Симметрия хаоса

Рано или поздно это должно было случиться — они вышли из дома. Даже не просто до Азбуки Вкуса на соседнем районе, куда Лали и Алена активно гоняли своих мужчин, потому что у самих рядом были только ебучий Бутырский рынок, Дикси, Верный и прочий бичевский минус вайб. Нет, семья маргиналов отправилась по-настоящему гулять. Почти ночью. Прям пешком. Конечно, роль сыграло расстройство, что наушников в комплекте у нормальных людей всего два, а их в семействе аж четверо, поэтому пришлось поступить, как школьники из 2к17 — взять с собой колонку. Небольшую, разумеется, чтобы не пришлось косплеить легендарную Давидовскую «Я тебя никогда не отдам мусорам». А с музыкой все они и горы свернуть могут. Особенно под самолюбовательный плейлист, состоящий целиком лишь из песен их четверых. Вайб у них максимально разный, конечно, но от того только смешнее. Так и выходит преодолеть невероятное расстояние от их улицы в Савеловском районе аж до ебучего парка «Красная Пресня» около Москвы-Сити. Без косящихся прохожих не обошлось, но хуй кто что сделает двум сладким блондиночкам, когда рядом идут их персональные любимые гопники со страшными-страшными взглядами. Но рано или поздно и они должны дать слабину… ведь через абсолютно голые ветви деревьев было особенно хорошо видно мерцающие в ночи башни нового ЖК на шестьдесят семь этажей с названием далеко не таким приятным, как их «Карамель» — пафосные «Capital Towers». Первой громадину замечает Лали, потому что Давид слишком занят флексом под собственный «Евродэнс». И это плохо. Январь в этом году в Москве теплый, да — ни снежинки, температура плюсовая. Но в парке все равно оставались по-мартовски черные сугробы и наледь на грязи. — За-а-ай, — тянет Лапина, тормоза бывшего-будущего мужа и беря его скуластое лицо в свои ладони, чтобы только на нее смотрел. — Ты только не пугайся… Но там типа… Как в Дубае было… Деймур-то, блин, мегалофоб. От исполинских башен некомфортно было и Лали, но она слишком хорошо знала своего мужчину, которого подобная тревожность способна довести до панической атаки. Причем башни Москвы-Сити были глазу привычны и за счет единого ансамбля так не пугали. А вот эта ебанина… — Чего как в Дубае? — переспрашивает Давид. Конечно, после воскрешения от Алены он уже восстановился, но мозг, побыв аж пять минут без кислорода, периодически подтормаживал. Иногда язык заплетался — почти незаметно, но Деймур тормозил, бывало. — В Дубае… — Срань господня, — гораздо меньше, чем Лали, церемонится Серафим. — Там такая ебанина, Давид! Этажей шестьдесят так точно. И надо было видеть, как мгновенно переменилось лицо Давида. Естественно, взрослый тридцатидвухлетний дядька понимал, что огромные высотки ему ничего не сделают. Тем более, даже землетрясения в Москве бывали редко. Но сам вид зданий, уходящих как будто в космос своими верхушками, наводил ужас. Они пялились в упор, как будто бы расплывались в маньяческих улыбках и бросали вызов: «Ну, подойди. Мы тебя ебнем». Давид, познавший смерть уже однажды, не хотел повторять дважды. — Пошлите в обход, пожалуйста, — почти что умоляет он. — Блять, пожалуйста, пошлите хоть куда-нибудь. Я не вывезу эту срань. — И реально ведь только на Лали смотрит. Присутствие любимой пока еще не-жены-официально успокаивало, и Деймур готов был поклясться, что без нее сейчас и шагу не сделает. — Да хуйня, Давид, эту срань со всех углов видно будет, — огорошивает его Серафим. Чуть подальше отходит, опять запрокидывая голову, и продолжает: — Блять, какая же уродина, ой, бля-я-ять… И сам даже не замечает, в какой момент опасно пошатывается. Сердце колотится, как психованное — хлеще, чем в последние дни под метадоном. Сфокусировав взгляд на Алене, Серафим полувосхищенно протягивает: — Блять, чет даже мне нехорошо… — Не ссы, медвежонок, я дам ей по щам, — заверяет Михеева абсолютно бесстрашно, пока… сама не задирает голову. А приходится вот нормально так задирать — с того ракурса, под которым они стояли, крыш не было видно вовсе. Тупо башни, подпирающие собой черное небо — узкие и длинные, производящие максимально неустойчивое впечатление. Голова аж кружится. Лали и вовсе старается не смотреть. Когда они с Давидом ездили в Дубай, это была настоящая катастрофа — тогда-то они и поняли, что у Деймура натуральная такая мегалофобия. Ей и самой было некомфортно, но хотя бы не до паники — и сейчас Лапина решает, что обязана своего мужчину защитить. Берет его за руку, переплетая пальцы, и просит: — Ты, главное, наверх не смотри, хорошо?.. Сейчас быстренько проскочим, до метро добежим… Нет, конечно, был вариант вызвать такси и прям сейчас уехать домой, но девушки поставили себе цель — успеть в Афимолл, пока он не закрылся. Им оставался час. Ничего же им этот сраный ЖК на восемьсот тридцать семь квартир с панорамными окнами не сделает… — Какие же психопаты здесь жилье покупают, а… — цокает языком Алена, целеустремленно таща Серафима за собой к выходу из парка. Прямо, сука, к подножию башен, потому что не через них до Москвы-Сити, скрывающей в своем центре Афимолл, никак не пройти. А Лали старается вести Давида так, чтобы только на нее и дальше смотрел. Но… была проблема. Те самые лужи, что, стоило солнцу зайти за горизонт, все же покрылись тоненько корочкой льда. И белые сапожки Лапиной готовы к подобному не были. Каблук вдруг нещадно скользит в тот самый момент, когда вся компания проходит мимо исполинской уродины. И Давид не был бы собой, если бы позволил любимой упасть — по-рыцарски ее ловит в охапку, но не учитывает, что уже скользит и сам. Приземление приходится на спину, на которой до сих пор не рассосалась синяки после драки на дне рождения Коли… — За-а-ай, — тянет лежащая на Деймуре Лапина. — Ну куда ты… А ведь в положении лежа башни кажутся ещё более ебануто высокими… Ощущение такое, словно они над тобой наклонились и издевательски смотрят на твою распростертую на земле тушку. И то ли высотки начали люто флексить, то ли у Давида от удара все плыло перед глазами, но в моменте его страшно затошнило. На секунду, вроде бы, даже в глазах потемнело, и Деймур успел засомневаться, не откроются ли сейчас перед ним ворота Рая, ведь свет в конце тоннеля он уже видел, и потому замер, бездумно пялясь на чернеющих уродин. И аж в ушах звенело. Даже не среагировал, когда Лали начала звать его настойчивее. — Блять, Давид, срань ты господня! — А Серафим умел быть гораздо более громким, чем Лали. Он рывком поднимает саму свою названную мать на ноги, убеждаясь в ее устойчивости, а потом тянет и Давида. По щекам пару раз хлопает, зовя еще громче: — Давид Игоревич! Земля вызывает Давида! А он так потерянно глазами хлопает, что создается ощущение, будто не узнает вовсе. Серафим, имевший слишком обширный опыт в драках, первым делом заставляет наклониться к нему. Под волосами не видно ни намека ни на кровищу, ни на назревающую шишку, но поведение его смущает. — Пальцев сколько показываю? — с видом профессионала вопрошает Кайнов, маша ладонью перед лицом пострадавшего. — Один, средний, — механически отзывается он. И ведь даже не поймешь, угадал или просто слишком хорошо знает… — У меня не сотряс, не парьтесь. Опыт был. Но не похоже. Его резко бросило в холод, причем такой, что зуб на зуб перестал попадать. Давид рефлекторно себя за плечи обнимает, а в ту же секунду кривится — пострадавший при драке позвоночник решил напомнить о себе резкой вспышкой боли. И холод все рос, как в геометрической прогрессии, настолько, что он даже продолжить мысль не смог. — Ты все равно нормально так приложился, — чуть настороженно протягивает Серафим. — Мож обратно пойдем? Тошнит тебя? — Девочки хотят в Афимолл — девочки попадут в Афимолл, — настаивает Давид. — Сейчас отойду. Я, конечно, дед уже, но не настолько. Сам Кайнов, так, чтобы его видели только Лали и Алена, крутит пальцем у виска. Тем не менее, Давид делает шаг вперед. Опасно пошатывается, но равновесие все-таки удерживает. И ни слова не говорит о том, как резко в жар бросило. Словно мозги закипели вдруг. — Зай… — Лапина тут же обвивает его руку своими двумя. Не то что бы она могла выдержать его вес в случае чего, но… иллюзия контроля, да. Но на всякий случае Лали ещё несколько раз предлагает вызвать такси… но горе-муженек настойчиво отказывается. В конце концов, все четверо выходят на Краснопресненскую набережную. Громадины все ещё торчат справа, но единственной, кто решается периодически на них оглядываться оказывается Алена. — Пиздец, реально же больше шестидесяти этажей… — задумчиво тянет она, на всякий случай держась за Серафима крепко-крепко — вдруг тоже наебнется. И только теперь Лали тоже оглядывается. Вздрагивает, смотря на верхушки башен, и вдруг… Сам Хаос ощущается в воздухе. Непонятно с чего вдруг она, человек, ни черта не смыслящий в измерениях и цифрах, изрекает: — Это чуть больше двухсот метров. Как какой-то морской утес. А ведь по левую сторону от них плещется Москва-река. Теперь Лали тянет посмотреть и туда — слово Хаос управляет ею, как марионеткой, поворачивая голову, вцепившись в подбородок. — Ахуй, вода такая черная… Вы это видите? Аж жутко, — продолжает она. — Холодная небось… Я думаю, как в океане. Аж в ушах ветер свистит. Но, конечно же, Лали так и не понимает, что к чему — отпускает ее Хаос так же быстро, как и захватил. Она только перепуганно ластится ближе к Давиду. Москва-река, частично заледеневшая, реально кажется лишь блестящим потоком смоли и… пугает. А раньше такого никогда не было. — Давайте втопим что ли, — предлагает Алена. Она знаки Хаоса чувствовать не могла, но все равно поежилась и потянула Серафима побыстрее вперед. Однако, к моменту, когда они, минуя очередную нескончаемую в этом районе стройку, наконец доходят до торгового центра, запрятанного между башнями самого известного делового центра столицы, Лали замечает, что Давид совсем бледнеет. — Зай, — хмурится она, тормозя его. — Ну зачем ты… Видно же, что ушибся… У нас ещё есть возможность сесть на метро и поехать домой. — Да какое такси, — выдает Давид… и сам же осекается, когда понимает, что прозвучал гораздо агрессивнее, чем должен был. Чем вообще когда-либо с Лали разговаривал. И потому спешно исправляется: — Солнышко, прости… Пришли ведь уже. Купим все, что хотите, и поедем. Он ведь и потерпеть может. Даже несмотря на то, что голову как будто сжали огненными тисками — болела так, что реально создавалось ощущение, что взорвется сейчас. Мозги точно на адской сковородке жарили, и они так трепыхались и шкворчали в кипящем масле. Деймур был бледный, как смерть, разве что только щеки горели, как при температуре, которой быть не могло. Он прекрасно себя чувствовал еще минут двадцать назад, до падения. Так какого… — Да у тебя сотряс, брат, — выносит ему диагноз Серафим. — Ты вон зеленый весь. И тошнило при этом. Может, и правда сотрясение, потому что желудок крутило и все болело, а может, у него просто обострился гастрит, блять. Давид, привыкший перед Лали быть непобедимым рыцарем, но никак не хиленькой размазней, настаивает: — Я живее всех живых. Погнали уже. Домой приедем, отлежусь и красота. Ага. Только до дома еще дожить надо. От скачка температуры Давида колотило, но он все равно старательно улыбался как Гарольд, превозмогающий боль, пока, обняв Лали за талию, принципиально пер к торговому центру. — А еще мне говорят, что я ебанутый, — вздыхает Серафим, но вместе с Аленой они все равно идут следом за глупенькими родителями. Морриган полноценно не обозначала себя с момента ножа в печень. Попыталась влезть в Алену, но та ее шикарно развернула. Серафим был счастлив и буквально ощущал, как здоровенная дырень в его психике сшивается ярко-розовыми нитками с электрическими разрядами. Вчера ведь ударила его. Немножечко, как иногда розетки бьются, но Серафиму все понравилось. Ему все в Алене, блять, нравилось. От блондинистой макушки с розовыми прядями до тоненьких ножек-спичек. И потому он старался. Правда, очень старался… Ему было так страшно, что Алена тоже уйдет. — Погнали за Томом Фордом? — самым лукавым тоном предлагает Кайнов, косясь на Михееву, как только они входят в сам Афимолл. — Не ебу, но сто проц должен быть. — Ой, дава-а-ай, — тут же хлопает в ладошки Алена, едва на месте не подскакивая. — Я всякие ванильные с тех пор покупала, но запашок мозгов лучше всего именно Форд передал конечно… — Погодите, — просит Лали. И тормозит, вновь Давида с тревогой оглядывая. Он все лыбится и лыбится, но как он может ему верить вообще? И чисто на всякий случае даже заставляет его чуть нагнуться, чтобы губами ко лбу прижаться. На температуру не похоже. А выглядит так, словно как минимум к ангелам собрался — тут Андрюха недавно с тридцать шесть и девят к ним на своем канале отлетать собирался. С подозрением сощурив глаза, Лали все же соглашается пойти дальше, но все равно просит немного сменить маршрут и сначала заглянуть в Детский мир на четвертом этаже. Громкоговоритель предупреждает, что до закрытия осталось полчаса, но никого это, в принципе, не ебет. Едва четверка маргиналов оказывается в магазине, Алена пищит и тянет Серафима к большим мягким Май Литтл Пони, а Лали… Вспоминает прошлое, ага. Ведь легендарная «Я тебя никогда не отдам мусорам» была посвящена именно ей. Ещё когда ментярой работала, сама периодами выкидывала такие перлы, что даже удостоверение бы не спасло. И пока любимый муж тратил на любые ее хотелки баснословные суммы, сама сержант Евлалия Викторовна решила выражать свою любовь иначе. Как в те времена, когда в хрущевке жила