершенно заплетающимся языком. Давид не вдупляет. Последнее, что он помнил — ощущение легкости в голове, которая в моменте закружилась. Грудную клетку тогда пекло гораздо сильнее, и горло как будто сузилось до состояния трубочки, через которую даже самый маленький поток воздуха не проходил. И сердце колошматило так, как будто он опять безостановочно энергетиками закидывался, как в бытность свою таксистом. А потом опа — глаза открыл, лежа на полу уже. Рядом — совершенно потерянный, пришибленный Серафим и… — О, — выдавливает из себя Деймур. Кажется, будто он ни капли воды не пил всю последнюю неделю, и язык — распухшая во рту мышца. Звучит он как блядский аутист, конечно. — Алена. Он ее даже узнает. У Давида вообще хорошая память на лица, несмотря на его моментами абсолютную антисоциальность. Алена исхудала, забила себе лицо, то ли отрастила, то ли нарастила волосы, но Давид все равно узнает гиперактивную пиздюшку, которая торчала наравне с ними, здоровыми мужиками старше нее. Вроде Лалькина ровесница же?.. — Трусики, — прыскает от смеха Давид, даже поднимаясь. Конечно же, его заносит, но он все равно этот квест выдерживает стоически. Когда Деймур выпрямляется, становится понятно, что он — чертов одуванчик. Волосы шапкой вокруг головы встали. — Ты это… Давид сейчас не способен думать, откуда тут вообще взялась Алена. Более того, память услужливо выкидывает из головы момент того, как он вогнал себе в руку шприц. Вместо этого Деймур фокусируется на Серафиме и озвучивает: — Он это… на фентаниле… Ломает люто… И голова-то такая тяжелая, что ощущение, что он сейчас только и сможет, что лечь и проспать целый день точно. И откуда у Давида ощущение, что он видел… свет какой-то?.. — Пизде-е-ец, — многозначительно тянет Алена, деланно языком цокая. — Вы тут ебнулись совсем? Я была уверена, что одна торчать осталась. И из старой компашки, и ищ участников «Битвы». Забавно, как все они в целое месиво превратились. Днем экстрасенсы, ночью андеграундные музыканты. — Ща я решу, — продолжает Михеева, аж до писка радуясь этому ощущению, что буквально приехала и всех спасла. Слишком часто она чувствует себя разъебанным ничтожеством, а тут вон — героиня. — Что бы вы без меня делали, мальчики, а?.. И совершенно никого не стесняется, когда, как фокусница, легким движением достает из торчащего из-под тонкой кружевной кофточки лифчика целехонький блистер беленьких кругляшков. Едва грудью не светит, но ей вообще нормально. — Ме-та-дон, — по слогам объясняет она. — Лучшая контра опиодов, когда слезаешь. Если, конечно, и на него не сядешь. Кухня где? Так уж и быть, пока дохлики такие, горничной поработаю. Но в итоге, по натуре своей гиперактивная и дерганная, Алена даже не смотрит, куда указывает Давид — поется сама. На деле — порхает по квартире прям, как бабочка какая-то. Продолжает тоненьким голоском мычать себе под нос старенькие наркотреки Давида, качая дурной головешкой в бит, который никто не слышит, и спокойненько здоровенным мясным тесаком делит одну таблетку пополам. Себе-то взяла полную из возможных дозировок — сорок миллиграмм, но знает, что при первом приеме так хуярить нельзя. Задумчиво хмыкает и, чисто на всякий случай, делит вообще не четвертинки. Одну даст для начала Серафиму, остальные три четверти хуйнет сама. Набирает полный стакан воды и, все так же касаясь, возвращается в гостиную к наглухо обалдевшим Деймуру и Кайнову. Последнему протягивает свой подарочек вместе со стаканом. Ждёт, пока запьет — даже стакан пальчиком поддевает, чтобы до конца допил. А потом так, будто и не проебались из жизней друг друга на пять лет, вероломно к нему на колени усаживается. Светится аж вся. Накручивает кудряшку Серафима на указательный палец, сообщая: — Ща подожди буквально чутка, четко возьмет, оке? — а речь звучит так искаженно, словно Михеева жвачку жует, хотя никакой жвачки и нет. И потом обращается уже к Давиду, весело болтая ножками: — Император рейва, ты хоть понял, что помер? Аж на пять минут. Ну как у Фары: «ровно пять минут назад»… Но я в ахуе, Лалька-то твоя в курсе, что торчишь опять? Живя в своем непонятном мирке, Алена даже так и не узнала, что эти двое разводились. — Че? — переспрашивает Давид. И такой эффект забавный получается — Алена говорит, губы ее шевелятся, а звук доносится несколько мгновений спустя. — Ален… тебя торкнуло люто? По ней же видно, что торчит еще. Но Давида почти что умиляет то, что она заявилась с метадоном. Предусмотрительная, надо же. Интересно, с мефа на опиаты переключилась, что ли? Или просто «все свое ношу с собой, а желательно в сиськах»? Лали тоже так часто делала, и Давид иногда уссывался, что из своего лифака она что угодно достать может, скатерть-самобранка родная… Лали. — Блять! — У него даже голос взлетает до каких-то невообразимых высот. Ведомый чисто инстинктами, Давид от Алены отодвигается как можно дальше, а потом на спинку дивана откидывается, пряча лицо в ладонях: — Она же меня во второй раз убьет… И вот тут случается момент просветления. Воспоминания накатывают потоком — и как Серафима отхуярил, и как шприц у него отбирал, и главное отобрал же. Как не придумал ничего лучше, чем во имя спасения сыночки любимого влить дозу себе. И ведь в этот момент Давид даже не подумал о том, что реально может откинуться. У него в голове колошматило только одно желание — не дать Серафиму убиться любыми способами. Доспасался, отец года? — Ебать жмыхнуло. — Сам же Кайнов и прерывает воцарившуюся тишину, во время которой Давид преисполнялся мыслью, что