Симметрия хаоса

Следующие дни проходили в долгожданном спокойствии — Лали и Давид наконец были дома вдвоем, наедине друг с другом и мыслями о прекрасном совместном будущем… и ребенке. Серафим и Виола теперь жили у него, потому что ее съемную квартиру уже успели сдать, но перед уходом они все же помогли будущим родителям прибраться — Даффи взяла на себя несчастную ванну, аж мурашками от жути покрываясь, потому что энергетически чувствовала… кому эта кровь принадлежала. Бабуля в аптеке была счастлива, светилась наравне с самим Деймуром, покупавшим тест для своей беременной жены. Разумеется, домой он вернулся не только не с самими тестами, но и целым пакетиком разнообразных витаминов, что можно и нужно было начинать принимать с самого первого триместра, которые специально подобрала фармацевт. А Лали капризничала. Много. Потому что эмоциональный фон оставался расшатанным, а большая часть прежде любимых продуктов вызывала отвращение, и приходилось отказываться от большинства вкусняшек, что Давид успел заказать по ее хотелкам. Зато всякие специфичные запахи теперь вайбили, да. Например, Лапина буквально сходила с ума от самого простого мыла… а это еще срок маленький. Что дальше? Обувной крем в три часа ночи? Зато запах цветов, что Давид вновь охапками дарил любимой, стоял на весь дом и не раздражал ни разу. Так и проходит время до следующего готзала, на котором должны объявить оценки за прошлое испытание и отправить очередную тройку на новое. Лали была… сразу уверена, что Алена не явится и в этот раз. От нее не было совершенно никаких вестей, и вроде как хотелось поинтересоваться, но с другой… Лапина слишком опасалась разнервничаться, узнав… что-то нехорошее. Теперь-то она должна беспокоиться не только за себя, но и за крохотную жизнь в своем чреве. В Стахеева ее, как и обычно, привозит Давид — охрана и администрация уже встречает его, как своего. И вот Лали сидит у него на коленях в гримерке, гладя по голову и пропуская русые пряди через пальцы с самым преисполненным видом. Это же… он — отец их ребенка. И ее прям необъятной нежностью распирает, она ласково трется своей щекой о его острую скулу, едва ли не мурча. Лали теперь хотелось быть с Давидом буквально двадцать четыре на семь. И как раз в этот момент заявляются Серафим с Виолой. Вообще-то Даффи пришла просто поддержать, но… — Кто-нибудь может связаться с Аленой Михеевой?! — влетает администраторша почти в истерике, смотря то на Лали, то на Серафима. — Редакция не может ее найти! Это нонсенс! Лапина даже не отвлекается от мужа, хотя заметно напрягается. Она уже говорила им, что понятия не имеет, где Алена. И все еще почти не врала. — Я могу вернуться в проект, — подает голос Виола. — Если вам некем ее заменить. Кажется, только сейчас явление Даффи замечает Олег. Олег, чье выражение лица просто неописуемо в этот момент. И в этот момент вселенная одного конкретного спирита схлопывается. — Какая же ты конченная, блять, — протягивает младший Шепс, качая головой. Все же ведь очевидно. Как она Серафима за локоть держит, как жмется к нему, и это все после того, как он послал ее нахуй и буквально уничтожил. — Совсем мозгов нет? Что же, моя ты хорошая, снова лезешь в грязь, чтоб потом кричать? В этот момент Серафим сжимает кулаки так, что руки сводит. Совершенно инстинктивное желание начистить набившее оскомину ебало за одно плохое слово в сторону Виолы застилает разум, но… сжатые кулаки он впервые не пускает в ход. У него сразу после съемок запись к легенде Воронкову — единственному из всех врачей, которых Серафим терпел спокойно. Да и вроде толковое что-то затирал. А еще Кайнов пообещал, в первую очередь самому себе, что будет себя контролировать. Ведь одна из причин его… бесконтрольности как раз отсутствует сейчас в готзале. Было… не то что бы стыдно, но виновато. Не появись Алена в нужный момент, Серафим бы давно ебнулся, это факт. И его восхитительно работающее мышление считало, что нужно отплатить чем-то хорошим в ответ. Но вся квартира Лали и Давида была явно в ее крови, а Серафим еще не чувствовал моральной готовности… А должен ли был говорить? Что сказать? «Я еблан, я пытался заместить чувства к бывшей тобой, потому что ее не разлюбил, но хотел убедить себя в обратном»? «Я позвал тебя замуж, чтобы убедить себя в том, что я мразь