и денег особо не имела. Поэтому она ведет Деймура через отдел со всякими приколюхами для пацанов к полкам с супергероями. Не даром он на днях на канал постил свои несчастные три полки с Человеком-Пауком, подмечая, что у нее в противовес имеется целый шкаф с куклами… И вот Лапина так и следит, от чего на его ужасно бледном лице сильнее загорятся глаза. На одной из полок обнаруживаются наборы Лего. Самый дорогой стоит целых двадцать тысяч. В принципе, они могли позволить себе и так, но… неинтересно было бы. Фактически Давид купил бы его себе сам. Потому Лали подходит ближе, с самым лукавым видом читая на большой плоской коробке про девятьсот деталей, которые вместе воссоздадут сцену сражения из «Нет пути домой». В наборе все три Спайдермена, Электро, Доктор Стрэндж, Зеленый Гоблин, Нед, ЭмДжей и Доктор Октавиус. А если поднять крышку, то можно обнаружить сюрприз в виде руки Песочного Человека. — У тебя слюнки ща потекут, — подмечает Лапина, деланно обиженно хмыкая: — А я думала, ты там только на мои сиськи реагируешь… Но все равно по сторонам воровато оглядывается — в поздний час в Детском мире только они и несчастный засыпающий кассир. Молодой парень сидит с закрытыми глазами, подперев голову рукой. Периодами вздрагивает из-за громкого смеха Алены в девчачьем отделе, но она заодно отвлекает на себя все внимание. Как хорошо, что Лапина носит объемный белый полушубок. Что-то спрячешь — за оверсайзом хер увидят. Вот только камеры могли бы стать проблемой… если бы не наличие у них Михеевой. Неопределенными жестами Лали сигнализирует подруге, подмигивает, как дерганная, незаметно тыча пальчиком в сторону камер. Как ни странно, Алена даже смекает. Небольшой перебой электричества, вот на секунду буквально, и… в полной тьме Лали успевает схватить коробку и в темпе оперативно прижать ее к груди, тут же запахивая шубкой. — Шнелля, шнелля, Давид Игоревич, — шипит она, тут же невозмутимо направляясь к выходу. — Моя телка пиздит вещи в Ашане, я ей разрешаю… — напевает Давид себе под нос, плетясь за Лали. И улыбается все равно, но как-то механически, потому что странная каша в голове мешала в полной мере осознать, что у него теперь есть роскошный набор из девятисот деталей, ради которого точно придется прикреплять еще одну полочку. Правда в этот раз он имеет полное право запрячь Серафима, так сказать, приучить сына к мужским обязанностям… Кайнов тоже внимание отвлекает успешно, потому что, в отличие от своих родителей, он за огромную розовую пони для Алены все-таки расплачивается. Это дает возможность воришкам незамеченными покинуть несчастный магазин. — Я тебя так люблю, — на выдохе шепчет Давид, пока они ждут своих бедовых детей. Едва Серафим расплачивается за игрушку, они с Аленой скачут за обещанными духами, а Деймур утыкается носом в волосы Лали, продолжая напевать: — Я тебя никогда не отдам мусорам… А звучит при этом так, как будто бы реально прощается. Ему становилось все более нехорошо, но Давид молчал, стискивая зубы. Температура поднималась. Давид терпел. Он все еще верил, что все будет хорошо, если он просто отлежится. Может, и правда слишком сильно упал… — У меня ничего не болит, кстати, — упорно пиздит Деймур, целуя Лали в макушку. Губы-то, правда, почти белые. — Честно-честно. По итогу они покидают Афимолл ровно за пять минут до закрытия. Давид — с лего, Алена — с духами и огромной пони. Никто не вспоминает о том, зачем они вообще собирались в торговый центр, но когда нужно было снова пройти мимо злосчастных высоток, все, не сговариваясь, прибавляют шаг. Справедливости ради, можно было уехать на метро прямо оттуда. Или просто вызвать такси. Но счастливая Алена внезапно заявляет, что ей срочно надо на ту сторону, потому что на набережной Тараса Шевченко такой красивый вид — ей жизненно необходимо сделать парочку красивых фоток со своей покупкой, а еще было бы круто хотя бы одно селфи всей их замечательной семьей. — Мы можем вдвоем сходить, — предлагает Серафим, стараясь лишний раз не смотреть в сторону тех самых высоток. А еще он просто резонно боялся получить пиздюлей от Лали, у которой на него зуб еще после ситуации с передозом. — Нет, все пойдем, — слишком решительно отрезает Давид. У него от перенапряжения уже зубы крошились, потому что храбриться становилось все сложнее, но Давид терпел. — Что? Я хочу красиво пофоткать любимую жену. Лали слишком очевидно против, но Давид все равно идет. В связи с тем, что на Багратионовском мосту сейчас шел ремонт, проход по нему был открыт до двенадцати ночи. У них в распоряжении был еще целый час, и именно так они оказались на лестнице, ведущей к самому мосту. — Срань какая, — ворчит Серафим, пока они поднимаются. На расстоянии вытянутой руки от них — стекло, а за ним — чернющая вода. — Прям ощущение, что сорваться можно… А ещё эти ступеньки никак не освещаются. Единственный источник нормального света — уличные фонари, но они светят лишь с одной стороны, из-за чего приходится пользоваться фонариками на телефонах. А Лали все на воду смотрит. В голове всплывают яркие картинки — как будто можно переломить позвоночник от удара от ее толщу, а потом ледяная жидкость выжжет все дыхательные пути… Но долго сосредотачиваться на странных видениях не получается — она слишком обеспокоена состоянием Давида. Буквально ловит его на последних ступеньках, слишком очевидно ворча себе под нос, что им пора домой. Но все самое страшное впереди. Лали все прижимает к себе коробку с Лего, а свободной рукой цепляется за локоть Деймура, когда они наконец с одышкой оказываются на мосту. Пустом. Абсолютно. Багратионовский мост всегда славился своими торговыми рядами, но сейчас все магазинчики и кафешки были закрыты. Некоторые прям огорожены, а у некоторых все же просматривались витрины. Впереди — бесконечный коридор. Лампы над головами горят через одну, а блестящая светлая плитка под ногами продавливается и ходит ходуном, создавая ощущение, словно ты не идешь, а плывешь. —Пизде-е-ец, — вдруг тянет Алена, тормозя на месте и прижимая поняху ближе к себе. А глазища такие огромные, словно умудрилась опять накидаться. — Ребят, вы поняли че? Мы ж с вами с дримкор ебаный попали… И Серафима тоже остановиться заставляет — Лали и Давид это делают сами, оборачиваясь на них. — Вы знаете эту тему? — продолжает Михеева, переходя на зловещий дрожащий шепот. — Этот мост, по сути же, типа торговый центр… В тиктоке рекомендуют не спешить и осмотреться. Есть же прям свод правил выживаний в дримкоре! Типа стены дышат, а вон те ублюдки, — она машет рукой в сторону старых облезлых манекенов за одной из темных открытых витрин. — Следят за каждым морганием… за ними тоже надо. Если отвернемся, они типа ну… ближе короче окажутся. За спиной прям. А коридоры ненастоящие, выходы — обман. Настоящая дверь всегда дальше, чем кажется. А на всякую хтонь по углам ваще нельзя подолгу смотреть, иначе хуяк — и прям в десяти сантиметрах от лиц окажется… — Ален… — выдыхает Лали. — Витрины тож пиздят, — все равно продолжает Михеева практически взахлеб. — Отражения — неправда. Если присмотритесь, увидите, что они то тормозят, то дергаются не в такт с нами… А если услышишь, как тебя по имени зовут… — Ого, вы же Давид ГСПД! — вдруг восклицает охранник вдали, буквально взявшийся из ниоткуда. Алена взвизгивает, подпрыгивая на месте горной козочкой, и теперь наоборот громко пищит: — Нельзя реагировать! И если увидишь силуэт сотрудника, который тебе машет, надо в другую сторону ливать! А если вдруг стремное музло заиграет, значит, мы были слишком громкими… И как раз в эту секунду сама по себе срабатывает переносная блютуз-колонка с кармане куртки Давида, которая вырубилась, когда он упал на льду. Играет песня «Девочка и море» Виолы. Серафима перекашивает. Он слишком торопливо, по-хозяйски лезет в карман куртки откровенно зависшего Деймура, который еще переваривал свод правил по выживанию, чтобы выключить колонку… Пока не понимает, что песен Виолы там быть не могло. Плейлист состоял исключительно из песен их четверых. Последней играла его же «Крыльями». — Ебучий дримкор! — в сердцах шипит Серафим, прежде чем просто швырнуть проклятую колонку в сторону откровенно недоумевающего охранника. Вцепившись в руку Алены, Кайнов собирался прорываться с боем. Для того, чтобы вызвать такси, надо было спуститься обратно, а Серафим в рот ебал лестницы, тем более — внизу высотки. И странная вода, которая вселяла инфернальную жуть. Девочка и море, блять. Он уже вроде бы прошел эту стадию. Ему было хорошо с Аленой, легко, свободно… и тепло. Пускай, к ужасу Лали, они занимались редкостной херней — Серафим дозу метадона не превышал. Разве не главное, что он впервые за время с момента ножа в печень улыбается искренне? Тем не менее, это неприятно. И особенно раздраженный Кайнов прет Михееву за собой, намереваясь, если понадобится, прорываться через ебучих дримкорных тварей с боем. А колонка все продолжает играть Виолину песню, которая раньше у Серафима была любимой, и это — ебучая хтонь… Но еще страшнее — это звук, который раздается потом. Давид издает какой-то странный хрип, и Серафим оборачивается именно в тот момент, когда Деймур блюет. Его всего скручивает, он пытается отвернуться так, чтобы его не видели, но все видят. Видят, блять, кровавую жижу, расплывающуюся под ногами Давида. — Давид… — протягивает ошалелый Серафим и шагает вперед, но останавливается, когда Давида снова скручивает. В своеобразном свете кажется, что кровь черная, и Кайнов матерится громче, когда Деймур опасно пошатывается, цепляясь за Лали. Охранник с той стороны кричит, предлагая помощь. А Лапину сейчас истерика хватит. Кровь. Кровь, блять, кровь, ебучая кровь! Целая лужа! Она не знает, дело в недавнем передозе, в чудесном воскрешении или в ударе головой — вполне возможно, что все и сразу. Энергия Хаоса кажется почти вязкой. Кажется, что стены сраного моста сужаются, с обеих сторон давят, а Лали просто трясет. Она без какой-либо брезгливости, к Давиду у нее ее просто быть не могло, пытается стереть вязкую из-за желудочного сока кровь с его губ, но по итогу пятна остаются на рукавах ее белой шубки. Алена, старающаяся игнорировать охранника, аж лицо ладошкой прикрывающая от него, словно благодаря этому невидимой становилась, соображает хотя бы забрать у подруги коробку с краденым Лего, и теперь Лали уже полноценно обхватывает лицо Давида обеими руками, бережно острые скулы гладит, пытаясь в глазах затуманенных высмотреть… хоть что-то. — Зай, я сейчас сама… тебя убью… Губы-то уже дрожат. — Ща-ща-ща! — пищит Михеева, теперь пихая всю свою ношу в виде детских игрушек Серафиму. — Медвежонок нас выведет! Это все дримкор, я уверена! А охранник в это время внезапно приближается, оказываясь прямо на Аленой: — Вызвать скорую? И Михеева просто оглушительно визжит. — Мужик, съеби по-хорошему, а! — страшно рычит на несчастного охранника Серафим. — Ты ее пугаешь! Он просто отпихивает мужика в сторону. Особо и не прикасался, совсем немного силы применил. Но не ожидавший этого мужик подскальзывается… на луже крови Давида, у которого вид такой зеленый, словно он сейчас выблюет все свои внутренние органы. Алена верещит громче. Мужик в кровище похож на блядского скинволкера. И тогда Кайнова ведет. Одной рукой он хватает Алену, намертво сжимая ее талию, второй вцепляется в Давида, не давая ему упасть, и заодно волочет и повисшую на нем Лали, и при этом чуть ли не в зубах успевает держать игрушки. И прется. Напролом. Кажется, что если бы сейчас перед ним вылез сам зеркальный паразит (а такие видосы у Алены тоже были), он бы и его вынес сразу с двух ног, чтобы только вырваться с проклятого моста. Ебучий дримкор! И кажется, что спасение так близко, что вот сейчас все опять станет хорошо… Одно «но». Едва они спускаются со злосчастного моста, Давида выворачивает снова. *** Следующий день означал не только новый готзал, но и поездку на первое испытание второго круга, участниками которого должны стать Лали, Серафим и Влад. На самом деле… если бы не этот факт, Лапина бы сие чудесное мероприятие с удовольствием проебала — Давиду было… прям плохо. А Хаос издевался. Стоило Евлалии попробовать попросить дать знак, сама Бездна, казалось, просто-напросто водила за нос. В течении всех суток ей мерещились самые разные вещи — например, постоянно везде попадалось слово «вина». Стоило открыть любую соцсеть, от пинтереста до каналов в телеграме и тиктока, попадалась всякая дримкорная жесть, в унисон твердящая: «это твоя вина». И это пугало, блять. И хоть кровью Деймура в течение ночи не выворачивало, зато он несколько раз подрывался от кошмаров. И это не были не те безопасные сны, сквозь которые он иногда набалтывал Лали, что она сексуальна, как Никита Кологривый. Он не мог объяснить, что именно видел, но выглядел… совсем не живым. Долго Лапина решение не принимала — сразу решила, что либо берет мужа на испытание с собой, и плевать, что там будет Череватый, либо не едет вообще. Алена, кстати, тоже с Серафимом напросилась… да и уж ее-то дома одну точно никто не оставил бы. Потому в Стахеева они снова приезжают полным составом. Экстрасенсы в ахуе — подобных компаний проект точно ещё не видел. В гримерке, пока есть время, Алена, забив на любые приличия, при всех задирает майку Серафима, чтобы наложить новую повязку — из-за его бесоебной натуры раны заживали слишком плохо, постоянно выделяя сукровицу. А Лали в это же время сидела на коленях у Давида, устроив голову у него на плече с самым задумчивым видом. Водила кончиком длинного