свет, который как будто выжегся на обратной стороне глаз — это свет в конце тоннеля, до которого он почти дошел, а Алена флексила под ей одной известный биток. — А в этом чет есть… Его развозит, и еще как. Нервяк в совокупности с метадоном, который, по сути, тоже наркотик — это ударная смесь. А еще… Серафим, оказывается, так соскучился по человеческому теплу. Не такому, как с Давидом или Лали, а вот прямо… женскому. И сейчас он бездумно совершенно утыкается носом куда-то ей в сгиб шеи и даже не фыркает от запаха каких-то невероятно сладких духов. Только крепче обнимает, привлекая к себе максимально близко. И прям… хорошо. Даже не ощущает, как она своими костлявыми локтями упирается в дырки в пузе. Просто, блять, хорошо. Вот так вот. В моменте. И Давид потеплел, и вообще… хорошо все. Ломка потихоньку отступала. — И я не торчу! — заверяет сам Деймур особенно настойчиво. И во всем этом звучит очевидное: «Так Лали и скажи». — Это этот торчит, его ножом пырнули, а потом еще четыре дырки сделали, и нога отнялась… Мысль о собственной клинической смерти он пока еще не особо осознал. Только подумал отстраненно, что никому даже не сказал, где спрятал сюрприз для Лали. Вышло бы пиздец как обидно. — А ноге прям плохо, — продолжает вываливать всю подноготную Давид. — Не отдави. — Ой! — аж взвизгивает Алена, но, понятливая, с больной ноги слезает быстро. Умещается на диване рядом, но только для того, чтобы абсолютно по-хозяйски задрать майку Кайнова. Так-то посчитала, что уже голым его видела, а память у нее хорошая, однако… Сильнее пяти дырок ее впечатляет тот факт, что Серафим… больше не мягкий. Тогда же реально пухленький такой был, а сейчас… Алена тычет пальчиком в здоровое участки кожи подальше от злосчастных разошедшихся швов и восторженно пищит: — Сим, это пиздец! Ты же как мармеладный мишка! Ну типа знаешь, они такие желатиново-мягенькие, а если в мороженое хуйнуть, то твердеют. Тогда аж колыхался, пока ебались, а ща я палец сломаю походу… И тыкает ещё более напористо. Слушала-то она обоих вполуха. Потому что у нее было такое прям люто залипательное мышление — приходит вайбовая мысль, например, песня какая-то, и все — гиперфикс на ближайшие полчаса. И если на кухне Алена выплясывала под треки Давида, то сейчас ассоциативный ряд заставил зафлексить под Фараона и Бульвар Депо. И вдруг… Пока текст трека в голове перебирает, вновь подрывается, словно то осознание, что ей только что пришло, как минимум, способно предотвратить Третью Мировую. Ее бы мысли да Путину, Зеленскому и Трампу в головы. — Ровно пять минут назад, — напевает Михеева, смотря на Давида. — Ты был там… — и невозмутимо тычет пальцем уже в потолок, очевидно, подразумевая Рай небесный. Но и это ещё не всё… сразу после она вновь смотрит на дырки в животе Серафима и в самом рандомном порядке выборе строчек выдает: — Там же ещё про пять отверстий было… И вновь обращение к Деймуру: — А ещё по Лали с классной попкой! Блин, класс, Глебыч и Артемка гении, предсказали, как Давид ГСПД, женатый на бимбо-Лальке, на пять минут откинется, а Серафима Мукку прохуярят на страх любому трипофобу… Но она фобиями почти не страдает. Дырок точно не боится. Поэтому обвивает своими бледными ручками-палочками его плечо, а ноги длиннющие закидывает на его здоровую правую, специально не трогая левую, как Деймур и предупреждал. — Медвежонок, ты как ухитрился-то так?.. Ей так его по-человечески жалко, сидит такой объебанный, кудрявенький и очаровательный, что она его готова поцеловать. Как мама в детстве целебный чмок делала. Ну, у нормальных людей, кого в интернат у кладбища не сдавали. И черт знает, как ей это удалось, но Серафим лыбится. Вот прямо во весь рот. И смотрит на нее при этом такими глазами восхищенными, что если взглянуть на него сейчас, в жизни не подумаешь, что какое-то время назад этот же человек словил натуральный нервный срыв и бился в истерике, угрожая либо сброситься с седьмого этажа, либо закинуться смертельной дозой фентанила, и иных исходов в принципе не рассматривал. А сейчас — по коленке Алену гладит, совершенно спокойно сообщая: — Меня бывшая ножом пырнула. В нее вселялась воронья шлендра, которую только я устраиваю в качестве трахаря, и ей не понравилось, что у нас типа романтика. Поэтому короче да. И он вполне осознанно употребляет это «типа», потому что вот сейчас все то, о чем они разговаривали с Виолой, кажется просто квинтэссенцией пиздежа. Конечно же, с ее стороны именно, потому что Серафим отказывается понимать, как можно было пиздеть про любовь, а потом укатить в свою Ирландию. Но сейчас это воспринимается так… ровно. Пять минут назад ему казалось, что от сердца отодрали три четвертых, оставляя ему только маленьких кусочек. Вот как та таблетка, которую Алена в него пихнула. А сейчас кажется, что ебучая мышца нарастает снова, начиная биться заново. Так-то Серафим ебанутый, это официально. Но ему в этом «медвежонок» искренности видится больше, чем в любом «я люблю тебя» от Виолы. И пусть это опять окажется favourite person, пусть это черно-белое пограничное мышление, пусть эта любая хуйня, которую только могут вспомнить мозгоправы… Вот сейчас ему, блять, хорошо. Разве он не заслужил? Просто хотя бы раз отпустить ситуацию. — В итоге нам даже ни разу не получилось потрахаться, — продолжает Кайнов. И такой, блять, спокойный. — Именно с ней. С вороньей шлендрой-то постоянно, но ее слишком много. С ней даже подрочить не получается… В этот момент Давид все-таки издает какой-то невнятный звук, похожий на писк. И