и Виолы недостоин»? Это же хуйня. Хотя этого бы факта не отменило то, что он бы выбрал другие слова. Но Серафим… старается. Как может. И дело впервые обходится без мордобоя, он лишь рычит на Олега: — Хлебало прикрыл, блять. На конченного можешь в зеркале посмотреть. Администраторша загружается страшно, так и не понимая, как ей нужно поступить. Но вдруг в дело вмешивается Давид: — Я заплачу неустойку за Алену. В конце концов, это меньшее, чем он мог отплатить Михеевой за возможность сейчас держать Лали в своих руках и знать, что она носит иэ ребенка. А та на его коленях только вздыхает. Мы слушаем и не осуждаем, да? Вот и Лапина просто старается концентрироваться на Давиде, поглаживающем ее спину до мурашек приятно. Она и подумать не могла, что сможет полюбить его ещё сильнее, чем до этого, но набирающие обороты гормоны в крови буквально кричали о том, что ее муж — самое прекрасное создание на земле. А Виола плечами пожимает, никак на Олега не реагируя — только внутренне радуется, что Шепс наконец оттолкнулся от нее раз и навсегда. Одной не то что бы проблемой… но мелкой пакостью меньше. Ей самой с утра писала мать, требуя в срочном порядке явиться домой и пояснить за весь этот перфоманс последних недель. Конечно же, Даффи оттянет этот момент до последнего — как минимум, сегодня она собирается сопроводить Серафима на Арбат до психиатра. Настроение было странным, состояние — оглушенным. Несмотря на то, как хорошо все складывалось в итоге, от внутренней пустоты не избавишься так просто после того, как всерьез собиралась спрыгнуть с утеса в ледяной океан в начале февраля. Остается плыть по течению, только в этот раз — теплому и полному любви, а не того черного отчаяния, с каким Виола уезжала в Ирландию. Морриган пока не показывалась. Но… пока, верно? Стоит быть начеку. Опытом научены. — Нужно предупредить Марата Алимжановича… — недоуменно тянет администраторша, тихонько ретируясь. Лали сидит с Давидом до последнего — вот пока в готзал едва ли не ссаными тряпками гнать не начинают. Интерес к проекту… мягко говоря, упал до минимума. Она уже сто раз пожалела, что так уж загорелась участием в «Битве Сильнейших». Ничего, кроме сраного стресса, шоу не приносило. Давид был рядом и без него — и они бы снова сошлись в любом случае, Лали сейчас уверена. В конце концов, оставив на губах Деймура самый сладких из возможных поцелуев, она со страдальческим вздохом плетется на съемки. И… У Башарова, конечно, глаза на лоб лезут, когда приходится вновь менять в турнирной таблице Алену на Виолу. Экстрасенсы в не меньшем ахуе. Лали все ещё слушает и не осуждает. По крайней мере, вслух. Не ее это дело, да. На испытание в этом круге отправляются Ангелина, Левин и Виктория — последняя была особенно недовольна очередным цирком с заменами. К счастью, благодаря тому, что они поменялись с Шепсами, и Лали, и Серафим на свое испытание поедут лишь через неделю. А пока… Лапина спешит обратно к Давиду, когда на весь готзал, вновь заставляя ее традиционно вздрогнуть, ебашит «Спаси и потуси». Они с родителями не виделись уже давно. С самого декабря. Виктор и Ксения Лапины проживали в Подмосковье — в доме, купленном именно Деймуром. И у обоих продолжала теплиться надежда на то, что дочка одумается и вернет в семью любимого зятя. Видимо, настал момент, когда маму можно будет обрадовать в двойном размере — о внуках они спрашивали не реже. Лали отвечает на звонок, едва выходит в коридор, чтобы тут же нырнуть в объятия любимого отца ее ребенка. И улыбается как-то лукаво и одновременно максимально блаженно, когда берет Давида за руку, чтобы положить ее на свой пока ещё плоский живот и промурлыкать в трубку: — Ма-а-ам, а что ты думаешь о том, чтобы я сегодня же к вам заехала… с Давидом? Ксения Дмитриевна в экстазе, да. Реально же ручьями рыдала, когда о разводе узнала. И едва та активно соглашается, обещая приготовить свой фирменный плов и прощаясь, Лали прижимается губами к скуле Давида, так и воркуя: — Ты же не против? — А с каких пор я против поездки к родителям своей лучшей подружки? — как ни в чем не бывало интересуется Давид. — Знаешь, я очень люблю гонять к родителям лучших друзей. Особенно если там еще кормят… По-хорошему, надо бы и свою маму обрадовать. Отец ушел из семьи очень рано, и Давид его не помнил, потому