ноготка по его шее, машинально обрисовывая масонский треугольник. — Зай, — тихонько шепчет Лапина, чтобы слышал только он. — Ты обещаешь мне, что мы будем вместе всегда-всегда?.. Глупый и весьма наивный вопрос, да. Но иногда так важно услышать на него ответ. Но Лали и не знает, что, пока они слишком сосредоточены друг на друге, на них смотрит Влад. Вернее — на дорогущее кольцо с огромным камнем на ее безымянном пальце. Кажется, что даже розовый сапфир в этот момент потемнел. Но Давид не замечает. У него снова раскалывалась голова, на глаза давило, а неприятное ощущение, с которым он просыпался почти каждую ночь, никуда не делось. Как экспертно заметил Серафим утром, выглядел Деймур тоже хуево — бледный, исхудавший, болезненный. Есть сегодня не стал никто из бедовых гопников. Лали впихнула в Давида немного каши, но его вывернуло, когда он пошел чистить зубы. Как будто еда не усваивалась. Это было похоже на то, что он болеет. Но элементарный градусник подмышкой показал всего тридцать семь, а ему было плохо. Но Давид храбрился, как и всегда, хотя уже пообещал Лали, что после испытания дойдет до больницы — притом, что был уверен, что и там ничего не найдут. Три магических радара молчало. И хотя от вороньей шлендры помощи можно было и не ожидать, Хаос Лали тоже молчал. Может, Давид бы и заподозрил что-то, если бы увидел, как потемнел камень в кольце Лали, но… — А ты что, собиралась куда-то деться? — хрипло смеется Давид, пробегаясь пальцами по ее спине. И даже виду не подает, что в этот момент в голове вдруг вылезли странные мысли… А если она не просто так это спрашивает? Если она правда хочет уйти? — Я ведь не дам. Так что будешь терпеть меня целую вечность. Если он не умрет в ближайшее время. — Я тебя люблю, — заверяет Деймур, хотя в этот момент внутри уродливым червем возится мысль о том, что она может его бросить. Нет, он все еще был уверен, он всегда был уверен в Лали, а сейчас — в ее любви, но… Почему так страшно? А стоит Череватому отвести взгляд от камня, как он снова приобретает свой обычный нежно-розовый цвет. Поднявшись, Влад покидает гримерку, а Серафим, задумчиво провожая его взглядом, изрекает: — Как будто я сегодня набью кому-нибудь ебло. — Медвежонок, опять кровь пойдет, — напоминает Алена. — Погоди, пока заживет. Потом вместе кого-нибудь попиздить можем. У нее, кстати, нормальный такой послужной список — в свое время успела ещё принять участие в шоу «Пацанки», где ее все время звали мразью, пока она мило улыбалась, и грозились разбить ангельское личико в мяско. Так-то Михеева не особо агрессивная, чтобы прям до рукоприкладства… Старается со всеми дружить, ни с кем в индустрии не срется, но, если понадобится, в режим фурии войти может. Правда, больше любит пускать в ход не слабенькие микрокулачки, а остренькие зубки. А Лали вот совсем тревожно. Она прижимается к Давиду крепче и все шепчет, как сильно его любит, пока администраторы не загоняют ее, Алену и Серафима в готический зал. Цель на сегодня — узнать свою оценку от зрителей, сделать вид, что обрадовалась — а было чему, ведь набрала Лапина восемь и шесть. Высокая оценка для этого сезона, учитывая, что даже Левин получил семь и восемь, а Шепс-старший семь и пять. Но такой расклад не казался удивительным, учитывая армию поклонников их с Давидом пары, что теперь пребывала на седьмом небе из-за их воссоединения. А злопамятный Башаров все ещё обижался за то, что ему не подарили олимпийку… и действительно воспользовался своим старым планом, что казался ему гениальным — когда он говорил, что Лали сместила с насиженного места в турнирной таблице Олега, то назвал младшего Шепса ебучим сигма боем. И откуда ему вообще известно, что эту песню написал Серафим?.. — Маратик, фу, — кривится Алена. — Всем же известно, что Олежка с омежкой рифмуется… Ведущий аж выпадает. Сам Шепс глядит на хлопающую ресничками Михееву с неприкрытой брезгливостью, пока Кайнов смеется — Алена запрещает делать и это, вновь ворча про дырки в пузе. — Что ж, — прочищает горло Марат. — В таком случае я готов объявить новую тройку. Вернувшийся в наши ряды Серафим Кайнов, чернокнижник и король проклятий Влад Череватый и… вновь его давняя соперница… или возлюбленная? Евлалия Лапина. Увидим ли мы своими глазами путь от любви до ненависти и, возможно, обратно? Лали тяжело вздыхает. Это ж как надо за олимпийку обижаться, чтобы продолжать так стараться уколоть. И самая жесть, что за дверьми-то Давид все слушает. — А знаете, что происходит с королями проклятий? — подает голос Серафим, покосившись на Влада особенно недобро. — По ним долбит карма, и они превращаются в мелких противных червяков. Проверено уже не одним вариантом. Так-то к Череватому он относился нормально. Да и он на него сильно не выебывался. Но все, кто имел какие-то виды на женщину, которой уже сделал предложение его лучший друг, автоматически переходили в статус «Враги народа». А Череватый, судя по всему, имел, потому что никаких активных возражений не высказывал, да и вид у него такой… неприятненький прямо. — Если ты говоришь про карму, — снова не может смолчать Олег, — надеюсь, по тебе она ударит так же больно. И во всем этом такое очевидное: «То, что Виолы сейчас здесь нет, что ей плохо, это все из-за тебя». Серафим сомневается в том, что плохо, но внутри нехорошо становится. Желчно так. Он Алену ближе к себе тянет, ворча достаточно громко: — Фанат «Наруто» ебучий. А как же разумное, доброе, вечное? Какой же ты кринж ебанный. — Ты… — вскидывается Олег, но его перебивает Влад: — Все, спокойно, а то все бесы выйдут. — И потом, уже напрямую для Башарова, отвечает на его первый вопрос, многозначительно заявляя: — Не увидите. Такое не показывают. И вот хуй поймешь, что он имел в виду. На этом готзал заканчивается. И Череватый, как один из тех, кто едет сегодня на испытание, первым открывает тяжелые двери… чтобы первым же увидеть скрючившегося на полу у стены Давида. Увидев главного соперника, Деймур пытается подняться, держась за живот — желудок болел так, как будто у него внутреннее кровотечение точно, — но Череватый быстрее интересуется, как будто бы сочувствуя: — Плохо, да? — Щас тебе нахуй плохо будет, — огрызается выходящий следом Серафим, бросаясь к другу, чтобы помочь ему встать. Но быстрее мчится Лали, едва понимает, что вообще происходит. Ее колотит мгновенно, но она все равно упорно подставляет свое плечо, когда Кайнов ставит Давида на ноги. Хаос — субстанция капризная. Очень. И сейчас Лапина изо всех сил пытается призвать Всевидящее Око, бормочет все обращения, какие знает… Так и ощущая, как черная дыра сосет из нее внутренние силы, словно сингулярность, способная порвать человека на части, селится где-то внутри. Ребра почти трещат, пытаясь справиться с мощью самого древнего бесплотного существа — начала начал. В свое время, когда дело шло к разводу, Деймура это и пугало. Маги Хаоса способны пользоваться любыми эгрегорами, любыми мифологиями, но ресурс все равно черпают из личной силы. И сейчас Лали перенаправляет потоки, позволяет первичной Бездне себя поглощать, отъедая по кусочку, чтобы Давиду стало легче. Саму теперь шатает. В ушах звенит, словно от контузии из-за взрыва. Дезориентация в пространстве, расплывающееся зрение… — Мы… Мы можем не ехать… — глухо шепчет Лапина, едва на пол не оседая. — Зай, тебе… в больницу… надо… Хотя что-то подсказывает, что врачи лишь руками разводить будут… Но и бездействовать Лали не могла. Ее беспощадно ведет — словно половину жизнеспособной энергии она Давиду и отдала, а вторую сам Хаос в качестве платы забрал. Зрение сужается до тоннельного… Но почему единственным человеком, которого не касается расфокус, оказывается Череватый? Лали и не понимает, что смотрит в упор на Влада, пока из обеих ноздрей вдруг стекает по кровавой струйке. «Пиздец что-то», — выносит вердикт Марбас в его голове, пока Влад рефлекторно бросается вперед. Он берет Лали за плечи, ловит ее взгляд и начинает одну из своих читок. Обычно он не специализировался ни на чем подобном, да и скорее занимался прямо противоположными процессами, но Лали работает с Хаосом. Она, по сути, способна любую энергию переработать, прожевать и использовать в своих целях. И сейчас Влад отдает ей свою энергию, чтобы возместить затраченное… Ошалелый Давид протестующе мычит. Серафим, как бы его не убивал сам факт того, что Череватый трогает Лали, его придерживает, преследуя исключительно корыстные цели. Типа, ну… С Влада не убудет, а Лали будет гораздо лучше. Вскоре чернокнижник от нее отходит. Даже кровь с губ стирает в жесте как будто бы заботы, пока Марбас в голове ухахатывается: «И тебе не стыдно? Ну ты и сучка, Владик, конечно…». — Щас тебе тоже поможем, — ворчит Влад, с особым неудовольствием косясь на Давида. Энергия, влитая в него Лали, по сути, скоро вытечет, как через дыру, и по-хорошему, надо было бы подлатать. Влад не хочет. Очень. Но пока Лали смотрит, ему хочется… постараться. А тем временем экстрасенсы не спешили покидать Готический зал, понимая, что опять начался пиздец — причем из-за тех же самых. Высунуться решил лишь Олег. Он бегло обводит взглядом всех присутствующих, задерживается на крови на лице Лали и очень болезненном Давиде и в итоге говорит: — Вы бы лучше в больницу съездили, а не пытались проклятия снимать. — Ты ж бля в них не веришь, умник, — огрызается ошалелая Алена, которая впервые в жизни все это время стояла, вжившись спиной в стенку от ужаса. — Пиздуй, омежка. А Лали… могла бы и задуматься над словами Шепса. Могла бы, если бы не блядский звон в ушах, что банально мешал разбирать чужую речь. Как сквозь толщу воды отдаленное эхо вибрировало в костях черепа. И все же сам Хаос словно вовсе зловещим низким басом уссывается с того, какая глупая ведьма ему досталась в числе множества верных последователей. Впрочем… в эту ебань обычно только конченные и лезли. Сраный магический андеграунд, всерьез относящий к богам персонажей из Вархаммера. И сейчас эта наивная блондиночка, будто и правда парочку важных извилин выжгла недавним обесцвечиванием, продолжает на Влада пялиться. На свою кровь на его пальцах. Единственным звуком извне, что ей удалось нормально расслышать, оказалась именно его начитка быстрым шепотом. И так… стыдно становится, да. Она ж весьма жестко его отшила, подхватила все те байты на последнем выступлении, потом еще и скрутила напоследок. Поразительно, что плечо не выбила — с такой силой вдавила в сломанный стол в ебучем зале рококо. Алена, узнав об этой истории, предложила купить новый диван в квартиру именно в этом стиле — прошлый нормально так пострадал после попытки передоза Серафима и последующего настоящего передоза Давида. Даже сайты с диванами почекали, но опять дримкор словили, когда те начала глючить и при приближении картинок устроили лютый флекс, будто эти диваны ртами хлопают. А пока Михеева от стресса опять мысленно отлетает в диванные миры и ежится, сама Лали, так взгляда от Череватого и отведя, сипит: — Влад, ты… Спасибо тебе большое, я… Спас же вроде как, да? А он в ответ только улыбается. Мягко так, как за время их отношений улыбался Лали только в самые редкие моменты их отношений, почти забытые уже. — Я еще особо ничего не сделал, — чуть усмехается он. — Сейчас спасем твоего благоверного… Но Давид от него шарахается, да так лихо, что его с трудом удерживает даже Серафим. Слишком резко повернувшись, чтобы его притормозить, Кайнов чертыхается, потому что сразу в живот отдает. А Давид головой мотает так, словно сейчас с шеи слетит: — Только тронь. Я лучше сдохну, чем… Вдобавок ко всему, он трогал Лали. Он ее касался. Помогал ей, блять, и благородно спасал его. Давид не против помощи для Лали — он знал про магию Хаоса даже слишком много и потому, как и Серафим, не против отобрать немного энергии от другого для нее. Но… Это Влад. Блядский чернокнижник, который… Ему вспоминается чертов рояль. Лали, которая сидела на нем, раздвинув ноги, а между них стоял Череватый. И он ее целовал, так жадно и пошло. А она отвечала, да? Не трогал ничего важного. Но она реагировала. Ей было неловко перед Давидом потом, а значит… что-то все-таки было? Что-то более серьезное, чем просто поцелуи и попытка раздеть. Он всегда был не тем, и сейчас… Кольцо на пальце Лали кажется Давиду абсолютно черным. Присматриваясь, он убеждается, что нет. Камень такой же темный, как мерзкие глазенки Влада, а серебро отливает каким-то слишком ярким, неестественным светом. Давид пялится, не замечая ничего вокруг, а Влад слишком близко к Лали. Они всегда так близки были, да? Ведь все начиналось именно с Влада, а Лали всегда говорила, что жизнь началась с Хаоса и к Хаосу же вернется, что все циклично, и если началом стал Влад, значит… Является администратор, уже буквально умоляя самую катастрофичную тройку (точнее сказать, пятерку) хотя бы выйти к машине, да и экстрасенсы, вынужденно запертые в готзале, хотели бы уже расходиться по домам. Взору несчастной девушки предстает окровавленная Лали, довольный Влад, полумертвый Давид, загруженный Серафим и перепуганная Алена. И Олег. Олег, который вообще не поймешь, что тут делал. — Лаль, — глухо зовет названную матушку Серафим. — Решай. По его мнению, Давида надо было оставить дома. Как бы сам Кайнов не любил геройствовать, к здоровью близких он относился весьма внимательно. Но если оставлять Давида, значит оставаться всем. Ему-то похер — все равно где-то в глубине души понимал, что Морриган пошлет его нахуй, а значит ни о каком хорошем прохождении испытания и речи быть не