не потому, что он ханжа — он-то, блять, не ханжа и близко. Но от всего происходящего ощущение было такое, как будто бы он на свет конца в тоннеле всё-таки пошел, а это — какие-то предсмертные галлюцинации. Это что, получается, Алена прямо вообще все порешала? А у нее самой мышление вообще конченное. В том, что Давид буквально пережил клиническую смерть, она увидела лишь намек на легендарный трек шестнадцатого года, который с самым философским видом на серьезных щах слушала до сих пор. Когда ей сказали, что у Серафима буквально дырки в пузе, она сосредоточилась на его похудении. А теперь, слушая, что его бросила девушка, предварительно пырнув, потому что была одержимой, а какая-то хтонь требовала секса и не давала подрочить… Это так ужасно. Как можно жить без физического удовольствия? Бедный медвежонок… И сейчас Алена смотрит на него округлившимися карими глазищами чисто и искренне. И даже не знает, что является полной противоположностью Виолы во всех смыслах. Даффи — брюнетка с красными прядями и голубыми глазами. Михеева — блондинка с розовым мелированием и шоколадными радужками. Виола низенькая, Алена высокая. И главное — та серьезная, местами агрессивная и ужасно антисоциальная, в вто время, как она — буквально ангелочек-невдупленыш, что тусит и дружит буквально с каждым представителем андеграунда. Одна из приличной столичной семьи, а другая выросла в Челябинских интернатах. — Си-и-им, — тянет Михеева, надувая губки. Ща заплачет. — Мне так жалко твой писюнчик! Как ты жил?.. Хочешь, я тебе отсосу? А этот и ржет, блять. Прямо аж заливается. Потому что вот сейчас, на относительно трезвую голову, Серафим даже вспоминает шедевральную историю их знакомства. И ведь согласился же. Вообще, планировал скорее взять на слабо, потому что это как раз был год километровых постов, общий смысл которых сводился к «Я не нравлюсь девушкам, го в тиндер, подарите премиум на онлифанс». А она ж на колени встала. Только и успели дойти до туалета, даже не закрываясь, но было так похуй, когда Алена просто открыла рот. И вообще-то, у Серафима тоже были в загашнике парочка увлекательных историй о ебле в студии, но об этом прихуевшему Давиду знать не обязательно. — Лали меня убьет, — еще раз повторяет Деймур, качая головой. Он уверен, что за явно собирающуюся задержаться у них дома Алену им тоже прилетит… Даже не догадываясь, что Лали же им скорую помощь и подогнала. И тем более даже не осознавая и крупицы того, что сейчас испытывает Лапина, которой предстояло долгое возвращение домой с разряженным телефоном. — Воскресим, — с легкой руки заявляет Серафим. И потом, смотря на Алену в упор, бросает не менее легкое: — Погнали. Сука, ему же реально хочется. И даже не просто физического удовольствия ради, а… Хотя бы ненадолго быть нужным и просто самым лучшим. — Господи, прости меня за все мои грехи… — вдруг тоненьким голоском напевает Алена, обращаясь напрямую к Деймуру. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй грешного… Буквально же МС Господь… А если Давид — Бог, значит, Лали — Дева Мария. Серафим — ну чисто Иисус, что теперь нашел свою Магдалину в лице Михеевой… И параллельно, пока под нос себе мычит церковные песнопения, которым аж целый трек посвятила на своем последнем альбоме, она берет Серафима за руку, переплетая пальцы, чтобы увести куда-нибудь в другое место. Вообще-то Алена и при людях могла, но именно при Давида ебля воспринимается… Ну, как при отце. Угашенный, но лыбящийся Серафим даже умудряется указать ей, где его комната. И уже там она помогает ему, размазанному, мягко усесться на кровать, чтобы не словил от метадона вертолет и не напрягал пострадавшую ногу, а сама… Собственно, на колени и опускается. Все тихонько то ли поет, то ли молится, пока с деловитым видом стягивает с него штаны вместе с бельем — случайно царапает бедра острыми ноготками, обклеенными стразиками, но, кажется, Кайнову даже нравится. — Знаешь, а я о тебе вспоминала, — делится Алена, облизнув ладонь, чтобы довести член до стояка… но, оказывается достаточно пары прикосновений. Она аж присвистывает, но продолжает рассказ, размеренно наглаживая головку. Самая обычная светская беседа. — Мне после того, как я овдовела и условку получила, кошечку в знак поздравлений подарили… И чет сразу подумала, что назову ее Пукки. Ну, знаешь, как пукающий Мукка… И едва это выдыхает, опускается… чтобы просто взять член в рот целиком полностью — да самого горла. Наверное, Виола бы сейчас сказала, что это — ебанный пиздец. Хорошая девочка, выросшая в аристократической семье. Серафим готов был поклясться, что ее и с его наркоистории на деле триггерило страшно. Хорошие девочки могут по уши влюбиться в плохих мальчиков, но на деле полноценно их никогда не поймут. Они просто хрестоматийно друг другу не подходили. И от этой мысли Серафиму так неиронично хорошо. Ему так пиздато от мысли, как Виола бы его осудила за то, что он не идет к разумному, доброму, вечному, а наоборот катится все дальше ко дну, с которого начинала. Аристократка бы не поняла, что это не дно, а блядская свобода. Но еще лучше — от жаркого рта Алены и ее блядского горла. Так-то с момента появления Морриган он был вусмерть затраханным, потому что ворона требовала к себе внимания постоянно. Другое дело, что это ощущалось как унылая рутинная работа. Слишком много отдавал — ничерта взамен не получал. А сейчас… — А че за меня замуж не вышла? — как ни в чем не бывало спрашивает Серафим. Вот сейчас реально — это он в своей стихии. Это прямо его вайб. — Сказала