мама была сразу за обоих родителей. Жесткая, хлесткая, придерживающаяся либеральных взглядов, в девяностые она водила дружбу с братками, держала их под каблуком, и именно ей была посвящена легендарная «Бесприданница»… И потому особенно очаровательно было видеть, как эта суровая женщина тает, едва только увидев Лали. И пускай Давид закатывал глаза, когда слышал «Лалечка — это лучшее, что ты сделал для меня за всю жизнь», все равно было… вот так вот по-особенному приятно. Потому что он-то тоже считал Лали лучшим, что случилось в его жизни. Второе место по праву займет Федор Давидович, ага. Потому что любимая жена в любом случае первее. Ребенок — их продолжение. — Самое смешное, что мама недавно многозначительно скинула мне ссылку на детскую одежду, но потом удалила и сказала, что случайно. Получается, тоже экстрасенс в некотором роде? — продолжает Давид. Вещи он из гримерки забрал заранее, чтобы больше не тратить ни минуты лишней в Стахеева. Сейчас заехать домой, переодеться, накормить дорогую беременную жену чем-нибудь вкусненьким и выдвигаться в дорогу. И Давид не сомневался ни на секунду, что к их приезду дома у Лапиных уже будет готов стол человек на двадцать. Как же он по ним скучал… — А она ведь говорила, что начнет вязать, если я наконец «соизволю» обрадовать ее внуками. Боже, ты представь, что начнется. В тандеме с Ксенией Дмитриевной Маргарита Глебовна превратится в настоящий ураган. Вот прямо в смертоносное цунами, сносящее все своей любовью. И пускай пока мама Давида оставалась в Питере, а они черт знает, где остановятся окончательно, он не сомневался, что будущие бабушки примчались бы и из Африки. — Если ты уйдешь с проекта, — а это он говорит уже на улице, — можно будет съездить… Они не обсуждали эту тему, пока упивались своим счастьем. И силой Давид ее бы в жизни не заставил делать что-то против воли. Но свою позицию он и не скрывал. В мире их семьи не найдется место магии Хаоса, уже однажды разрушившей их. Лали тормозит, закусив нижнюю губу. Со стороны может показаться, что она сомневается, но на деле… — Знаешь, я думала об этом, — выдыхает она. — Я больше не хочу… Но договорить не успевает — сам Хаос слушает. Любая мелочь может оказаться знаком, да. Как выяснилось теперь, те видения у Москвы-реки тоже были неспроста — Виола, отмывая кровь Алены от ванны, успела слишком невозмутимо для неудавшейся утопленницы вкратце рассказать, что именно случилось и заставило Серафима столь спешно всех бросить. И вот теперь… В феврале гроз не бывает. Невозможно. Но ровно в тот момент, когда Лали затихает и смотрит в небо… В сером зимнем небе сверкает яркая молния. Она слепит, ветвится, но удар приходится четко в фонтан Богини Ночи перед особняком Стахеева — черная статуя вмиг с грохотом крошится на куски в сопровождении оглушительного раската грома, вызывая дрожь земли. Обычно пугливая Лапина бы взвизгнула, на месте подпрыгнула, за Давида спряталась… Но сейчас столь необычное для этого времени года явление приносит с собой видение. — Нет, — надрывно шепчет Лали, судорожно мотая головой. — Нет-нет-нет… В нос ударяет запах жженой плоти. Перед глазами стоят непонятные фигурные внутренние кровоподтеки на чужих бледных руках… ожоги на татуировке сколопендры… — Блять, нет! — окончательно рычит Лапина и практически срывается обратно в особняк. Серафима находит практически сразу — они с Виолой задержались в гримерке. Стоят, воркуют. Лали стремительно приближается и со свойственной разъяренному менту силу хватает Кайнове за запястье. — Времени мало, — цедит она. — Меньше, чем у тебя было тогда. Блять, у всех решений есть последствия, Сим! Показать? И даже не подозревает, что последним вопросом вызывает у него жуткое дежавю. Вот буквально до ПТСРного дежавю, блять. У него точно скоро ПТСР вылезет, потому что он Третью мировую прошел, сука. Руки холодеют, мир сужается до одной точки — до Виолы рядом. Губы Лали шевелятся, но звук доносится до него запоздало, как сквозь толщу воды. И на него накатывает заново. Переломанные кости. Разорванные органы. Пожранная морскими гадами плоть. Последний, бессильно выпущенный пузырь воздуха — отчаянное желание сказать о своей любви. Почти сутки пути в абсолютном, блять, неведении. Дайте хоть раз в любви захлебнуться Он вцепляется в руку Лали в ответ. Морриган