могло, но Лали из них — самая ответственная и переживательная. Да и, в конце концов, речь шла о ее мужике. А еще Серафим бы никуда не ехал как минимум из соображений меньше пересекаться с Владом, который выглядел сейчас не шибко-то опечаленным тем, что Давид от помощи отказался. Происходила какая-то ебань, и на какую-то секунду в голове мелькнула мысль, что… Виола бы помогла разобраться. Но потом взгляд останавливается на Алене. И хотя она Олега куснула, все равно обратно в стенку вжалась, явно напуганная. Сердце делает кульбит. Серафим снова забывает о Виоле, зовя: — Мышонок, топай сюда. Променял соловушку на мышонка, а, медвежонок? А пока Алена скачет к нему, настойчиво прижимаясь, Лали теряется. Да, отказаться от испытания прям сейчас будет прям безответственно. Их все ждут, билеты до Тулы куплены на всех — даже на Давида и Алену. Но деньги нихуя не кажутся проблемой, когда дело касается дерьмового состояния Деймура. Тогда-то тусующийся рядом Олег и становится полезным. В кои-то веки, блять. Лапина так-то с ним и не общалась никогда, но, вроде как, несмотря на их с Серафимом конфликт, к ней лично в младшего Шепса особых претензий не было. И потому… — Мы не едем, — однозначно решает Лали. Голос ещё подрагивает из-за слабости, но звучит твердо. — Олег, мы можем поменяться с тобой и твоим братом? Вы уедете сегодня за нас, а мы подменим вас в выпуске с Аленой. Ведь буквально через пару недель братьям Шепсам предстояло ехать с Михеевой. Билеты куплены ещё не были, но тройки были сформированы. Да, сейчас редакция ахуеет в срочном порядке перерегистрировать всех и вся на сегодня, но… так надо. Лали Давида никуда не потащит, но и одного в жизни не оставит. К счастью, Олег кивает, тут же разворачиваясь обратно в готический зал. Видимо, его настолько ужасала перспектива совместного испытания с Аленой, что он выбрал уж лучше сорваться на съемки сию секунду. А Лапина… Ее тело наполняет давно забытая чернокнижная энергия. Она почти физически чувствует прикосновения демонического льва Марбаса к своей душе, словно собственный привычный розовый дым сменился серебристым свечением. — Влад… — вновь обращается она, робко подняв взгляд. — Удачи на испытании. И только теперь от него отходит, к Давиду возвращаясь. Тянет ладошку к его бледному лицу, мягко зовя: — Зай, давай домой?.. И на больницу бы уговорить… «Тяжело», — продолжает люто хихозить Марбас, пока Влад неотрывно наблюдает за тем, как Лали покидает здание Стахеева, безостановочно обнимая своего Давидика. Липнет к нему, прямо на голову залезть готова была. С другой стороны — Серафим с повисшей на нем Аленой, которые пошли до гримерки, чтобы забрать вещи. А Влад все взгляд оторвать не может. Почему все пошло… не так? *** Маргинальная семейка разделяется сразу после Стахеева. Серафим и Алена отправляются домой, и Лали даже приходится согласиться пустить Кайнова за руль своей бимбо-машинки, потому что ни сама она, ни Давид вести точно не смогли бы. Сами Деймур и Лапина несутся в одну из платных клиник, которые могли без проблем принять их в таком экстренном случае. Давид не вдупляет ничего. Просто сидит, пока его со всех сторон ковыряют. Берут кровь, максимально скептично посмотрев на едва заметный след, оставшийся после полного шприца фентанила. Много крови берут, но результаты анализов обещают только завтра. И все смотрят, смотрят. Рентген как будто бы всего тела, ЭКГ, рассуждают о необходимости МРТ… Давид ничерта не понимает. Усатый дядька в халате вздыхает, сообщая Лали, что завтра нужно будет приехать на повторный прием и сделать все, что не сделали сегодня, но он уже готов развести руками — по всем показателям норма. Даже элементарной температуры нет. Давида жутко мутит, когда он вспоминает, как Череватый касался плечей его Лали, как бережно он стирал кровь с ее лица, как она смотрела на него этими своими глазищами… Они садятся в такси до дома в гнетущем молчании. Лали обвивает руками его предплечье, щебечет о том, что все будет хорошо, а Давиду страшно. Ему редко бывало так страшно. В последний раз — когда она сказала о разводе, да?.. — Ты его еще любишь? — в какой-то момент срывается с языка Давида. Во рту — желчь и такое ощущение, как будто он пожрал земли могильной. Смесь убийственная, и его трясет, когда он смотрит на Лали, желая… и вместе с тем отчаянно боясь услышать ответ. — Что?.. — недоуменно шепчет она в ответ, даже отрывая голову от его плеча, чтобы в замутненные светлые глаза посмотреть. Лали не понимает, что происходит. Все же хорошо было. Даже после вот этой истории с передозом какое-то время все шло прекрасно, вот до этого дримкорного моста обоссаного. Возможно, это просто последствия того, что его мозг едва не дошел критической точки, пробыв без кровотока и кислорода пять минут?.. Когда Лапина вновь вспоминает об этом, ее начинает потряхивать и саму. Она зависает, залипнув на мелькающие за окном московские виды, даже и не понимая, что молчит слишком долго. Не представляя, что в это время у несчастного мужа в голове творится. А если он… действительно… умирает?.. Что с ней тогда будет, а? Сможет ли Лали жить дальше? И… вернется ли тогда к Владу?.. На самом деле, у нее как отрезало в тот момент, когда они с Давидом говорили о возможном предстоящем отдалении в студии, когда «Оттепель» записывали. Она не понимала, как можно на любовь не бороться, потому ее так сильно и обидело поведение Череватого. Когда Деймур делал для нее буквально все, Влад выбрал бездействовать и ждать у моря погоды. А потом ещё драка эта, когда у нее в голове сразу щелкнуло — защищать надо именно Давида. Так разве по этому всему не ясно, кого она выбрала? Она согласилась на повторное предложение. Она хочет строить свою жизнь с Давидом. Возможно, через годик и к детям окажется по-настоящему готова. Даже готова спорить об имени для сына. Самый имбовый из ее вариантов — Космос, а из его — Урал, блять. Но что-то подсказывало, что это просто откажется Серафим-младший… Лали все молчит. Долго. Но ведь разве возможно перестать испытывать какую-либо привязанность к человеку настолько быстро? Даже тогда, год назад с разводом, это было не спонтанное решение. Лапина шла к нему долго. Не один месяц варилась в своих сомнениях. А с этого блядского рояля, на котором она была открыта и искренна, прошло всего ничего. Недели три, да? Так не бывает, чтобы ты сразу и забыл обо всем, что тебя с человеком связывало. Какие-то теплые чувства остаются, нужно время, чтобы их смыло без остатка. Или же этот самый человек должен по-крупному проебаться. Но тот факт, что Влад наоборот Лали помог, пытался помочь и Давиду, никак не влияет на ее решение. Она сделала выбор. Свадьбу эту богатую и розовую хочет. Лишь бы, блять, жених до нее дожил. Собственные мысли прокатывают ее по мощным эмоциональным качелям, практически солнышко хуячат до тошноты из-за давшего ебу вестибулярного аппарата. Потому Лали и не осознает, что молчит… уже несколько минут точно, да? Только губы размыкает еле-еле, снова поднимая взгляд на Деймура: — Зай, я люблю… «Тебя». Она хотела сказать «тебя». Но вместо этого ее все же накрывает мощный вертолет, как при страшном похмелье. Лали глупенько зажимает рот ладошкой, сигнализируя таксисту, чтобы срочно притормозил. Вылетает из машины пулей — обхватывает ближайший столб руками, потому что голова кружится нещадно. А ощущение, что вся земля из-под ног уходит. Мутит. И ее бы даже вытошнило, если бы было чем — сама от стресса с утра не позавтракала. Остается только тяжело дышать. Неужели это Хаос настолько до дна энергию выпил?.. Давид матерится. Получается совсем полумертво. Водитель, кажется, был готов ко всему — ебучий бизнес, хули, Давид Игоревич на меньшее не согласен, — и потому стоически делал вид, что не замечает ничего подозрительного, когда Деймур тоже выбирается на воздух. У него у самого голова кружится и болит одновременно, как и все тело, и если бы не знание, что ему тридцать два, он бы сам для себя решил, что все восемьдесят два — настолько хуевило. Никаких, блять, отклонений от нормы. Но он все равно идет к Лали, не понимая, это у него плывет в глазах или это ее трясет, как осиновый лист. Только рядом с Лапиной ноги его подводят, и Давид, как подкошенный, валится рядом с ней на колени, успев лишь обнять ее за ноги, прижимаясь к ним щекой. Так и зависли. Сознание спутанное. Лали что-то говорит ему про то, что все в порядке, что сейчас она отойдет и они поедут дальше. Водитель продолжает терпеливо ждать, включив ожидание и явно никуда особо не торопясь, а у Давида не было сил подняться, да и Лали бы его сейчас вряд ли на ноги поставила. Он просто к ней жмется, тянется за ее теплом… и все навязчиво не может избавиться от навязчивого ощущения, что он ее теряет. Лали вроде рядом, а кажется, что это лишь бред его воспаленного от боли мозга. И снова — где-то в черепной коробке мелькает секундная мысль. Давид должен был что-то у Лали спросить. Проконтролировать свою забывчивую принцессу. Только что?.. — Мне кажется, что я тебя теряю, — бормочет Деймур с совершенно заплетающимся языком. Снова накатывает. Как будто бы внезапно схватившую его болезнь резко решили выкрутить на максимум. — Но я не хочу, Лалечка… С-с-страшно… И ей тоже страшно. Потому что это чувство было абсолютно взаимным. Странная тошнота откатывает, стоит Лапиной подышать более-менее свежим воздухом, но она все равно понимает, что сама Давида не поднимет. А глаза-то уже слез полны. Этот день ещё хуже вчерашнего. Потому что вчера, когда его только накрыло, было просто страшно и подозрительно. А сейчас… это не прекращалось уже практически сутки. Блять, они же должны были просто всей семьей поехать на ебучее испытание в Тулу… А в итоге что? У нее ощущение, словно самого главного человека в ее жизни вот-вот не станет. Она же… даже маму обрадовать ещё не успела, что они снова вместе. Хотела лично это сделать. Просто приехать к ним с папой в загородный дом, что Давид пару лет и помог купить, забирая все семейство Лапиных из Архангельска. Сначала Лали просто бездумно его по голове гладила, русые волосы через пальцы пропускала, а теперь… сама на корточки опускается, крепко обнимая. Носом в шею утыкается, тихо всхлипывая. Сколько слез в ведрах она нарыдала с момента старта «Битвы Сильнейших», а? — Давид, — сипит Лали. — Ты мой хороший, самый-самый лучший, я… Блять. Евлалия, хоть раз побудь для него опорой, какой он всегда был для тебя. Но не получается. То ли сказывался стресс, то ли ещё что… Но эмоции совсем ненормальные стали. Надрывные, скачущие вверх-вниз, как валютный курс. Такое чувство, будто в их семье торчит именно Лали, а не Серафим с Аленой. — Пожалуйста, Давид, ты только… не бросай меня… Он не бросит. Как не бросил и тогда, когда она сама его бросила. И даже сейчас Давид, намертво сцепив зубы, поднимается сам и тянет за собой Лали. Он заботливо стирает слезы с ее щек, отряхивает ее коленки от московской грязи и усаживает в машину. Только потом валится рядом, едва не растекаясь по ней. Вроде бы просто довел любимую женщину до машины, а ощущение такое, как будто держал на себе весь груз мира. — Мужик, сверху накину, — хрипит Давид, утыкаясь в воротник полушубка Лали. Понятливый водитель кивает, снова трогаясь с места, а Деймур растирает открытые ноги Лали в миленьких колготочках. Ему почему-то кажется, что она замерзла. Может быть, это он просто ледяной, как смерть. Люди любят считать, что если в твоих текстах есть «я», значит это именно реальный ты. Никто не слышал ни про лирического героя, ни про сюжетные песни. Поэтому в соцсетях и бытовало мнение, что Давид ГСПД — исключительно нервно-больное быдло, которое только и способно, что пиздить людей. А, ну еще и искать дозу. И желательно трахаться с маленькими девочками — вот такая у него репутация была. И никто даже не задумывался, что ради одной Лали Давид бросил торчать вообще. Просто вот моментом. Никто не догадывался, что он пытался стать лучше — чтобы соответствовать ей. Чтобы стать для нее тем самым принцем на белом коне. Ну припизднутый, факт. Ну кринж. Но для нее одной… И сейчас, сука, так стыдно становится. За то, что слабость проявил. За то, что напугал. За то, что реально допустил мысль, что у него нет сил. У него их правда нет, но Лали плачет, и Давид уже дважды за последнее время думал о том, как она будет его хоронить. — Я тебя не брошу, — клянется Давид запоздало в белый мех. Неправильно как-то было и дальше оставлять Лали на холоде… — Я никогда не… Я же тебя люблю, но я вдруг подумал… что ты можешь… К Владу уйти… Глупо, да? Но он не понимал и сам, откуда эти мысли. Это не от сомнений в ней, а как будто кто-то или что-то просто вложило в голову и заставило его быть иррационально уверенным. — Прости, пожалуйста, — продолжает Давид медленно. — Я не должен был… И снова на ее кольцо смотрит, чтобы озадаченно поинтересоваться: — А оно часто цвет меняет? Сейчас вот опять розовое… — Что? — опять глупенько, как заведенная, переспрашивает Лали. На все сразу по сути. На сапфир теперь тоже внимание обращает. Розовый и розовый. Она ни разу не видела, чтобы с камнем что-то случалось. Слишком была на Давиде сосредоточена. Как, впрочем, и сейчас. Списывает его видения на плохое самочувствие и игру света и, качая головой, жмется ближе. Свои ноги на его кладет, и вдвоем они выгибаются пиздецки неудобно, превращаясь на заднем сидении в двух сплетенных креветок, но Лапина и дальше позволяет ему утыкаться себе в шею. Она до сих пор пользуется духами с ароматом карамели и сливок, что