бы, что хочешь, я б позвал… С ней было легко, потому что Алене самой на все похуй. Вот в таком вот, хорошем смысле. Она даже чего-то мурлыкать успевает, когда Серафим невольно слишком сильно сжимает волосы у нее на затылке. Жарко, блять, так, и от всех этих ее пошляцких причмокиваний, слюны ее, блестящей на члене, когда Алена приподнимается хотя бы вдохнуть, чтобы потом снова с энтузиазмом приняться за дело — его от всего ведет. Совершенно похуй Алене и тогда, когда Серафим давит ей на затылок, заставляя снова взять в рот полностью, и держит, фиксируя так. Она и не рвется. — Я б взял, — продолжает Кайнов сквозь блядушный совершенно стон. Алена же первая и стебалась на тему любимого актера порнхаба. — И не только… Но осекается. Аж губу прокусывает, когда чувствует запах застарелой крови. В ушах звенит от скрежета оружия, и почти сразу Серафим вздрагивает, когда слышит воронье карканье. Она здесь. Накаркал, блять. Но фишка в том, что Михеева не сразу понимает, что что-то не так — странное ощущение раздвоенности внутри тела и невесомости отделяемой души принимает просто за слишком кайфовый приход от метадона. Голова кружится, разум туманится, мысли подменяются чужими, но, учитывая, что у Алены в них каша буквально себя, в принципе, похоже, будто торкнуло. Пока она не понимает, что некто буквально вынуждает ее задуматься о том, чтобы с силой сжать челюсти и просто Серафима укусить за член. Вот тогда-то она понимает, что мысли это не ее, и отвлекается. Задумчиво смотрит Кайнову в глаза, хмурясь. Нет, она способна вынести мозги, но обидеть хуй — ни в жизни. А ее белки, тем временем, заволакивает божественная тьма… — Бля, не мешай, — раздраженно цедит Алена и… Просто прислоняет ладонь к собственному лбу, направляя небольшой разряд тока самой себе прямо в мозги. Вздрагивает, ойкает, моргает пару мгновений, борясь со звоном в ушах… но в голове снова становится так пусто, что тело опять концентрируется исключительно на низменной похоти. — Продолжаем, ага? — уточняет Михеева и буквально заглатывает с еще большим энтузиазмом. И если до этого Серафим считал себя вознесенным, то сейчас он, кажется, познал, что такое стратосфера. В воздухе пасло поджаренными вороньими перьями, но он не ощущал и намека на присутствие своей доисторической шлендры. Морриган просто не было. Алена ее просто прогнала, пустив себе разряд тока в голову, и даже бровью не повела. И в мозг выбрасывается такой заряд эндорфинов, что ни один наркотик бы не сравнился. Серафима ведет так, что пиздец. В голове — ни единой мысли, кроме звенящего восторга, когда он берет ее за волосы, наматывая на кулак, и бессмысленно и беспощадно трахает в рот, не заботясь ни о темпе, ни о том, что это грубо. А главное, что не заботится и Алена — ей замечательно. Морриган не было. Морриган, блять, не было! Абсолютный восторг смешивается с беспощадной похотью, и ему хорошо просто до каких-то космических высот. И Алена такая податливая, и позволяет ему делать с собой все, что угодно. Кайнов не спрашивает. Навязчиво хотелось обкончать ей лицо, но это будет потом. Сейчас хочется… кое-что еще. И от вспышки удовольствия на мгновение аж в глазах темнеет, а голова кружится, когда он изливается ей в рот. Буквально дает время чисто для того, чтобы проглотить, а потом тянет обратно к себе. За талию обнимает, чуть ли не до хруста сжимая, и целует. Вот тогда редко прямо целовались основательно. В основном ебались. А сейчас засосал так, что аж сам забыл, как дышать. И только потом, отстраняясь, уточняет: — Че по замуж? Он серьезно, блять, настроен. После того, как она просто кикнула Морриган и сделала самый разъебный минет в жизни… У нее в это время уже в голове другая песня играет. Ходячая шизо-электро-радиостанция. — Я хороша на две тыщи вольт, да? — ведь «Нежное электричество» — единственная песня душнилы Андрюхи, которую она уважает. Алена больше по «Сквирту шампанского в лицо» Фараона. — Что аж замуж зовёшь… У нее за плечами была целая история. На самом деле, Михеева реально замуж всегда хотела — просто казалось, что быть женой прикольно. И если бы в свое время ее позвал именно Серафим, она бы согласилась без базара. Но позвал другой. Кирилл был ебучим мефедронщиком, и история вышла… маргинальная и грязная. Алена потом этому целый альбом посвятила. — Кароче, — рассказывает она, устраиваясь на Серафиме поудобнее. — Я не против. Го. Только заранее предупреждаю, что свадебного путешествия не выйдет, у меня тип судимость не погашенная, не выпустят. Год ещё остался. Я ж была замужем, мы чет срались много, руку поднимал, как-то заживо закопать пытался в Подмосковье… Ну и в один денечек я немножко так психанула, ну, объебанные сильно были, херакнула его током, пока он пушкой размахивал, которую у своего бати стрельнул, угрожал меня пристрелить. Короче, ствол бахнул, но не в меня, а ему в башку. Мозги ванилью пахнут, представляешь? Я решила, что это даже красиво. Они к стенке прилипли, в волосах у меня застряли и аромат источали, словно я Томом Фордом попшикалась. Ну, духи его, табак и ваниль которые… И пиздит это все таким слащавым голоском, растягивая гласные, пока снова накручивает кудряшку Серафима на пальчик. — Но мне не было ниче. Решили, что он суициднулся. Потом меня на три года условно осудили, менты ж пригнали, соседи, блядюки такие, вызвали. За хранение наказали, да. Но дали мало, потому что я напиздела, что Кирюша плохой, сам все покупал и меня бедняжечку подсадил. История на миллион. Зато песни вайбовые вышли. «Плак-плак», «мкАД» и «Я целую твой труп» в сердечке. — Короче, если пиздить меня по ебалу не будешь, то хорошей женой буду. Отвечаю, — и все у него на коленях елозит, ибо и сама потекла вся. Но намеками Алена общается редко, в лоб обычно просит, вот и сейчас канючит: — Подрочи мне пж. — Да я бы тебя и трахнул, — признается Серафим совершенно искренне. — Или че, ты против? Это будет больно, скорее всего. Но у него все еще, блять, спущены штаны, а еще она только что прогнала Морриган, не прикладывая к этому никаких усилий. А еще Серафим так… благодарен, что ли. Этот восторг лез буквально изо всех щелей, и ему хотелось чуть ли не выслужиться. За то, что помогла. За то, что обратила внимание. За то, что отдает сейчас все тепло и пялится такими восторженными глазищами, что Серафим просто не верит, что именно на него можно так смотреть. Виола не смотрела. Постоянно — то с сожалением, то с сочувствием, то с виной. А чего винить, если сама выбрала съебаться от него подальше? Алена буквально взгляд не открывает. Серафим сейчас такой неуклюжий, что даже стыдно на секунду, но Алена не подает и признаков недовольства, когда он ее разворачивает, чтобы прижать к себе спиной. Ну, подумаешь, пристрелила мефедронщика. Так и так бы сдох рано или поздно, так чего жалеть? Вопрос времени. Немного ускорила. Ну бывает. А еще бывает, что в момент одержимости протыкаешь чувака, которому в любви клялась, ножом. В жизни всякое бывает, да? — Я тебе Тома Форда куплю, — обещает Серафим, когда задирает ей юбку, проникая пальцами под мокрые насквозь трусики. Правая рука реагирует через раз, но Серафиму отлично и с левой. Большим пальцем обводит пульсирующий клитор, сразу указательным и средним входя внутрь, и все продолжает: — И кольцо какое-нибудь смачное… Чтобы брюлик огромный, но с котятами. Или знаешь, розовое золото… И мочку уха ей прикусывает, чтобы прямо ощутимо было, начиная даже слишком неспешно двигать пальцами в ней. И ведь не шутил. Вообще. А Алена едва не сиреной воет — стонет так, что у Серафима, как минимум, должно было заложить уши. Извивается змеей, как та, что Букеру подарила в свое время, губы кусает — силу рассчитывать просто не умеет, да и метадон накрывает знатно, так что она и не замечает, что нижнюю аж прокусывает. Капелька крови стекает по подбородку, как на постерах вампирских фильмов, и по шее устремляется прямо в декольте, пропитывая кружево лифчика, который она и носила-то изредка на замену карманам. — Брюлик — тема, — выстанывает Алена, активно двигая бедрам в такт движениям его пальцев, буквально на них насаживаясь. — Они крепкие, это ж таблы можно на дорожки крошить… Звуки, что она умеет издавать, никак не сдерживаясь, просто непередаваемы. Пошлые, порнушные вскрики — а в своих хоррорных треках ведь даже гроулить и скримить могла… А сейчас Михеева выгибается в талии так, чтобы не слишком сильно опираться на продырявленный живот Серафима, но мочь прижаться губами к его скуле, заодно размазывая по его лицу свою кровищу. На губе потом черненький синячок и ранка останутся — это точно. — Можешь… потом… и потрахать, — продолжает она, задыхаясь через слово. — Хоть раком, хоть гаком, хоть в киску, хоть в жопу. Только пузо твое заклеим сначала, ок? А между ног так навъебенно жарко, словно само адское пекло поднялось на седьмой этаж ЖК «Карамель» в личную спальню Серафима Кайнова. Его пальцы умело скользят по мокрым складкам, теребят клитор и стимулируют переднюю стенку изнутри, заставляя Алену почти взвизгивать и вздрагивать. Доходит до пика она быстро — едва не пищит, мышцы сжимаются вокруг его пальцев с непередаваемой пульсацией, и хочется по Кайнову прям растечься, но нельзя. Пока. Потому Алена просто валится на кровать рядом, раскинув ноги в разные стороны — и похуй, что белье он так и поправил. — Феерия, — хрипловато выдыхает она. — Как хорошо, что Лалька дернула меня из бара того ебаного… я терь опять замуж выйду… А кстати… Где сама Лапина-то вообще? *** На самом деле, осознать факт того, что ты пережил клиническую смерть — это сложно. И втройне сложно от того, что у тебя даже не осталось никаких восхитительных историй. Не один час Давид провел на кухне с банкой ледяного пива, безуспешно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь вайбовое, чтобы потом упомянуть это в треках, но ничего на ум не приходило. Алена стонала так, что сотрясались стены и ему реально пришлось объяснять ментам, что они тут никого не убивают, а он просто случайно включил порнуху на колонке. Преувеличенно переполненный энтузиазмом Серафим пару раз из комнаты выползал, демонстрируя набухший на шее свежий укус, похожий на синяк, и выглядел таким счастливым, что можно было подумать, что они там закидываются чем-то уже вдвоем. Давид страдал. Наэлектризованные волосы все еще стояли торчком, а он не мог придумать, как объяснит завтра Лали, с чего вдруг решил облысеть. Во всех местах, кроме головы, блять. Потом он достал кольцо. Долго на него пялился, как будто огромный розовый сапфир мог дать ответы. Страшно хотелось к Лали. И дело шло уже ближе к ночи. Эти два кролика затихли, и Давид поднялся с кухни, все еще ощущая себя странно жмыхнутым. Как будто реально закинулся, но просто подействовало немного странно. Хорошей идеей показалось лечь спать, а завтра встретить Лали и придумать, как преподнести эту новость помягче. Пиздеть любимой жене Давид не любил, но и вывалить шедевроконтент сразу, как все и было, казалось прямо ту мач. Именно об этом думал Давид, когда вышел в коридор. И надо было видеть, как он