рядом нет и вряд ли будет в ближайшее время — слишком он ее унизил, поэтому вторжению Хаоса в сознание Кайнова не мешает ничего… Виола рядом настораживается, смутно догадываясь, о чем пойдет речь. Вернее — о ком. И, признаться, на саму накатывает флэшбек… с тем самым ощущением тотального отчаяния, когда ты не хочешь жить. А сам Хаос показывает ближайшее будущее. Алена эту квартиру так и не вспомнила — она понятия не имеет, была здесь раньше или нет. Впрочем, мимо ушей пропустила и все попытки рассказать. Ей просто было неинтересно. К счастью, этот Юра, чье имя она запомнила только на второй день, хотя бы додумался дать ей отдельную комнату. Дверь запереть ей не давали, все острые предметы в доме были спрятаны… Но всем и каждому должно было бы быть очевидно, что Алена более, чем изобретательна. Особенно тогда, когда ее вечно беспокойное сознание не затуманено веществами. После того укола фентанила ломать начало быстро — просто меньше суток. Но Михеева, как бы ни хотелось выть, рычать и лезть на стены от ломоты в костях, лихорадки и непроходящей рвоты, вела себя тише воды, нише травы. Не ела, только изредка пела воду. Не разговаривала. Была и сама уверена, что снова матом будет крыть, но… совсем притихла, как онемела. И это было гораздо, гораздо хуже и страшнее, чем если бы она открыто психовала. Нет. Теперь она сжирала себя изнутри — как тупая змея из необъяснимого явления уробороса. Просто себе же впрыскивала отравляющий плоть и кровь яд, сама перемалывала ломкими клычками свои же кости. Но мысли… мысли были хуже всего. Алена истерично хватала за хвостики судорожно разбегающиеся воспоминания — у нее в голове творился пиздец, в котором она почти принципиально никогда не наводила порядок. Все там плесневело, пылилось и ржавело. Но… под гнилостным слоем, как выяснилось недавно, можно было даже найти некоторые логические связи. Все равно понятные, разумеется, только Михеевой, но зато, впервые в жизни, наверное, она их хотя бы увидела. Она думала и том, что было пять лет назад, и о том, что происходило совсем недавно. Всплывало все рыбьими трупиками в радиационной воде ее подсознания совершенно хаотично, но… Сначала в голову пришла та дурацкая параллель, где Давид, МС Господь, переставал самим Богом, Лали — Девой Марией, а Серафим — их сыном Иисусом… в тот момент Алена сама себя нарекла Магдалиной. Поспешила, да? У нее ведь реально была песня о прощении грехов. Но обращалась-то она по итогу там именно к Сыну Божьему, а не к самому Господу. И теперь Алена, в отличие от молчаливой в своей боли Виолы, откровенно спамила строками в свой телеграм-канал, теряя остатки рассудка. Я спасенья не ищу, но прошу твоей любви Я пыталась сделать всё, чтоб ты на меня взглянул Но твой взгляд холодный, будто нож, насквозь меня проткнул Забавно, что она дома-то настоящего не имела никогда. Везде чужой была. В родном Челябинске родители сдавали в интернаты. Выкинуть из одного за дурное поведение — ее тут же переводят в другой. В замужестве Алена тоже себя не нашла, лишь потеряла сильнее. Казалось… Как дома она впервые себя почувствовала только в ту неделю, да?.. Крест на груди выжжен вечным огнём Я не помню свой дом, я не знаю, где он I am kissing the void and it's kissing me back Я люблю только тех, кто не любит в ответ Михеевой казалось, что она провела в квартире у Юры уже много времени. На деле — мизер. Периодами из-за сильной наркотической ломки ее слабый организм не выдерживал, и она просто отключалась. Но то не были сны. Это были натуральные кошмары, в которых за ней являлись настоящие серафимы, грозно вещая, что она никогда не попадёт в рай. Алена и не хочет. Я с тобой готова разделить твою боль Мне себя не жаль, я ныряю с головой Михеева ведь не задавала вопросов об этой Виоле. Просто была рядом. Знаю, что потом я себя не найду Если утону, а я точно утону Спам. Спам-спам-спам. Подписчики ее канала никогда не понимали, что она хочет донести в той или иной момент. Но сейчас Михеева впервые понимала сама. Она понятия не имела о том, что пыталась вытворить тогда Виола, что утонуть и желала, но если бы узнала… Какого черта она заслужила то самое, необходимое спасение, а Алена — нет?.. Юра считал, что она должна быть с ним, потому что он ее любит? Потому что Серафим-то нет. А ниче тот факт, что