именно Деймур подобрал ей несколько лет назад. Ни разу им не изменила. У самой себя только с этим запахом ассоциировалась. И все по голове его гладит, тихо отвечая, чтобы наконец разогнать его тревоги: — Зай, я хочу, чтобы ты знал, что я хочу быть только с тобой. Я понимаю, что… Не всегда это осознавала по-настоящему, и поэтому ты… имеешь право быть во мне неуверенным. Я заслужила. Но я тебя люблю. Я не представляю жизни без тебя. Я ни к кому от тебя не уйду. Ни к Владу, ни к кому-то другому. И пока бормочет все это, снова и снова его в макушку целует. Давид не любит показывать слабость, но… Лали ценила моменты, когда он себя таким ей являл. Доверяет, значит же? И пока для всех он останется опасным пацанчиком из Нижнего Тагила, для нее он будет тем самым дурачком-романтиком, что делает ей яичницу в Международный женский день, вырезав колбасу в виде цифры и букв «8 марта», и одаривает ее букетами цветов, что весят больше, чем она сама. И не потому, что Лали так уж ценит деньги. Да, привыкла уже гонять на мерсе и несколько раз в год выезжать в пафосные места, привыкла, что к концу первой недели декабря они умудрялись спускать по девятьсот тысяч… Но дело было не в этом. Она просто наконец истинно, глубинно понимала, кто ей нужен. А с Давидом бы она хоть в коробке под мостом жила. Научилась от него этой дворец романтике, ага. — Я сделаю все, чтобы ты больше никогда во мне не сомневался, моя вечная любовь, — добавляет Лапина, вновь прижимаясь губами к его макушке. — Я не сомневаюсь, я никогда в тебе не сомневался… — возражает Давид поспешно, но язык все еще ворочается еле-еле, а мысли разбегаются, и он все никак не мог поймать их за хвосты. — Я не… Мне кажется, что как будто эти мысли силой внушают, заставляют… В этот момент он просто забывает, что хотел сказать. Да и Лали, скорее всего, не восприняла это всерьез, потому что звучало, как бред настоящий. Скорее всего, это бредом и было. Давиду бы хотелось чуть ли не подраться с Лали за то, что она всерьез может считать, что он когда-либо думал о ней как-то не так, но одновременно с этим Деймур выдыхает. Его успокаивает то, что она сказала. Правда. Все мышцы разом расслабляются, и он жмется к Лали пуще прежнего. Чувствовал бы себя чуть лучше, подумал бы про то, что Лали выскочила из машины не просто так. Вспомнил бы и о том, что они оба забыли. Но хватает Давида лишь на то, чтобы прошептать: — Ты даже не представляешь, насколько я тебя люблю. В мире бы слов не хватило… Кажется, спустя какое-то время дороги он засыпает, крепко-крепко прижимая к себе Лали, словно исчезнуть могла. Впервые за последние дни — без кошмаров. И ведь ни один из них еще не знал, что настоящий кошмар ждал их дома. *** Тем временем вторая часть маргинальной семьи развлекалась истинно в своем стиле. Да, Серафим с Аленой действительно притащили вещи всех домой. Со стороны это выглядело забавно — Кайнов пер, а Михеева хлопотала над ним, умоляя не перенапрягаться, чтобы швы не разошлись. Но на долгое нахождение дома не хватило ни ее, ни его. В памяти еще слишком жив был стресс от ебучего дримкорного моста, кровищи Давида и того перфоманса, который произошел под дверями готзала. А у Серафима в ушах все еще мягкий голосок Виолы, затирающий про девочку, влюбленную в море. Он не мог объяснить, к чему вдруг ее вспомнил. Это было что-то совершенно стихийное, как и то, что он полез на ее канал, с удивлением обнаружив, что не заблокирован. Последний пост явно был написан менеджером, но Серафим, пока Алена собирается, пролистывает выше. Внутри ничего не реагирует. Он смотрит на старые фотки счастливой Виолы и не ощущает внутри никакой бури эмоций. Просто Виола, просто улыбается, стоя у какой-то воды. Просто Виола, которая восхваляла его новый альбом. Просто Виола. Тогда почему он ее еще вспоминает? Времени на философские вопросы не так много — Алена выпархивает к нему в очередной микро розовой юбке, лезет целоваться, и Серафим даже слишком охотно отвечает, звонко шлепнув ее по заднице. Пускай. Пускай у них происходит, с точки зрения нормального человека, тотальный ебантизм. Ему спокойно. Так спокойно, как не было за все время, проведенное с Виолой. Но почему даже сейчас он… вспоминает?.. Выползти они решили исключительно за сигаретами, да — две пачки в день оставались стабильным минимумом Серафима. Водить Алену на Бутырский рынок, конечно, ощущалось как что-то пиздец неумное, потому что пришлось буквально вжать ее в себя, страшно пялясь в ответ на заглядывающихся на нее нерусей. Но законные, на всякий случай, четыре пачки винстона были добыты в местной табачке. И они выходят на улицу. И Серафим даже не успевает среагировать, когда Алена внезапно горной козочкой несется к ближайшей к ним… трубе. — Хош фокус, медвежонок? — совершенно по-дурацки хихикает она, как какая-то Пинки Пай. И действительно, как профессиональная циркачка, Михеева делает балетный пируэт и легко так пихает руку в полуржавую сливную трубу. Копошится там пару мгновений, карикатурно высунув язык и совершенно не обращая внимания на то, что неподалеку какой-то гастарбайтер затылок потирает с явно читаемым на лице: «а че, так можно было?». Потому что приезжие в столицу дурели с таких приколов не меньше самой Алены, что вдруг с писклявым «оп-ля!» явила божьему свету зиплок с двумя кислотными марками. ЛСД, блять. На самом деле, более раняя и приличная версия Михеевой чужие закладки не воровала, ибо это тебе не вайлдберрис или алиэкспресс, где ты в случае ненахода вернешь деньги, выиграв спор, но этой вообще насрать было. Покрасоваться навыком нарко-Шерлока хотелось. — О да, эта дурь исправит весь пиздец дня, — воркует Алена, неизменно пряча находку в лифчик. — Клин клином вышибают же, ага? Вот и по дримкору дримкором… ебану. Именно в единственном числе. Хуй она с Серафимом поделится. И не из жадности, а потому, что к кислоте ебейшее привыкание за пару употреблений формируется. И ведь Кайнов об этом прекрасно знает, хотя в жизни ЛСД и не пробовал. В сущности, для пополнения послужного списка осталась только кислота — и понюхать ведь успел, и поколоться, а метадон еще не распробовал толком, потому что Алена контролировала. По сути, он, как блядский джентельмен и «мужыгг», которым воспитывал его отец, должен был тянуть свою партнершу к свету и уж точно не позволять ей торчать при нем же. Но этот Серафим — переломанный не только ментально, но и физически. У него все держится на тех самых тоненьких розовых ниточках, которые появились вместе с Аленой. Одна его часть, которая не верит в то, что у него может быть то самое «хорошо», уверена, что Алене с ним просто пока что прикольно. Как только перестанет, она исчезнет даже быстрее, чем Виола. И потому вторая часть, между которыми никогда не было компромисса, хочет выслужиться. Хочет быть так близко к Михеевой, как только возможно. Даже если это гарантирует скатывание на блядское дно. Они отходят от рынка совсем немного, когда Серафим без предупреждения привлекает ее к себе. Целует так, что у Алены даже стон вырывается. И под юбку лезет — прямо посреди улицы, под взглядом все того же блядского таджика, но на деле его путь лежал выше. И Алена так податливо жмется ближе, скулит, выпрашивая больше ласки… Она ее получает. Ну, так думает. Ведь Серафим забирается ей под кофту, под лифчик, сжимает грудь… И успевает выдернуть из-под тонкого белья заветный пакетик. Глаза не ожидавшей таких выкрутасов от него Алены округляются. Она мгновенно суетится, пытается вырвать у него из рук зиплок, даже впивается зубами в запястье, но Серафим не чувствует боли. Вместо этого — закидывает марку с той самой поняшей себе на язык под самый настоящий визг Алены. — Ну ты и падла, медвежонок! Ее ж Лали теперь точно расхуярит… Зато удается хотя отнять вторую марку — приходится тут же закинуться и самой. Подействует примерно через полчаса и продержит ещё двенадцать, блять. Тяжело. — Ты ахуел, да? — продолжает возмущаться Михеева, демонстративно обиженно дуя губы и складывая руки на груди на пути к их пафосному стеклянному подъезду. Это пиздец. У нее-то опыт уже есть. Огромный причем. Алена знает, чего ждать от себя. Но что ожидать от Серафима, который чуть больше недели назад реально пытался убиться фентанилом? Или сигануть из окна, если нет? Она хоть и шизичка, но стойкая. А он, блин, а? Трип ведь — штука непредсказуемая. Может накатить эйфория, да. Зеленые трава и голубое небо — как в одной из ее недавних песен. А может… Много че так-то приглючиться может. А если в этот раз реально в окно выйдет?.. Таких случаев слишком много. Прям дохуя. И какого черта довольный такой плетется следом под ее бурчание? К моменту, когда они оказываются в квартире, приход ещё не наступает. Алена, хмурая донельзя, насупившись, топает в гостиную, где, всем видом демонстрируя недовольство, плюхается на полусломанный диван — по итогу ее едва не прихлопывает та самая херня, которая поднимается, имея под собой раскладной ящик. И похожая, блять, на жуткий рот. Пасть самого диванного небытия. Она сейчас заревет. — Сим, — ее писклявый слащавый голосок кажется очень смешным, когда пытается звучать строго. Все равно что тебя отчитывают, надышавшись гелием. — И вот че терь? А если хуёво накроет? Никакого кайфа теперь… А в воздухе, тем временем, ей уже активно начинает мерещиться ебучая ваниль… — Да че со мной будет, еба, — самым невозмутимым тоном откликается Серафим. Его милостивые диванные боги пожалели — блядская развалина не реагирует, когда он ложится рядом так, чтобы голова лежала на коленях у Алены. — Прикинь, и не торкнет еще. Но я хочу с тобой… Даже странно, что ЛСД в своей жизни и не попробовал. Федос вот как-то закинулся. Это был тот самый раз, когда его накрыло так, что друзья с притона звонили какому-то третьему другу, чтобы его срочно увезли, потому что было слишком плохо. Да и сам Федос с того раза больше ничего и не принимал. Потом за ним подтянулся Андрей, но тому особо и не надо было, у него и так жизнь — Страна Чудес. С появлением девули его так особенно. Потом Давид встретил Лали, и… Серафим проторчал дольше всех. В сущности, и бросил-то только потому, что друзья слезли. Одному было не прикольно. Алену он тогда потерял. Он вообще всегда был тем, кто идет за стадным мнением. Друзья решили, что за ЗОЖ? Ок, я тоже. Но проблема в том, что все его друзья — хорошие люди. Федя, на самом деле, душка, умный, начитанный, трудяга, что пиздец, в жизни помощи не просил, даже когда нищий был, и разъебывал. Андрюха, хоть и душный, но настоящий сказочник. В хорошем смысле. Он может заставить тебя поверить в любое чудо, потому что, сука, все сделает, чтобы оно стало реальностью. Давид — идеал мужика; он бы страсть как понравился отцу Серафима. Родителям жены дом отгрохал, весь ремонт сам, ей хату отписал, просто принцессой сделал. Надежнее человека Серафим не знал. А он сам что? Слабый, бесхарактерный, жалкий. Он не может слезть с наркоты. Он не может быть хорошим человеком по определению, потому что он — монстр, принесший в мир древнюю богиню. Разрушивший Виолу, разрушивший все вокруг. У него ведь был шанс начать другую жизнь, но он не удержал, да и не хотел держать Виолу, потому что разлюбил ее так же быстро, как и полюбил. Серафим — дерьмовый человек. Чем дальше, тем очевиднее становилось это пиздатое знание. И с Аленой ему было прикольно, потому что она не ждала от него чего-то большего. Если она ебалась с жирным Серафимом, уверенным в собственной ничтожности, то чего бы не поприкалываться с нынешним, буквально мертвым? Но ему так, блять, страшно ее потерять. Страшно потерять человека, который… дарит тепло. — Я ебнусь, если ты уйдешь, — рассеянно заявляет Кайнов, все ожидая, что стены и потолок будут как с глитчем, появятся розовые человечки или инопланетяне. Ничего не происходит. — Пожалуйста, даже если я тебя заебу, ты только не… «Не исчезай», — хотел сказать он. Но невольно Серафим скашивает взгляд вправо и понимает, что они не одни. Там стояла она. На Виоле — обычное для нее черное винтажное платье, но плечи прикрыты роскошным плащом из вороньих перьев. На голове — корона из них же, и в глазах словно зрачки вытянутые, как у птицы. Но Серафим знает — это Виола. Это его, блять, Виола. И она головой качает, горько так искусанные губы поджимая. Это точно не Морриган — это некая помесь тех образов, что хранила в себе именно его память. Кислотно-утрированная версия, но призванная доказать, что… все было по-настоящему. У Алены все тоже идет не по плану — на самом деле, очень многое зависло от того, с каким настроением ты изначально принимаешь ЛСД. Обычно она делала это навеселе, потому и миры, куда она отправлялась, были наполнены чаепитиями с поняхами под радугой. Но сейчас она закинулась в расстроенных чувствах, потому что приходилось, блять, впервые брать на себя ответственность за другого человека и его приход. А больше всего в жизни она употребляла… с покойным мужем. У них же так же начиналось. Ну, по приколу. Потом уже началось. Сначала оры и истерики. Потом пощечины. А потом кулаки, подручные предметы. У так-то однажды ей запястье сломал. Неудивительно, что сейчас, оказавшись с другим обдолбышем, ее накрывает флэшбек. Стена плывет. Эти нежно-розовые, почти белые обои вдруг кажутся ободранными серыми. Как те, на которых ошметками мозги висели, медленно стекая вниз, чтобы шмякнуться об пол. А ведь эта дурная, под лютым приходом, умудрилась труп обнять, в остаток щеки поцеловать и рядом лежать, мыча под нос колыбельную с блаженной полуулыбкой. И