подскочил, когда замок вдруг начал открываться. Дверь распахнулась. В свете ярких ламп в подъезде, реагирующих на движение, он увидел… разъяренную Лапину, собственной персоной. И ведь ни Серафим, ни Алена не удосужились сообщить о том, что к ним из Осетии все это время на крыльях ненависти летела разъяренная Лали. Живой. Живой, сука, блять, нахуй!!! Стоит и пырит на нее еще! Лали даже не закрывает входную дверь, когда, бросив прямо на пол единственную дорогую сумочку, с которой приехала, так и оставив чемодан в отеле Владикавказа, подлетает к Давиду, в первую очередь хватая его за руки. Сжимает запястья так, что длинные розовые ноготки впиваются в кожу, но ей просто по-е-бать. Сначала они с Колей мчали в аэропорт. Потом три часа полета с постоянной турбулентностью, из-за которой нельзя было даже подняться на ноги и побесоебить в салоне. А уже по прилету Лапина обнаружила, что ее телефон разрядился, и потому весь путь из сраного Домодедово она не могла даже позвонить — ни Давиду, ни Серафиму, ни Алене. На сгибе локтя левой руки обнаруживается след от иглы. Лали сейчас просто заорет. — Какого хуя, Давид?! — в глазах скапливается влага, голос срывается и хрипит, когда она просто лупасит его кулачками по груди. — Вот сейчас я реально буду ебашить тебя ногами и, сука, делать больно! Она сама чуть не умерла. То рыдала на плече у нового друга семьи Николая, выводя из себя буквально всех пассажиров самолета, то злилась так, что едва не заломала какого-то хача на стоянке такси в аэропорту, когда тот на ее засосы на груди засмотрелся. Она пережила восхитительный панический ужас, летела в полном неведении, не имея никого представления о том, что творится дома. И пока Лали откровенно хуярит Давида — бешено, беспощадно и хаотично, из комнаты Серафима вдруг выныривает хлопающая накладными ресницами Алена. — О, ты ей сказал, что умер на пять минут? — ЧТО?! — взвизгивает Лали и… просто оседает на пол, бестолково вот так плюхается на задницу, и тупо воет, приложив ладонь к груди — аж сердце защемило. — Лали, блять! — А Давид, кажется, в этот момент поседел. Или постарел на пару лет. Или приблизился к уже реальной смерти. Он не выносил ни морально, ни физически, когда Лали плакала, а особенно когда она это делала из-за него. И если в моменте со своей смертью Деймур даже испугаться не успел, то сейчас его настигла карма. Следом за Аленой высовывается Серафим. И будь вот здесь один Давид, он бы даже стебанулся. Но сейчас, слыша, как воет Лали, Кайнов выбирает самый правильный вариант — он просто обнимает Алену, затягивая ее обратно, пока она все напевает про свои любимые пять минут. Давид в это время не без труда поднимает Лали. Она упирается, отпихнуть его пытается, чтобы не трогал, а у него все тело еще деревянное немного, как будто ток по венам пустили — не как будто, — но Деймур умеет быть настойчивым. И пока рыдающая Лали виснет на нем, он успевает хотя бы прикрыть входную дверь и тащит ее в гостиную, на диван. По дороге прилетает пощечина, да такая мощная, что у Давида даже голова в сторону отклоняется. Но он терпит — заслужил, получается. Во второй руке намертво сжата коробочка с кольцом, и о ней Деймур вспоминает, когда опускается перед сидящей на диване Лали на колени. — Да прости ты меня, солнышко! Любимая моя жена, ну вот такой еблан я, зато видишь, как все хорошо получилось в итоге… Давид вот живой. Лали вернулась на день раньше. Серафим — счастливее всех, а Алена — героиня дня. Ну что, плохо разве? И новый незабываемый опыт приобрели, получается, все. Лали замахивается, чтобы снова его ударить, но Давид перехватывает ее руку. Она бьет второй, но он не реагирует, доставая свое сокровище. Коробочка летит куда-то под диван, а Давид с размаху надевает на пальчик Лали, даже не сломав новенький ноготочек. — Зато смотри, Лалечка, — продолжает Давид самым мягким тоном, на который только мог быть способен в момент, когда его распирало от тревожки из-за истерики Лапиной. — Ты еще согласна быть снова моей женой? И только сейчас она замирает. — З… з… зай… — заикаясь, еле выдавливает Лали. Ее ж так накрыло, блять. У него организм был неподготовленным абсолютно — он был чист и трезв больше трех лет. Полный, сука, шприц!.. Но, чтобы она ни думала, пока летела в небе без связи, и предположить всерьез не могла, что этот даунитос реально просто взял… и умер. Она чуть его не потеряла, едва приобретя обратно. И ведь… это было бы навсегда. А сейчас он вот сидит перед ней на коленях, гладит ее ладони, из-за истерики взмокшие и покрывшиеся красными пятнышками… А на безымянном пальце сверкает огромный розовый сапфир. На достаточно широком кольце мерцают и более мелкие бриллианты. Это самое красивое кольцо, которое она в жизни видела. — Картье, да?.. — тихо всхлипывает Лали, чтобы в следующее мгновение залиться слезами по новой: — Просто космос, какой ты тупой… Хуйнул себе полный шприц. Ничего лучше не придумал, да?! Серафим тоже ещё получит. Новую дырку. Не в животе, а в голове. Но пока Лапина вдруг с дивана сползает, Деймура толкая аккуратно так, чтобы на спину завалился, и сама сверху забирается, съеживается на его теле клубочком, жмется к нему и все рыдает, рыдает, рыдает… — Я хочу за тебя замуж… Я же тебя люблю… Но ты хоть на секунду обо мне подумал, когда… умирал?.. На самом деле, в тот момент Давид и правда не подумал ни о чем. Секунда, момент, импульс. В героя захотел поиграть, долбанный фанат Человека-Паука. И ведь были варианты разные, но он безапелляционно решил, что они все не удадутся, и