чувства самой Алены тоже должны учитываться? Снова в игре, снова не сохранилась Only one life, моё сердце разбилось А вот этот пост с очередной музыкальной цитатой тонко указывал на то, что… Снова в игре — вернулась по иронии судьбы к тому, кто последний делал ее счастливой так давно. И, разумеется, снова не сохранилась. Снова все проебала только потому, что конченная. Не та приличная и вся такая хорошая девочка в бархате и черном кружеве. Я поджигаю себя, чтоб согреться Этот огонь исцелит моё сердце Вот он — последний пост. Потому что пока Алена откровенно щитпостит, ее же собственные поклонники присылают в чат ее канала… интересный слух из блога вездесущей экстрасенсорной сплетницы Дарси. О том, что Виола Даффи в полном здравии возвращается в проект на свое прежнее место. Замена в виде Алены Михеевой больше не требуется. Должно быть, Юра немного потерял бдительность, решил, что она снова в отключке. Может, спал и сам, чем-то закинувшись. Но это… дает ей преимущество. Потому что внутри все вянет, гниет, пульсирует так сильно, что… это просто… нужно заглушить… Ток, пропущенный через тело человека, может привести к термическому, электролитическому, биологическому или механическому воздействию. В первом случае остаются ожоги, нагреваются и повреждаются кровеносные сосуды. Во втором происходит разложение крови, нарушается физико-химический состав. В третьем появляются конкретные такие судороги. А в последнем… Полный разрыв сосудов. Алена бьет в полную силу — насколько хватает ее немощного тельца и хилой душонки. Одну руку прикладывает прямо к сердцу, вторую — к голове, как тогда, когда Морриган эту блядскую прогоняла. Все выходит так же практически беззвучно, как когда она воскрешала Давида. Только искры тихо-тихо трещат меж пальцев. Их сильно жжет. Руки и ноги сводит судорогами. Ощущается сильнейший нагрев в костях, такой молниеносный, что кровь закипает в жилах практически мгновенно. Боль… боль нестерпимая. Агония, да. Но Алена сжимает фарфоровые зубки до треска, чтобы не издать ни звука. Руки, на которых стремительно появляются фигуры Лихтенберга, парализует — теперь они не более, чем токопроводимые мертвые палочки. В воздухе мерзко пахнет жжеными волосами. Паралич дыхания. Ещё три секунды… Паралич сердца. Последний удар током, особенно сильный, поражает серое вещество. Внутримозговое кровоизлияние — бурлящая алая жидкость сочится из глаз, вытекает из носа. В конце концов… даже странно, что такая громкая девушка, как Алена, умирает столь мирно и тихо. Интересно, а если бы патологоанатом вскрыл ее поджаренный мозг, он бы пах ванилью?.. Как… Те духи… И последние мысли затухающего в кипящей крови разума передаются особенно четко. Лали саму пробирает дрожь, она осоловело отшатывается от Серафима, врезаясь спиной в грудь подоспевшему Давиду, и все пялится ошалело на бедовую сыночку-корзиночку. Серафим опасно пошатывается, едва не заваливаясь на стоящую рядом Даффи. А вот это вот полудохленькое тельце стояло до последнего. Один удар током еще можно было бы пережить. Ну, чудом. Но Алена возводит этот процесс к абсолюту — от едва заметных искр она выкручивает свои внутренние батарейки на полную мощь, не оставляя телу ни шанса на спасительную передышку. Оно и так работало на износ, и в какой-то момент… не вывезло. Оно не вывезло, блять! Он так ярко ощущает запах поджаренной плоти и жженных волос. А еще пасет ванилью. Точно так же пах блядский Том Форд, который Серафим ей купил. Он не понимает, где явь, а где видение Лали, реально ли пасет мозгами или Хаос над ним знатно стебется, но над верхней губой и щеки жжет от ощущения пузырящейся из-за жара крови. Он не понимает даже, что само видение уже закончилось. Только трясется мелкой-мелкой дрожью. Как если бы ногой встал на оголенный провод в воде и его безостановочно било током. В этот раз Серафим не узнает хату, на которой она находится. Вообще, блять, Алену не узнает. Только снова классическая история. Ему же типа похуй, да? Ну, максимум неловко. А росчерки молний на тоненьких ручек вызывают у него гораздо больше эмоций, чем он сам от себя ожидал. И Серафим мерзкий. Отвратительный, тошнотворный, ужасный человек, которого ни один психиатр уже просто не спасет. Он снова наступает на те же самые грабли. Одно «но». Пока Давид, все еще обескураженный