вот прям в это мгновение… На стене же что-то есть, да? Алена подрывается резко — Серафим, лежащий на ее коленях, не слишком аккуратно опадает на опустевший диван. А Михеева… ближе к стене и подходит, принюхиваясь. Ну точно прям… Ваниль и металл. Словно кто-то ванильное «Чудо» в ржавую кружку налил. А пока она едва ли не языком к стене прикладывается, чтобы понять — чудится или нет, Кайнов надолго в одиночестве не остается. Стоит замене уйти… юбка готического платья стелется по полу бесшумно, но вот перья тихо шуршат. Виола ему улыбается. Вот так, как умела. Серафим же явно, пытаясь очернить ее в своих глазах, чтобы избавиться от боли, убеждал себя в том, что Даффи никогда не смотрела на него с таким восхищением, как Алена. Ни черта подобного. В глазах Виолы была любовь, а не желание повеселиться и потрахаться, совсем как у Морриган. Виола любила его, несмотря на все боль. Несмотря на то, что эта история снесла ее личность до основания. В кашу перемолола. А сможет ли так его Аленка, а?.. И вот сейчас Виола садится на диван рядом. Ее прикосновения ощущаются слишком живыми для просто галлюцинации, но кто знает, на что способна и без того переломанная психика под воздействием кислоты? И сейчас Даффи, продолжая мягко, но привычно ломко улыбаться, аккуратно перекладывает голову Серафима уже к себе на колени. И голос… голос точно настоящий. Когда его пыталась изображать Морриган, она звучала с эффектом зловещей долины, словно кто-то Виолу через искусственный интеллект прогнал. — А со мной ты тоже так лежал, помнишь?.. — и сейчас ласковой соловьиный голосок звучит предельно ласково, почти поет. Вот как она пела ему про то, что хочет навсегда обернуться солнцем в его прекрасных глазах. — Когда я заболела. Это был лучший вечер в моей жизни. Я так тебя ждала… Окна открывала, лежала под ними, чтобы только не выздоравливать… Потому что впервые поверила… что ты любишь меня. Ты же любил меня, Серафим? Не просто желал обладать? Ведь когда ты любишь по-настоящему, то желаешь человеку счастья даже без себя… Я вот тебе желала. Ради этого и сбежала, как трусливая псина… И все гладит по кудряшкам. Она их полюбила гораздо раньше и глубже наркоши, что трется о стену, вынюхивая следы убийства, совершенного ее же руками. — Нет, нет, Вил, я…! В этот момент Серафим не понимает, что, пытаясь поймать ее руку, ловит лишь воздух. Для него все более чем реально. Он ощущает приятную прохладу ее кожи, но она, как по щелчку, сменяется жаром. Как в тот день, когда Кайнов несся к ней с самой Чувашии, как на крыльях. Когда целовал, жадно, отчаянно, словно уже тогда понимая, что так, как сейчас, уже не будет. Как когда он заваривал ей все эти спасительные порошочки от простуды, а Виола отфыркивалась от него, что не хочет лечиться. Тогда Серафим целовал, за каждый глоток лекарства — поцелуй. От самого едва ощутимого, как крылья бабочки, до жаркого и терзающего губы. Одну маленькую кофейную кружку Виола пила часами. Серафим страшно бурчал, а она сама, злодейка, путалась пальцами в его волосах и целовала в нос, потому что от этого Кайнов даже краснел. У них было… так мало времени… Всего блядская неделя, за которую они пытались успеть все, но не успели… да ничего они не успели! И Серафим не понимает, как подрывается в абсолютном ужасе, не замечая ни боли в животе, ни того, как Алена облизывает стены, собирая остатки мозгов своего мужика, которого любила, но нет. Он сжимает Виолу в своих объятиях так, что реальной уже переломал бы кости. Серафим ждет, что она его ударит, что изобьет просто, прикрываясь тем, что это ради его блага. Возможно, было бы хорошо, если бы она снова вонзила в него нож, но эта Виола не отталкивает его. Она обнимает в ответ, гладит по спине, что-то шепчет, но Серафим не понимает ни слова. Ему просто так… так… тепло… — Я же тебя… Я же тебя люблю… Я тебя так… так… — А он и двух слов связать не может. Сердце то ли от ужаса, то ли от убийственной смеси наркоты в его организме колотится так сильно, что ему больно и вдох сделать. Но Серафим все равно говорит, он не может просрать их время снова. — Я не могу, я не могу без тебя, Вил, я не хочу, я же… Я просто хочу… чтобы… любили… и любить хочу… Он должен был говорить это не сейчас. Он должен был говорить это вместо того, чтобы слать ее нахуй. Он должен был умолять, просить, не отпускать ни за что от себя. А он? — Но я хочу, чтобы ты любила, я хочу тебя любить, Вил, я не хочу другую, я не хочу! — лепечет Серафим судорожно. И теперь отпускает, но лишь для того, чтобы взять лицо в свои ладони, покрывая беспорядочными поцелуями. А они-то соленые. Серафим не знает, кто плачет — он или она, но вот сейчас ощущает себя самым счастливым, когда может ее касаться, целовать и просто быть рядом. И поток тупого отчаяния, которое он держал в себе так крепко, чтобы просто существовать, вырывается бурным потоком, тянет их обоих в морскую пучину, и Серафим почти воет: — Мне так больно, Вил, мне так больно без тебя, я не могу, я не хочу… Я же тебя… я же тебя люблю… Только тебя люблю… И вот оно. Добивочка. Он замирает, смотря в эти голубые глазища… а потом тянет вязки вороньего плаща, чтобы он упал на пол. Туда же летит и корона, и Серафим смотрит на свою Виолу, когда умоляет: — Вернись ко мне, Вил, пожалуйста… Просто… вернись… И она губы размыкает, чтобы ответить… но изо рта вдруг хлещет вода. Ебучая соленая морская вода. Ледяная. И губы вмиг синеют, ее тело в его руках сводит болезненной судорогой, глаза стекленеют, но из горла вдруг булькает: — Я так… тебя… люблю… И тут же ее тело обмякает навеки, начиная постепенно менять очертания и разбухать… Как у утопленницы. Но стоит Серафиму взвыть, пытаясь ухватиться за нее, мокрая кожа высказывает из рук. Виола исчезает. Дневной свет в комнате сменяется ночным мраком с считанные секунды. На пол оседают черные перья… ламинат, розовый ковер — всё в них непроглядно тонет. И вот это — не галлюцинация. В ослабевший из-за наркотика разум Кайнова Морриган оказалось пробраться проще всего, и уже из ее груди вырывается жесткий каркающий смех. Он звучит сразу отовсюду, принося с собой шум морских волн. А затем ее силуэт наконец является в углу комнаты. Все так же в образе Виолы, но с абсолютно черными глазами. В длинных темных волосах застряли водоросли, посеревшая кожа искусана и обглодана рыбами. Местами торчат кости нижней челюсти, части зубов нет, а к левой скуле присосалась морская звезда. — Мальчик мой, — качает головой воронья королева, представшая сегодня в столь необычном образе… не просто так. — А ты знаешь, что вообще подвластно богам?.. Мои вороны несли на своих крыльях победу либо одной стороне, либо другой… Но могли принести смерть и обеим. Потому что мы видим линии вероятности. Мы видим будущее. И я уверена, что ты жаждешь всей своей черной душой… убедиться, что никто и никогда не сможет дать тебе то, что могу дать я. Пританцовывает, продолжая пародировать движения Даффи, но все они выходят механически ломаными. Зато приподнимается подол насквозь мокрого платья, открывая взору переломанные кости ног. Кожа изодрана в клочья все теми же обитателями океанического дна. — Она, — Морриган небрежно кивает в сторону Алены, что уже успела сползти по стене и теперь сидела на полу, безучастно глядя в пол и нашептывая что-то про ваниль. — Может тебя ублажать. Временно. Но сбежит так же, как и другая. Останусь только я. Навсегда. Но я не так жестока, как ты думаешь… я могу дать вам попрощаться. Хочешь увидеть? У него изо рта уже не вырывается ни звука. Серафиму кажется, что он кричит. Прямо вот так вот, во всю мощь своей глотки, срывая голос, но на деле — он так и сидит, хватая ртом воздух. А потом его вдруг забивает жутким кашлем, и изо рта льется… Вода морская. С водорослями и песком. Серафим кашляет и кашляет, кашляет и кашляет, не понимая, что в реальности этого нет. В его грезах он блевал морской водой, а у Виолы переломаны ноги, и он видит белые-белые кости. Он не знал, что кости могут быть такими белыми, но морская вода делала свое дело. И тогда Серафим падает. Буквально рухнул на колени перед Виолой, словно это у него они сломаны. И он, как будто с ума сошел разом, хватается за мокрое платье, щекой к окровавленной плоти льнет, умоляя: — Покажи мне, покажи, покажи… Ведь даже Морриган не могла догадаться, какие последствия возымеет этот ее шаг. Морриган вновь раскатисто смеется и касается его щеки почти что ласково… вот только пальцы — тоже лишь торчащие обмытые солью кости. И тогда его глаза заволакивает тьма. Но не как у самой богини, а именно глубокой морской синевой. Она показывает ему ближайшее будущее. Виола всегда любила море. Часто пела о нем. Кто бы мог подумать, что именно пенистая темная пучина может унести ее душу, пропустив тело через ледяную мясорубку, прежде чем навеки унести на дно?.. Дублин — родной город ее отца. Столица Ирландии, что отчаянно пыталась казаться яркой за счет городской подсветки, но физически не могла компенсировать тяжесть свинцовых туч, что давила своим туманом. Февраль — один из двух самых холодных месяцев в году, когда влажность становится просто убийственной. А чем дальше от города, тем менее обозримым казался горизонт. Бесконечные холмы и поля утопали в молочной мгле, проносясь за окнами такси. Водитель так и не понял, зачем молодая девушка попросила его три часа везти ее через всю страну до утесов Мохер, но решил ничего не уточнять, получив тройную оплату. Альбом «Прощай и люби меня» о Серафиме окупался чертовски хорошо. Даффи не собиралась жить в Дублине. Едва она, оглушенная болью, прилетела в Ирландию, то сначала задумалась о какой-нибудь небольшой общине без связи с внешним миром, где смогла бы стать истинной друидкой. Но потом… Первое время пришлось провести в столице. Решить последние вопросы, попытаться объяснить свое столь скоропостижное решение родителям… А этим утром, когда она собиралась деактивировать свои социальные сети и зашла в злосчастный тикток, тот сразу же явил ей завирушенное видео — Алена Михеева красовалась новыми духами и плюшевой поняшкой, сидя на коленях у светящегося нежностью и ластящегося к ней Серафима. Вообще-то… это именно то, чего Виола для Серафима и хотела, да? Она хотела, чтобы он был счастлив. Он решил, что она выбрала себя, но на самом деле она просто пыталась дать шанс на новую жизнь именно ему. Не показывать, насколько хуевит саму. Чтобы он не знал, что ее на части рвет, что сердце больше не бьется, что оно — сплошная отмершая ткань, что гниет и гной во всем сосудам гоняет, закупоривая. Если он ее отныне ненавидит, так ему же будет проще. Но… …Неужели он был о ней такого мнения? Что она ему могла лгать о любви? Теперь проклинаю тот вечер, когда Тебе я сказала, что влюблена Любил ли он тогда сам, если все как северным ветром сдуло? Если теперь все те его песни о цветах, что он убивал, не жалея о своей жестокости, будут максимально прямолинейны? Ее дикий райский сад был посвящен ему — каждая веточка, каждый причудливый бутон, каждая пожухшая травинка. И мой сад меня не узнаёт Увядает сквозь грозу и гром Я бежала, пряталась от боли Обезумев со своей любовью И Виола продолжала любить Серафима, продолжала грезить о нем ночами, воя и хрипя, срывая тот соловьиный голосок, что он… не любил, видимо. Нет. Она была его фиксацией, да? Не более. Тем, что он желал, а, не получив, решил втоптать в грязь. А Виола любила, несмотря на всю ту ярость, с которой он послал ее в готическом зале. Видела же, что кулаки сжимаются, трясутся от желания ее ударить. Ведь я любила в последний раз В душе огонь давно погас Я, я, я задыха… Я задыхаюсь В этой комнате из лжи Кем я для тебя была, скажи? Не молчи Никогда она и не думала, что… задохнется так буквально. — Э-э… мисс, вы уверены, что хотите остановиться здесь?.. — уточняет на английском с забористым ирландским акцентом таксист. — Да, все правильно, — механически улыбается Виола, отдавая все последние наличные в евро. Ведь ей больше не пригодится. Высота этой части утесов — двести четырнадцать метров. Примерно шестьдесят шесть этажей, если сравнивать с домом. Едва Виола выходит из машины посреди шоссе, ее едва не сбивает с ног промозглый ветер. Небо здесь кажется ещё более низким, серым и бесконечным. Слышен плеск Атлантики. Длинные черные волосы мгновенно разметало в стороны, глаза слезились, и до края приходилось идти, щурясь и почти не дыша. Все твои слова — ложь и пустота На краю земли стояла я одна Буквально край ебанной земли. Дальше — километры ледяной воды вплоть до другого континента. Океаническая бездна, температура которой составляет не выше пяти градусов. Я кричала, вторила прибою «Забери, забери меня с собою» Навсегда Над ее головой кружат черные вороны, одобрительно каркая, но мерзкий звук тонет в мощи черной воды, бьющейся об острые скалы. — Только… — шепчет Виола, стараясь не смотреть вдаль, где на линии горизонта сливаются потоки черной воды и объемные серые тучи. Нет. Она глядит вверх — на проклятых птиц. — Только оставь его в покое, хорошо?.. За шумом стихии она не слышит собственный шепот, но знает, что богиня — да. Это не месть. Это — единственный логичный исход. Потому что Виола Даффи слабая. Влад тогда в машине был прав — каков смысл двигаться дальше, когда ты знаешь вкус губ любимого, что отныне их лишь кривит при мысли о тебе? Когда последними его словами было пожелание отправиться нахуй? Когда суженные зрачки пылали гневом и ненавистью? У Виолы слишком хорошая память для того, чтобы не ощущать на себе его руки в каждом ебанном