сразу пошел к самому гениальному. И вот сейчас… запоздало забздел, получается. Можно было остаться без Лали? Прямо… совсем без Лали? И она бы осталась без него? Его хрупкая принцесска, которую надо было от всего мира защищать. А что бы она без него делала? Как бы справлялась вообще? Похороны бы организовывала? Труп бы видела? А Серафим, сыночка ненаглядный? Тоже бы жил с уверенностью в том, что убил лучшего друга, отца считай? Этот бы тоже не вывез. И тогда Лали бы организовывала уже вторые похороны и осталась бы… совсем одна. Стихийные приступы тревожности у Давида случались периодически, да. Но вот сейчас накрыло так, что стало просто нехорошо. И рука на ее спине сжимается сильнее, когда Давид думает про то, что тогда бы бриллиант из праха стал бы неполным. В нем бы не было целой половины. — А хочешь, я с тобой ее спою? Ну, просто космос, какой я тупой… — рассеянно предлагает Деймур. — Хотя такие союзы обычно держатся долго, когда он — тупой идиот, а она заумная, — «душную» он опускает, — телка… А стыдно-то, блять, так, что дышать сложно. И в такие моменты у Давида включается защитная реакция — он начинает ужасно шутить. — А еще я отключился под «NFS»… Соли, спайсы и спиды, мне ваще все до пизды… — До пизды ему… — сипит Лали у него на груди. — Я вижу… даже не жену… Зато вроде уже не плачет — в ступор какой-то впадает. Весь этот день кажется каким-то дурным сном, словно она не была в другом конце страны всего часов пять назад, словно вообще не было ничего… Дереал лютейший. Но Лали затихает, даже не дышит почти, пока Давид ее спине гладит. Расслабляет немного. Единственным живым свидетельством того, что все это происходило в реальности, оказывается все та же Алена, которая, несмотря на то, что Серафим пытался закрыть ее в комнате, все равно прикладывалась ухом к двери. И теперь, когда настала тишина, Михеева все же перепуганно вылетает, волоча Кайнова за собой за руку. Но обнаруживаются названные родители тихим клубком рук и ног на полу в полуразрушенной гостиной. Взгляд Алены мгновенно цепляется за колечко Лали — та как раз пытается пригладить взъерошенные волосы Давида, а у Михеевой абсолютно жизненный для них обеих триггер на все оттенки розового. — У-о-о! — пищит она, плюхаясь на ковер рядом. — А меня Сима тоже замуж позвал, прикиньте? Ой, а если мы типа как ваши пиздюки, то наш с ним брак будет горизонтальным инцестом, да?.. Взгляд Лапиной, когда она отрывает голову от груди Деймура, неописуем. Пялится на названного сына, совершенно преисполненно выдыхая: — Ты издеваешься?.. А сразу так нельзя было? Вот сейчас я как встану… и тебе пиздец… — Не надо, матушка, — Алена складывает ладошки в молебном жесте. — Чем дольше медвежонок травмирован, тем дольше мы не сможем полноценно… Но договорить не успевает — ее перебивает хныканье Лали, вновь утыкающейся носом в шею Давида: — Сын ещё и ебется… Пошто так быстро вырос… — Да ты бы знала, как он тут часто свой писюнчик в дело пускал! — не может не пожаловаться Давид. — Я морально уничтожен, мне нужна помощь… — Так-то еще не пускал, — едва ли не оскорбленно вскидывается Серафим. — Если бы пустил, весь дом слышал. Пока только ручками, ручками… Какая же у них, блять, ебучая маргинальная семья. *** Тот факт, что Лали вернулась на день раньше, действительно, выиграл им время. До следующего готзала никто даже не выходил из дома — жили исключительно на доставке. Алена разве что жаловалась, что метадон рано или поздно закончится, учитывая, что теперь они с Серафимом жрали его вдвоем, а Лапина, несмотря на все ментальное бимбо-сестринство с Михеевой, пребывала в тихом ужасе. Она единственная из всех никогда в жизни не торчала и даже не пробовала. И после случившегося с Давидом ей было пиздец как страшно. Казалось, словно они на пороховой бочке сидят. Алена — девочка милая и даже слишком легкая, а такие часто сначала делают и только потом думают. Впрочем, пока стоило расслабиться — Серафим хотя бы выглядел живым. Впервые после Виолы. Когда настал-таки день новых съемок, пришлось покинуть родную квартиру. Нехотя, что пиздец, но, тем не менее, Лали наотрез отказывается ехать без Давида, а Алена — сидеть дома без Серафима и вообще всей чокнутой семейки. Правда, едут, разумеется, на розовой тачке Лапиной — Михеева от нее в полном восторге. К счастью, сама машину не водит, а то еще начала бы клянчить похожую… Уже в Стахеева она все скачет вокруг особняка горной козочкой — не была здесь аж с двадцатого года, когда Оледжио и Марьянке в двадцать первом сезоне просрала. Табло младшего Шепса, когда он ее видит, кстати, просто непередаваемо. И это он еще не знает, что… — Приветствую, уважаемые экстрасенсы! — залетает Марат Башаров. — Сегодня нам предстоит не только узнать итоги испытания последней тройки первого круга, но и… решить, что мы будем делать теперь, когда Виола Даффи неожиданно покинула проект… — Очевидно, что есть смысл найти кого-то на ее место, — предлагает Виктория Райдос, которой уж точно не хотелось, чтобы из-за личных разборок некоторых участников проект прикрыли в самом начале пути. — У кого-то есть идеи? — ожидавший подобного, кивает ведущий. Но никто не успевает даже выдвинуть кандидатуры… ведь в коридоре в это время ждали Давид и Алена — ей на жопе в гримерке не сиделось, больно уж хотелось слышать, что в родименьком готическом зале происходит… А ведь о таком варианте она до этого момента даже не думала. Когда Михеева прорывается через администраторов, Давид даже не успевает среагировать и ее поймать — та уже триумфально врывается на съемки, проскакивая мимо операторов прямиком к Серафиму. — Ой, а можно я? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Маратик, вы мне обещали!.. А ведь действительно — на первом «Реванше» состоялся небольшой биф между Аленой и Юлием Котовым, когда доказывала, что в коробке прячут именно розового богомола. Рогатого ещё такого. Ебучий соловей был уверен, что насекомое белое, хотя это очевидно был именно тот вид, про который говорила Михеева. Но рассудить их должны были телезрители, и тот, кто набрал бы больше голосов… Получается, эта фрикушка Башарова на слове поймала? Она-то в голосовании победила, несмотря на то, что на тот момент уже была судимой вдовой наркомана-суицидника, о чем общественность была в курсе. А Марат за это пообещал место в «Битве Сильнейших»… И вот она стоит тут, блять. Светится вся. Платьице белое, линзы бордовые, как у вампиров из «Сумерек», а глаза накрашены неоновым розовым в тон к прядям в длиннющих волосах. Даже прям полоски этой фуксии через щеки вниз тянутся — так часто клоуны гримируются. Чудо в перьях, блять. Откуда вылезла вообще?.. — Я хочу Алену! — объявляет Серафим немедленно. Алену за талию обнимает, привлекая к себе, и невозмутимо целует в висок, утыкаясь ей в волосы. Где-то внутри сидела гаденькое желание, чтобы это увидела Виола. Чтобы видела, что ему тут хорошо. И самое забавное, что ему действительно было хорошо. Лали была в ужасе, и, собственно, она имела на это право. Но Серафиму было замечательно. Он был нужен. Она ему была нужна не меньше. Оказывается, что Серафиму просто… жизненно необходима была эта легкость. Легкость, тепло и абсолютный восторг. Даже если метадоновый. Но Лали могла выдохнуть как минимум потому, что в дозировках для него Алена была даже слишком педантична. Сама жрала, что не попадя, а Серафиму все четко, по инструкции. И у них даже слишком быстро сложился союз, долбанутый, сумасшедший, но крепкий. Две долбанушки нашли друг друга. Серафим искренне радовался, что Давид не рассказал Лали, как он грозился, что если ему не дадут сделать укол, он выпрыгнет с седьмого этажа. — Избавь нас от подробностей, — фыркает Олег демонстративно. — Двое наркош. У них и правда у обоих слишком очевидно суженные зрачки. У Алены, правда, из-за линз цветных и не видно, зато у Серафима — очень даже. И стоило Олегу открыть рот, именно эти совершенно, по его мнению, обдолбанные глаза воззрились на него просто убийственно. — Проблемы, лохопед? — уточняет Кайнов почти что ласково. — Мало одного раза сломанного носа было? — У меня проблем нет. А Виола ушла из-за тебя, — фыркает младший Шепс. — И теперь ты же притаскиваешь… эту. Ебучую фрикушку, которая отдастся за лишнюю дозу. И как бы Олег иногда не был неравнодушен к своим коллегам-женщинам, эту он бы в жизни и пальцем не тронул. — И что, мы отдадим этой баллы Виолы? — продолжает язвить Олег. — Я против. У Серафима сжимаются кулаки. — Я баллы этой пизды не возьму, — фыркает сама Михеева. Александр и Виктория тоже кривятся. Да, они судили ее на «Реванше», Райдос даже искренне старалась делать это честно, но… То, как она ведет себя, как выражается… — А что тогда делать с отставанием на целый круг? — уточняет Марат. — Да поебать, — отмахивается Алена. — Разве мнение других экстрасенсов может учитываться? Им должно быть так-то пох, с кем соревноваться. А я уже и испытание видела, могу оценки поставить, сечете, ага-а? — Это будет честно, — подаёт голос и Лали. — Нам нужен экстрасенс. И вы, действительно, обещали Алене. Может, если работой заняты будут, то и времени торчать меньше станет?.. У обоих. Кажется, коллеги в ахуе полном, но никто не может найти адекватных аргументов против. Хотя Александр предпринимает попытку — предлагает для начала поспрашивать других победителей. И отчего он так уверен, что остальные экстрасенсы, обладающие синей рукой, согласятся начинать с нуля без баллов за первый круг? Но Башаров, привыкший действовать так, как говорит редакция, сейчас в полной растерянности. Даже отвлекается, чтобы послушать, что ему в наушник говорят, и вдруг… — Я думаю, мы дадим Алене шанс. И должны поблагодарить за то, что выручает и дает возможность проекту продолжить свое существование. — Понял, да? — хмыкает Серафим. — Спасает проект. Вот сейчас ему уже втройне хорошо. И теперь снова шесть экстрасенсов оценивают нынешнюю тройку. Серафим, тоже отличившийся в этом выпуске, забивает большой и толстый на все происходящее — все выставление оценок Александру и Максиму он пропускает, постоянно шепчась с Аленой. А так как тихой быть Михеева не умела, на них постоянно все косятся, а звукарям придется очень много вырезать. Затихают новоиспеченные главные трепушники только на оценках Лали. К счастью, ее оценивают хорошо, хотя парочку баллов скидывают только из-за побега с консилиума. Повторяется история и на оценках от экстрасенсов. Они никого, кроме друг друга, и не видят, пока не доходят до баллов Лали. И оба, не сговариваясь, естественно, являют Лапиной десятку. Или уже, точнее сказать, будущей Деймур? Или Декуновой, Серафим в душе не ебал до сих пор, какая у Давида точно фамилия… — Я бы сказал, что ты была дочкой маминой подруги, — не может не сказать Кайнов, — но ты сама была мамочкой. Обожаю твою магию, хотя все еще в ней ничерта не понимаю. Ага. Как выяснилось, и сама Лапина не всегда понимала все знаки — иначе бы сорвалась в Москву ещё до консилиума, едва чертов инсулиновый шприц нашла на испытании с утра… Но, к счастью, весь этот кошмар закончился, верно?..