и молнией в чистом небе, и раздолбанным фонтаном, и побегом Лали, и тем, что это происходит снова, когда они только разговаривали об уходе с проекта, гладит Лапину по плечам, успокаивая, Серафим намертво вцепляется в Виолу. В этот раз он не сжигает мосты. У него даже мысли не возникает потерять Виолу снова, когда только обрел. Он ее не отпустит. Но Алена, Алена, блять… Алена, которой он клялся, что умрет, если она уйдет. А в итоге ушел сам. Даже не вспоминал. — Она сейчас себя убьет, — шепчет Кайнов судорожно. — Вил, она сейчас себе мозги поджарит… И именно в этот момент телефон взрывается трелью уведомления от первого сообщения. Первого из многих. Серафим аж подскакивает на месте, растерянный и предательски напуганный. Вместе с тем и почти злой. Сука, да стоит он того, что ли? Чтобы эти две дурехи… с разницей в пару дней… из-за него… Новое уведомление. Серафим орать готов. Но на Виолу смотрит неотрывно, перепуганно и вместе с тем с предательской мольбой. Если не успеет, он себя не простит. Ни за что, блять. — Я дам тебе… вам адрес, — подает голос Давид, вполне ясно обозначая, что это не их с Лали история. Лапина с ним полностью согласна. Ей, на самом деле, уже поебать, блять, пусть делают, что хотят, хоть ебутся все вместе, хоть ширяются, только живы будут. Все. Она преисполнилась, и это — ее единственное требование. И потому она, пока Деймур пересылает адрес Юры, уже пишет своей маме, что они выезжают. Виола же… явно бледная, что пиздец. Цепляется за руку Серафима, бормочет неразборчиво что-то о том, что они успеют обязательно. Да, она считает себя предводительницей хейтеров Алены, но… Смерти эта наркоша не заслуживает. Особенно просто за то, что полюбила того же мужика, что и она. — Поехали, давай, обопрись на меня, — ласково успокаивает Даффи, чтобы Кайнов не переживал о плохо работающем нерве в левой ноге. Ехать, к счастью, оказывается совсем недалеко — да и Серафим гонит на своей бэхе так, что явно придется выплачивать очередной ворох штрафов, а саму Виолу аж вжимает в пассажирское сидение. Но она… честно не осуждает. Лишь сейчас-то и задумывается… а каково это — жить с болью, виной, знанием, что из-за тебя… свел счеты с жизнью другой человек? Всю дорогу она его по руке гладит. Напряжен до того, что руль до побелевших костяшек сжимает. — Успеем, правда, успеем… — продолжает Даффи, хотя и… сама не до конца верит. Проверяет аж со своего телефона канал Angel Energy, на который бы до этого в жизни не зашла добровольно. Приходит предпоследнее сообщение… Как раз в момент, когда они вдвоем залетают в подъезд, пугая и едва не снося с ног почтальона. В дверь на нужном этаже Виола даже помогает долбить. А открывает им… совершенно убитый чел с черно-белым сплитом в волосах. — Пусти по-хорошему, — первой находит слова тоже она. — Если не хочешь, чтобы с твоей квартиры труп вывозили. — Че… — ошалело протягивает Юра. По глазам понятно — тоже закинулся, Алена в своих мыслях угадала верно. Зрачки расширены, полностью заполнили собой радужки, а сознание взбудораженное, но от того только и заторможенное. Но Серафима он узнает. — Ты, уеба… Но Кайнов церемонится гораздо меньше, чем Даффи. Один прицельный удар заставляет старого-доброго Юрца пошатнуться и упасть на спину. Глаза закатываются, он теряет хозяина, а Серафим захлопывает за ними с Виолой дверь… и для профилактики пинает бессознательное тело кроссовком в бок. Чтобы не выебывался, блять. А потом приходит последнее сообщение. Серафим немыслимым образом, вороньим слухом слышит тихий треск молний — как тогда, когда Алена воскрешала Давида. Только теперь эти молнии несли смерть. То, что Серафим несется в нужную комнату — это громко сказано. После пробежки на утесах нога разболелась пуще прежнего, но рядом Виола, она помогает не упасть. Она снова спасает его. А он… Кайнов почти вышибает блядскую дверь именно в тот момент, когда Алена уже коснулась одной рукой лба, а другой — сейчас почти что впалой груди. Разряд тока пока совсем маленький по меркам с тем, что будет потом, но Серафим аж рычит, когда подлетает к ней, сгребая в охапку: — Алена, блядская ты пиздюшка, нахуя!.. У него у самого сейчас нервы — тоненькие, сухие, одним махом переломить можно. Но человеческое тело так легко пропускает через себя ток, а Алена пугается, ожидая