сне. Лучше бы ударил. Тогда, на последнем готзале. У нее бы остался от него след. Напоминание о собственном проебе. А теперь… лишь ему придется видеть шрам на своем животе. И думать, что Виола от него отказалась. Она отказалась от себя. Не от Серафима. Заклинала жрица, чтоб в любви напиться Нужно утопиться, камнем лечь на дно Даффи тормозит у края. Хаотичные потоки воздуха обволакивают хрупкое тельце, то толкая вперед — к обрыву, то назад к дороге, словно сама природа не может решить, жить ей или нет. Это не страшно. Отсюда океан — просто далекая бездна. Виола подозревает, что будет, когда она шагнет вперед. Ее размозжит от столкновения с толщей воды. И поделом. Как же так получается, Земля все же кончается Тот, кого ты нежно любил Сейчас от тебя отрекается Она нашла тот самый край земли. Никто ещё не выбирался из моих цепей В оковах сердце тянется на дно сильней И теперь ее оковы — ее боль, ее воспоминания. Виола практически физически чувствует, как ее тянет вниз. Ещё один шаг, и крупные камни крошатся, осыпаясь в черную пучину. Мне столько раз срезали крылья, обжигали душу Я утоплю тебя в своей любви, послушай Серафим посвятил ей песню, где просил его укрыть ее крыльями. А потом сразу написал другую, где подчеркнул, что никаких крыльев у нее больше нет. Девочка влюбилась в море Оно звало ее за собой Сердце оживает, когда Виола опасно балансирует на одном из расшатанных камней утеса. Оно бьется бешено, умоляя инстинкт сохранения сработать, уговорить непутевую хозяйку сделать хотя пару шагов назад. Ты не успеешь проснуться Кричали ей птицы вдали Эти птицы, коих над готовой становилось все больше, орали. Карканье било по ушам, перебивая даже свист ветра. Они торжествуют. И тогда Виола достает из кармана пальто телефон. Поразительно, но в таком отдалении от жилой местности ещё есть связь — буквально две палки. Интернет тупит нещадно, но она заходит на свой полумертвый канал в телеграме. Когда вышел альбом, пост сделал за нее менеджер. Дальше — вновь тишина, и… сейчас она дрожащими пальцами набирает цитату: Дайте хоть раз в любви захлебнуться Вздохнула и ринулась вниз Даффи не знала любви до Серафима. Она была чертовой девственницей до Морриган — и он так и не узнал, что против ее воли стал ее первым мужчиной. Но она не жалела. Жалела лишь о том, что не смогла познать его прикосновений сама. Без участия вороньей королевы. Не смогла захлебнуться хоть раз в любви и решила вместо этого… Телефон летит вниз первым. Пока долетает до воды, становится совершенно невидимым с такой высоты. А после, загипнотизированная белой пеной в черных волнах, делает последний шаг вперед Виола. Свист ветра. Ощущение невесомости. Свободный полет. Она не кричит — жмурится, потому что не хочет знать, в какой момент приблизится к толще воды. Нет. Вместо этого Даффи вспоминает все — как Серафим ей признавался в любви, как пел только о ней, как собой пожертвовал… но так и не понял, каково ей самой было пережить подобное. Виола уже переломанная. Так что такого страшного, если… …Это случится и физически. Удар приходится на живот — она так удачно, подобно крыльям, развела руки в стороны. Падение с такой высоты должно было означать мгновенную смерть, но… в последнее мгновение Даффи почувствовала ее. Блядскую богиню. Морриган не хотела, чтобы все закончилось быстро — она хотела, чтобы девчонка страдала. У нее были свои мысли, как потом эту информацию использовать. Оказавшись в ледяной воде, инстинктивно Виола пытается двигать конечностями, но… Ноги оказываются нечувствительными до самого пояса — позвоночник прошибает острой болью. Хребет переломлен от удара. Органы брюшной полости разорваны. Селезенка, печень, кишечник — все всмятку. Теперь Виола знает, что такое внутреннее кровотечение. Агония. Боль такой силы, что не закричать просто невозможно. Но отчаянный вопль заглушает вода — последний воздух выходит крупными пузырями, и теперь дыхательные пути жжет. Тело пытается воду откашлять, но делает все еще хуже — та проникает глубже, легкие слепляются в бесполезные мешки, альвеолы выжигаются одна за другой. Нестерпимая боль охватывает изнутри — от недостатка кислорода страдает весь организм, но сердце ещё пытается бороться за жизнь, истерично долбя на максимальной скорости. Но хуже всего… температура воды. Губы синеют, чувствительную часть тело сводит судорогами. Кожу колют сотни, тысячи, миллионы мелких игл. Мозг бредит. Разум туманится. Виола чудится, что ее обнимает Серафим, потому что ощущение температуры страдает — ей кажется, что ей не холодно, а наоборот жжет. Как тогда, когда градусник показывал почти сорок, а ей было плевать — ведь рядом был Кайнов. Улыбался, смеялся, целовал и говорил о любви. Об их совместном будущем. Но теперь он счастлив в объятиях другой, а она… по-своему тоже. Мозг, лишенный кислорода, рисует живописные картины улыбающегося Серафима. «Я так тебя люблю» — пытается сказать Виола, отдавая последний шарик воздуха ввысь — туда, где сквозь водяные разводы ещё видно небесный свет. А ее тянет вниз. В самую бездну. Вместо шепота вырывается тихое бульканье. Сердце останавливается. Глаза стекленеют. Но на синюшных губах застывает вечная полуулыбка. Ведь в затухающем разуме Серафим ей ответил. Море волнуется раз Море волнуется два Море волнуется три И на этом видение будущего прерывается. Морриган заставила Серафима прочувствовать все то, что ощутит Виола буквально завтрашним утром. И треск костей при ударе о мощь океана, и раздробленный хребет, и разорванные внутренние органы, и ледяные ожоги от февральской воды, и жжение во всех дыхательных путях… и галлюцинации умирающего навеки разума. А едва он приходит в себя, Морриган грубо обхватывает его подбородок голыми костями пальцев и добивает: — Ее тельце никогда не найдут. Будут хоронить пустой гроб. Даже жаль, мне было в этом мясном костюмчике весьма комфортно… — Нет. Он поднимается. Ноги трясутся, его самого колотит, но Серафим поднимается. Морриган протестующе каркает, когти разрезают воздух, но Кайнов перехватывает ее руки. Морриган не учла лишь одного. Она сейчас — в чертогах его воспаленного разума. И они играют по его правилам. — Нет! — повторяет Серафим тверже, когда сжимает ее костлявую руку. Запястье крошится в белый порошок при малейшем давлении, а Кайнов поднимается выше. Кости рассыпаются, а он все повторяет лихорадочное: — Нет, нет, нет… Ему было больно. Ему, блять, было так больно, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что испытает Виола. Морриган упирается, визжит, кричит, а Серафим сжимает горло Виолы, с силой давя на косточки под челюстью. Он отрывает особенно тощее без частей плоти тело от пола, и Морриган кромсает его руки когтями, задыхаясь, но Серафим не чувствует боли, не видит собственной крови. Он видит лишь то, как изуродованное, но вместе с тем все еще прекрасное лицо Виолы бледнеет сильнее прежнего. А вместе с тем… Серафим словно сил набирается. — Нет! — рычит он тверже, когда тело Виолы издает последний предсмертный хрип. — Ты ее не заберешь. Мясной костюмчик рассыпается белым прахом. Морриган не учла, что его больной разум — не только его слабость, но и сила. Серафим пролетает мимо кучки праха, лишь отстраненно подмечая сходство с мефом. Вселенская ирония, блять. Он думал, что наркотики убьют его, но… Они его так иронично спасают. Серафим даже пальцами по клавишам попадает, чего обычно в трезвом состоянии сделать не мог. Кажется, что сам Хаос благоволит ему — он успевает урвать билет до Стамбула, а из него — в Дублин. В пути суммарно предстояло провести почти целые сутки, а еще со своими дырами он может истечь кровью на высоте, но Серафиму так вселенски поебать. Утесы Мохер. Серафим их знал. В ту счастливую неделю он обещал Виоле, что они обязательно съездят вместе. У него даже виза была — давнишняя еще, Великобритании, но Виола сказала, что так можно. Это произойдет завтра утром, и с этого момента начинается обратный отсчет времени. Серафим успевает только затолкать ноги в кроссовки и затолкать в карман новую пачку сигарет. Он забывает о жмыхнутой Алене. Он не видит Лали и Давида, которые заходят в квартиру. Проходит мимо Деймура, все еще пребывающего в полусонном-прибитом состоянии, чтобы найти ключи от своей машины и паспорта, и роняет словно между делом: — Я в Дублин. Лапина, оглушенная напрочь, вдруг просто… пожимает плечами, ловя Давида за запястье. Но Серафиму прям видно, что что-то пиздецки здесь не чисто — на лбу выступила холодная испарина, зрачки, обычно суженные, теперь затмили собой всю радужку. Обдолбанный, блять. Но как бы Лали ни любила Кайнова, как названного сына… Аргументов в пользу того, чтобы не спорить, не упираться и просто его отпустить, было намного больше. Во-первых, в прошлый раз, когда Давид пытался его остановить от опрометчивого поступка, он просто, сука, умер. Во-вторых, саму Лали продолжало мутить, и казалось, что скоро-таки полноценно стошнит. Буквально одно неловкое и резкое движение, и пиздец. И в-третьих… Алена прикольная, да. В некоторых моментах их с Лапиной вайб схож… не считая того, что Лали гораздо нормальнее, блять, несмотря на связь с самим Хаосом. И она боялась за то, на какое дно та может утащить Серафима. Входная дверь захлопывается. Парочка названных родителей тупо смотрит на ручку, пока грохот аж звенит в воцарившейся тишине. И Лали просто… Давида обнимает, утыкаясь носом ему в сгиб шеи. Кажется, можно хоть попытаться расслабиться, да? Больше всего сейчас хотелось в объятиях мужа просто… поспать. Часов двадцать. Но хуй там плавал — из гостиной вдруг раздается поток отборного мата, сплетающий в себе богомерзкие проклятия и почти звериный вой одновременно. Разумеется, блять, Серафим был не один. *** Ему кажется, что сами мысли о Виоле исцеляют, выводя из организма всю дурь, которая только побывала там за последнее время. Серафим буквально летит, как на крыльях, каким-то чудом не заработав себе миллион новых штрафов и даже не встретив ни одного мента. И легчает ему очень в тему. Каждая минута была на счету, и он не мог позволить себе никакой задержки. Ни секундной. Он спасет Виолу. Как она все это время спасала его, как умела. Обосралась пиздец со своим уходом ради его блага, но это Серафим выскажет ей лично. Он обязательно, блять, выскажет это лично. Ему фортит. Серафим влетает в самолет одним из последних. Они поднимаются в небо четко по графику, что на деле редкость, но ему везет. Оказывается, сука, не так уж и глухи к нему высшие силы? Мимо окна, рядом с которым сидел Кайнов, пролетает орущая ворона. Серафим с чистой совестью показывает ей средний палец. Он ожидает, что Морриган будет препятствовать самому полету, но ничего не происходит — словно между ней и ним восстановился незримый барьер, мешающий вмешательству богини. Серафим уверен, что его защищает Виола. Четыре с половиной часа он летит до Стамбула. На телефоне — пятьдесят процентов зарядки, и Серафим их бережет, впервые проявив чудеса сообразительности. Он же, сука, в жизни в ебучем Дублине не был. Сам не найдет, а Морриган помогать не будет. Вместо того, чтобы думскроллить телефон без интернета, Серафим бесоебит по самолету и даже вполне мило извиняется перед соседями, ссылаясь на свое ебучее СДВГ. Бабка рядом мечтательно вздыхает, почему-то сразу опознав, что он едет к девушке, но Серафим спорит. Он летит к любви всей своей жизни. В Стамбуле начинаются четыре с половиной часа нового Ада — ожидание пересадки. Он успевает оббежать весь аэропорт и пешком, и прямо галопом, потому что не находит себе места. Эмоциональные батарейки начинают садиться, эффект от ЛСД потихоньку отпускает, тревожность выкручивается на максимум, и Серафим бездумно проверяет время каждые десять секунд. Чтобы успокоить шалящие нервы, он придумывает вытащить из архива фотку Виолы и поставить ее себе на заставку. Тошнит, блять. В последний раз перевязку ему делала Алена, на высоте и под давлением под бинтами выступила кровь, а сейчас она засохла, прилипая к бинтам, но Серафиму так… похуй. Он в черном, так что даже если истечет кровью — нормально. Главное иметь силы добраться до утесов. А он доберется. Он, сука, парализованный туда поползет, но он успеет… Посреди полета непосредственно до Дублина решает, что нет. Его трясет, и приходится скрывать это от соседей и подозрительно косящихся на него стюардесс. Голова раскалывается, сердце стучит так, что его гул слышно в ушах. Он не успел, да? Она уже прыгнула? Даже не знал ведь, сколько разница во времени. Может, Морриган его обманула? Может, сейчас Серафим летит на поиски утонувшего тела? Если да, он прыгнет следом. Сейчас не видел смысла ни в глупых попытках жить дальше, ни в чем-либо еще. Ничего не имело смысла, пока рядом не было Виолы, и Серафим заставляет эту мысль гореть в сознании, отказывается думать о чем-либо еще, кроме голубых глазищ. Она сбежала ради него. А он прилетит на другой конец света ради нее. Это так романтично, что Серафим находит в себе силы улыбнуться, хотя все вокруг будто сдавливало, шептало, как в хорроре. Это твоя вина, это твоя вина, этотвоявинаэтотвоявина. Это не будет его виной. В Дублине Серафим оглушен. Черная майка влажная от крови, к стуку сердца в ушах прибавился шум крови в венах, его трясло и рвало, а еще казалось, что он опоздал. Он не жрал ничерта с самого вчерашнего утра, не пил обезболивающее, не принял метадон, его колотило от отходняка, а мозг отказывался функционировать нормально из-за запредельной тревожки, но Серафим превозмогает, блять. Превозмогает ради