увидеть кого угодно, но только не Серафима и Виолу. Не успевает ослабить разряд в только накалившихся ладонях… И инстинктивно хватается за правую руку Серафима. Бьет четко в блядскую татуировку ворона. Сама же тут же взвизгивает, впервые да несколько дней издавая хоть какой-то звук, а фигура Лихтенберга, что должна была покрыть ее тело, теперь расцветает на его предплечье. Алена, вообще ничего не вдупляя, только пищит: — Боже мой, Симочка, медвежонок, прости меня, хороший мой!.. — Ты ебу дала?! — рычит Виола, отталкивая глупенькую блондинку обратно на кровать, а в следующее мгновение уже хватает Серафима за руку, как можно дальше от электрического ожога, пытаясь оценить ущерб. — А ты его пырнула, рыба блядская! — вскидывается Михеева, вновь подрываясь. До нее явно быстрее доходит, где реальность, а где глюки, в отличие от той же Даффи на скале. Слишком, блять, большой дримкорный опыт. И по итогу они обе едва не обклеивают его с двух сторон, ощутимо пихая друг друга локтями. — Сим, Симочка, я же не успела тебе сказать, — как обдолбанная, хоть на деле и нет, взахлеб тараторит Алена. — Хотя я тип наверное и не осознавала тогда даже, но мне кажется, что я тебя любила вообще все это время, и сейчас люблю, мне прям хотелось по-всякому хуево без тебя себе сделать, хотела вскрыться, горло порезать, передохнуться, ну или под поезд, или вот, самый простой способ, да, выжечь нахуй, чтоб точно не спасли, да-да… Что это, если не любовь? Я тебя люблю-ю, правда, вот прям люблю, вот пиздяо… И ревет. — Ну пиздец, — только и ворчит Виола. Но какого же было ее удивление, когда надрывный вой вдруг вырывается из груди Серафима. — Как же вы… как же вы меня… — А его снова колотит. Рука не болит, по крайней мере сейчас, только жжется, горит, ноет, как ожог, но страшнее то, как перекручивает его внутри. — Как же вы меня… заебали… суицидницы блядские… Что ни день, то праздник. И ведь ни одна не решила умирать как-нибудь обычно. Нет, то разбиться со скалы в Ирландии, то поджарить себе мозги в притонной хате Юрца. В мыслях каша невъебенная, и Серафиму кажется, что он одновременно тонет и плавит себе мозги зарядом тока. Он забирается на кровать прямо так, в обуви. Из-за того, что Серафим — микробро, он без проблем обнимает свои колени, аж скукоживаясь. Губы трясутся, как и все тело, изо рта вырывался то истерический смех, то тонкий скулеж. Кажется, вот сейчас крышак потек особенно сильно. — Умирать, блять, придумали… Каждый день… Из-за меня! Из-за меня, нахуй… А я ж, я ж не стою того, но нет… Сука, тонуть будем, поджаримся, нахуй… А Серафим че, Серафим живи с этим как-нибудь… Сука, знай, что мы из-за тебя померли… Че ж, блять, не в один день, девки?.. Чтобы я совсем… совсем, сука, ебу дал… чтобы всех спасти… И ведь успел же. Во второй раз. Ворону, набитую на руке еще задолго до Морриган, перекосило, ее совсем не видно за красными узорами молнии на коже, а Серафим раскачивался из стороны в сторону, как полоумный. Тогда, с Виолой, полноценно испугаться он не успел — его гнало вперед желание успеть, и хотя тревожка никуда не делась, он был одержим временем. А сейчас накрывает разом, сразу за оба случая. — Сука… А я как? А я как жил бы… Я бы не смог… сука, ни без одной, ни без второй… не смог бы… А вы, блять, а вы… Ебите дальше Серафима, конечно… У Серафима же с менталкой заебись… Серафим же от вас кукухой не поедет, можно еще напугать… А мне, сука, страшно, девки, блять, вы… Заебали, нахуй… Вы просто… Вы ж… мне… И вот это «вы мне обе нужны» тонет в потоке того, что он аж дышать не может. Все умирать собрались. Все бы умерли и его не знали бы даже. А он? Он как должен был…? Умные мысли настигали его, но Серафим был быстрее, да, блять? — Сима-а-а! — первой реагирует именно более эмоциональная Алена, которая, хоть и должна быть оглушена тем фактом, что чуть не умерла, не могла перестать реветь от счастья и осознавала происходящее куда оперативнее. — Сима, ты чего, ты всего стоишь! И смерти, и жизни, и отсоса! И ластится прям, как дурная совсем, помешанная абсолютно — то щекой мокрой трется о Серафима везде, где сможет, то на ожог подуть пытается, словно это вообще помочь могло. Ее вот это «ни без одной, ни без второй» натолкнуло прям на разного рода мысли, что ошпаренными паучками скакали по извилинам после того, как