Виолы. Таксист, пойманный у аэропорта, не понимает нихуя из его, на деле, весьма ломанного английского, но он понимает язык денег. Серафим оставляет в качестве платы свои дорогущие часы, и седой ирландец с удовольствием соглашается довезти его до утесов Мохер. — Башня… Мне башня нужна, — все повторяет Кайнов в дороге. Седой дед едет максимально неспешно, и это заставляет рыкнуть: — Мужик, блять, я себя на черном рынке продам и тебе все деньги передам, только мчи быстрее! А великий русский мат понимают все. Втопил-то как, как втопил сразу… В этот раз Серафим не позволяет экрану тухнуть. Безостановочно разблокирует айфон, не замечая, как стремительно утекают проценты, пока ебучая техника безостановочно ищет сеть. Связь тут говно, и это мягко сказано, но в моменте она все-таки пробивается. С телеграм-канала FATA MORGANA впервые за долгое время прилетает уведомление. Дайте хоть раз в любви захлебнуться Вздохнула и ринулась вниз Впереди — ебучий дримкор. Низкое небо, зелень и черная вода. И Серафим намертво вцепляется в водителя, уже крича: — Быстрее, блять, паскуда! Быстрее! Сейчас в бездну должен полететь телефон. Со стороны Виолы этот шаг — не опрометчивый. Он по-тяжелому вдумчивый, это — логичный исход. Рано или поздно это бы случилось. Смогла бы она на самом деле жить в ебучей общине, жречествовать, будто бы прошлой жизни вовсе не было? Будто бы не было Серафима. Она уверена, что отныне он ее ненавидит. Она уверена, что отныне он счастлив с другой. И судя по засосам на шее этой Алены, все у них замечательно, и никакая Морриган им не мешает. Значит, Виола свою миссию выполнила. А когда предназначение исполнено… Камни под ногами крошатся. Телефон, действительно, летит вниз первым. Она долго смотрит на отдаляющую точку — свою последнюю связь с миром на его буквальном краю. А свист почти штормового ветра и шум волн… заглушают все звуки. С ними мешается карканье ворон. Виола не слышит ни визга шин, ни хлопка двери. Ни того, как ее зовет по имени самый родной голос. Она разводит руки в стороны, подобно крыльям. Возьми меня на руку Укрой меня крыльями И потом… И не спрошу «а где же твои крылья?» Я вижу шрамы под твоей одеждой От них остался лишь каркас в виде слабеньких, тоненьких и бледненьких ручек, да. И они не помогут от падения. Остался последний шаг. Виола жмурится, потому что мощные потоки воздуха слепят. Вот-вот она ощутит полет, а потом — роковое столкновение. Станет больно. А потом… легко. Камень под ней опасно кренится, расшатываясь, а правая нога отрывается от земли, замирая над пенистой черной ледяной жижей, похожей на смоль… Ее тоненькая фигурка кажется такой маленькой на фоне блядского дримкора вокруг. Виола одна, а внизу — бездна. Звенящее ничто, которое сожрет ее и больше не вернет. Серафим не бежит — он летит, как будто за спиной разворачиваются огромные крылья, но подаренные уже не шалавной вороной, а именно его соловушкой. Он ведь в жизни, мать его, никогда так не бегал, они буквально параллельными прямыми были, но сейчас он не видит ничего, кроме Виолы. Виолы, такой открытой, такой уязвимой сейчас… Виолы, чья нога замерла над бездной. Он больше не кричит. Каким-то отдаленным уголком почти выключившегося мозга понимает, что так может ее испугать, что рефлекторно Виола может сорваться, да и не тратит и без того слабую дыхалку. Ее фигура становится все более узнаваемой, все более различимой, и словно сама природа вокруг шипит, требуя успеть. Требуя спасти. Камни исчезают из-под ног, он не запинается на корнях, не скользит на песке. Он бежит. Он успеет. И в моменте, когда сама тьма тянет Виолу ниже, Серафим сжимает трясущиеся руки поперек ее талии. Камень под ногами особенно неустойчивый, а он бежал, и рефлекторно их тянет к воде уже обоих. Это могла быть красивая смерть… Но Серафим сильный, когда рядом есть Виола. Он сильным может быть только ради нее, и сейчас он рывком, превозмогая саму Смерть, тянет ее назад. Не удержав равновесие, валится спиной на камни, но Виола из его рук не исчезает. Она не понимает. Он тоже не осознает. С утеса вниз срывается каменная крошка. В масштабах вселенной — такая же мелочь, как и для одной вороньей богини жизнь ее мясного костюмчика. А для Серафима — настоящее сокровище. Сокровище, важнее которого ничего не было, его Виола, его нежная соловушка… — Я держу, Вил, — хрипит Серафим еле слышно, когда возвращается хотя бы возможность дышать. Хрипит, свистит, задыхается, а руки даже разжать не может: — Я держу, Вил, я тебя держу, держу… У нее все внутри самый ебнутый кульбит делает — рефлекторно Даффи до сих жмурится, потому что ожидает, когда толща воды размозжит ее лицо, кости, внутренности — вообще все тело в одну кляксу превратит. Но при этом… Возможно ли, что столкновение случилось настолько мягко и безболезненно? Ведь она слышит надрывный голос Серафима прямо над своим ухом, чувствует его руки, сжимающие тельце до хруста в ребрах… подобного не было даже в самых смелых мечтах. Но вдруг… карканье сменяется криками чаек. Прибой все еще шумит, но где-то далеко. Голова приятно кружится, а спиной… Виола не ощущает никаких переломов. Только чужое бешеное сердцебиение и хрип несчастных прокуренных легких. Но осознания все равно нет. Серафима, блять, здесь быть просто не может. Он в другой стране, почти в трех тысячах километров отсюда… Он в объятиях другой девушки. Той, что сможет подарить ему то, что не смогла Виола. Она с ума сошла, да? Ее разум ее подводит? Так выглядит настоящее безумие? И теперь… У самой из горла вдруг вырывается тоненький вой. Не открывая глаз, Даффи вдруг остервенело ерзает, но хватка у Кайнова смертельная — как у питбуля. — Пожалуйста… пожалуйста, не надо… — воет и воет Виола. — Не издевайтесь, я не… я не выдержу больше… И все пытается… да не вырваться на самом деле, а просто перевернуться, чтобы, черт возьми, лицо увидеть. Те самые глаза, про которые пела самые чистые песни. И не без труда ей это удается — истеричка же. Рук он не расцепляет, но, превозмогая невозможность дышать, Виола одним рывком оказывается на животе — лицом к лицу с Серафимом. И все смотрит, смотрит, смотрит… Вокруг его лица — туманная пелена. Глаза слезятся, и от того все кажется ещё большим сюром. А любимые глаза бешеные совсем. И все капилляры на белках полопались к херам. От Серафима пахнет его горьким табаком. Может ли одного человека одновременно ебануть и зрительными, и слуховыми, и осязательными, и обонятельными галлюцинациями?.. Она рассудок потеряла или все же умерла? И все же первый инстинкт — так и рыдая в голос, начать покрывать его лицо поцелуями. Обветренные губы царапают кожу, а на его щеках остаются ее слезы — соленые, как океан внизу. Ощущения реальности по-прежнему нет. Он же… он не мог. Он же ее нахуй при всех послал. И это было правильно. Так и должно было быть. — Тебя здесь нет… — продолжает надрывно подвывать Виола между хаотичными касаниями губ. — Нет… Не мучай, пожалуйста… и… не уходи… не уходи… — Вил, Вил, Вил! — судорожно перебивает Серафим. — Вил, посмотри, это я, это не она, Вил… На него накатывает боль. Скорее всего, под старыми бинтами — уже пять открытых ран. У него адски печет в груди, а майка реально пропиталась кровью. Ее разводы снова остались на Виоле, пока она пыталась перевернуться, но сама Даффи не замечает. Как не осознает боли и Серафим, пока беспорядочно сцеловывает слезы с ее щек. Они так и стучатся друг об друга. Носами, зубами, губами сталкиваются, как тогда, в свой самый первый поцелуй, который Морриган у них забрать не смогла. И черт знает, чьи слезы сейчас у кого на щеках, потому что волна абсолютного облегчения и чистого счастья накрывает его с головой, заставляя выплеснуться все эмоции разом. — Это я, Вил, слышишь? — все как заведенный повторяет Серафим. Он хотел мягко коснуться ее лица, чтобы почувствовала, что он теплый сейчас, но он все еще не может разжать рук, словно их свело намертво. — Это я, Вил, я с тобой, ты живая… Все хорошо… Я тебя поймал… Он ее спас. Он не осознает, пока судорожно ластится к ней, пытаясь всю нежность, что не успел выплеснуть до этого, показать сразу, но потом его губы находят ее. А это уже не похоже на тот первый поцелуй. Это — вот такой вот нежный абсолют, попытка успокоить, самым ласковым прикосновением убедить в собственной же реальности. — Я тебя так люблю… — лихорадочно шепчет Серафим, когда они отлепляются друг от друга, но он все равно ластится снова, утыкаясь носом в ее щеку. — Я тебя так люблю, я без тебя дышать не мог, я всю эту хуйню, я так много хуйни наговорил, но я не понимал, как по-другому, как вообще без тебя быть, но я тебя так люблю, Вил, я тебя больше не отпущу, никогда, никуда… Ты же моя соловушка, глупенькая такая, блять, соловушка, но моя, никогда не отдам, никогда… Я тебя поймал, Вил… Я помню лишь твои глаза А дальше пустота Когда эти строки играли в ее голове до этого момента, они казались… прощанием. Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза Я потерял дорогу к ним Я потерял себя Его серые глаза, что многие могли бы найти совершенно обычными, для нее были самыми красивыми. Для нее они — грозовое небо, серебристый лунный свет. И когда ее пронзила мысль, что отныне их будет видеть другая… та, что его бы заслуживала… более… сильная?.. Это оказалось больно. Но сейчас… когда реальность понемногу возвращала свои очертания, и Виола начинала осознавать… Серафим говорит, что любит ее. Серафим обещает никогда ее не отпускать. Серафим примчался за ней через всю Европу — а она знала, как никто, все эту дрочильню с закрытыми границами и пересадками. Серафим здесь. Действительно здесь. Я выберусь, моя любовь Тебе я в след кричал Я научусь тебя любить, Мне без тебя не жить Все просто… не могло быть просто, да?.. Нужно было почти умереть, чтобы заслужить свое счастье? Причем, блять, обоим. Ради того, чтобы вот сейчас проморгаться и наконец взглянуть на него по-настоящему. Виола упирается в холодные камни по обе стороны от его головы, приподнимаясь, чтобы видеть лучше, но не понимает, что в таком положении сильнее давит ему на живот. И вот теперь осознает окончательно. — Боже мой, Серафим… — и тут же резво заставляет его перевернуться уже вместе с ней — так, чтобы спиной на холодной скале оказалась она, а он нависал сверху. — Прости, пожалуйста… я… я… И сама не понимает, за что конкретно просит прощения — за кровь, что проступила сквозь ткань его черной майки за этой вездесущей косухой и уже пропитала ее светлое пальто и платье, или за всю эту ебаную историю с вынужденным побегом. Виола совсем робко обхватывает его лицо ладонями. Гладит скулы большими пальцами, обводит татуировки… и улыбается. Впервые с того дня, впервые с блядского корпоратива, когда уродливая ворониха заставила ее его ранить. — Я… я… — и аж задыхается, дрожа. Погода в Ирландии в феврале была херовенькой. Температура воздуха составляла восемь градусов, чего хватало, чтобы сохранить на утесах зелень, но высокая влажность и порывистые ветра с океана делали свое дело. — Нет, это я тебя люблю. Всегда-всегда любила. Серафим, неужели ты… ты мог подумать, что я бы от тебя отказалась? Ты же… мое всё… И вновь уже сама к его губам припадает — никак, блять, насытиться не может, потому что происходящее — все еще ебаный сюрреализм. Ее отец, директор главной картинной галереи Москвы, вообще его за полноценное искусство не считал. Ему подавай, как минимум, Ренессанс. А для дочери… Для Виолы главное искусство мира сейчас смотрело на нее красными глазами, зажатое меж ее ледяных ладоней. — Мы заболеем, — вдруг чуть хрипло смеется она. Нервное. — Клянусь, на этот раз мы сляжем оба, — нежнейший поцелуй в кончик носа. — Но я тебя первая прикончу, если мы до возвращения домой не отведем тебя на нормальную перевязку. Ты дурак?.. На два самолета с такими ранами… Но ничего. Ничего, да. Больше ты от меня не отделаешься. Потому что… теперь Даффи не кичится. Она на все сто уверена в том, что отныне Морриган ее руками Кайнову ничего не сделает. — Прости меня, пожалуйста, прости… А он в ответ только ближе к ней жмется. Каким-то образом даже ухитряется сделать все так, чтобы не придавить ее собой. Ластится, носом трется об ее щеку, нежится-нежится-нежится, стараясь всем своим гиперактивным нутром так непривычно разом вывалить на нее всю ту бурю чувств, которая накатила на него разом после видений Морриган. И ведь в небе — ни одной блядской вороны, только такие красивые-красивые чайки. Белые. Он признает отныне черный только в волосах Виолы и в ее платьях. — Я просто… мне казалось, что… — Казалось, что ненавидеть — правильно. Ему стало легче, когда он убедил себя в том, что разлюбил Виолу. Ему было легче, когда он убеждал себя в ее мерзости, что она его бросила, что она выбрала себя. Ему было легче, когда он желал ей смерти… А потом он разом преодолел три тысячи километров, потому что Морриган показала, что Виола сбросится с утесов Мохер. — Это хуйня. Это все хуйня. Я дурак, я тебя отпустил, но я… Я все исправлю, Вил, я все исправлю, я сейчас… Я самым лучшим буду… Для нее одной. Он все исправит. Они наверстают все, что пропустили. Он окружит Виолу такой любовью, что она с ним дышать не сможет и еще взвоет. А Серафим ей сбежать снова не даст. Нет. Она теперь шагу без него не сделает. Будет ходить за ней, как приклеенный. Будет. Все будет. У них теперь… все будет. — Держи меня за руку, — мурлычет Серафим, уже не без труда потянувшись для того, чтобы переплести их пальцы, — обнимай меня крыльями… И люби. А северные ветра принесли его домой.