их паутину, покрывшую разум, просто выжгли осознанием любви. И потому… — Я даже сучку твою готическую потерплю, честно-честно, только не уходи больше, никогда-никогда-никогда… — бормочет Михеева, едва ли не слизывая слезы Кайнова с его щек. Виола, стоявшая до этого в тотальном ступоре, вдруг складывает руки на груди: — А ничего, что это я раньше появилась и должна решать, буду там кого-то терпеть или нет… — Ты ебану-у-утая, а ниче тот факт, что… — передразнивает Алена известным мемом тиктока. — Что это я рядом была, когда ты усвистела из страны, и он сам умереть хотел, а? Даффи фыркает и забирается на кровать к эти двоем следом — ее движения куда более сжатые, чем у Михеевой, но она, блять, старается. Обнимает Серафима, ненавязчиво отпихивая Алену одной рукой… а та вдруг ее за тоненькие пальчики и кусает. — Аутистка! — взвизгивает Виола. — А ты социопатка, и че? — парирует Алена, теперь облепляя Кайнова уже не только руками, но и длинными неуклюжими ногами. — Сейчас Сима важнее, а не твоя ревность! Аргумент, против которого не попорешь, блять. Даффи вынужденно приходится расслабиться, словно ее совсем не смущает то, что нога Михеевой лежит теперь и у нее на бедре, и по итогу она тихонько шепчет: — Прости нас, Серафим… — Да-да, мы конченные, вот лютые, отбитые! — подхватывает Алена, заклевывая его скулу поцелуями. — Но я тебя люблю! Как же иначе-то? — И я тоже люблю, — воинственно пыхтит и Виола. Вот хотел же любви, да? Чтобы вот прямо головокружительной, чтобы выше жизни стояла, чтобы тонуть в этих отношениях. Сначала одну нахуй послал, потому что решил, что не нужен. Потом оказалось, что нужен, да так нужен, что топиться собралась. Спас. Забыл про вторую. И вдруг и второй оказался нужен так, что она себе мозги решила поджарить. И самый-то ебанный пиздец, что и они-то, оказывается… нужны. Обе. По-разному совершенно, потому что сами разные, но… — Как же вы… блять… Это вы только вот… каждая про свое… А я нахуй… я вас обеих за пару дней… похоронить успел… Про меня хоть одна подумала, сучки вы этакие?.. И все это — в мельчайших подробностях. Морриган просто хотела, чтобы ему стало больно, поэтому показала, заставила почувствовать все. Хаос Лалькин, скорее всего, просто сработал по накатанной. И пусть в итоге в реальности ничего не произошло, для Серафима как будто… было. Как в игре — дошел до точки, проебался, вернулся к предыдущему сохранению. А сейчас, блять, жмутся сидят. И такие теплые, так обнимают, что ему не продохнуть буквально. Еще сейчас подерутся, блять, кто больше любит. А у него просто… то ли смирение, то ли осознание случилось. Добился того, о чем мечтал всю жизнь? Одной любви было недостаточно. Завел две. И пускай вот сейчас Серафим ни о какой любви не говорит, пускай даже шевельнуться не может, так сильно они в него вцепились, а моральных сил хватало только на то, чтобы повторять, как они его заебали своими суицидами, одна короткая фраза говорит все больше, чем миллион слов: — Домой попиздошили. Обе, блять. А когда все-таки поднимает на этих двух дурочек голову, вид у него самый жалкий. Одну-то попытку с трудом выдержал, вторая добила окончательно. И сейчас, взъерошенный, с торчащими от удара током кудряшками, зареванный — хули рыдать постоянно взялся, блять, менталка совсем перестала вывозить, — с перекошенной вороной на руке, перекрытой фигурой Лихтенберга, с дырявым пузом, которое теперь точно хуй заживет, Серафим точно выглядел как выброшенный на улицу под дождь щенок. Переживший при этом Третью мировую, ага. — Пожалуйста. — А вот это жалобное прямо добивает. — Я устал. Прям… прям пиздец. — Я с ней не… — начинает было Виола, но осекается, быстро тушуясь. И вид такого сломленного Серафима черствое сердце щемит, и осознание приходит, что, если они за порог сейчас шагнут без Алены этой тупой, она тут же начатое и закончит и точно себя прибьет. — Че ты со мной не? — хмыкает Михеева, с самым довольным и счастливым видом сюсюкающаяся с Кайновым. И за щечки мокрые мацает, и в нос целует, пока продолжает контрить Виолу: — Ты бы о медвежонке подумала, а не о себе. Если он так хочет, так и сделаем, ага. Я тебя ещё сосать научу, по тебе прям видно, что не умеешь нихуя. А я заботливая ващета. Даффи сама сейчас закипит — к щекам кровь приливает. Не к месту вспоминается, как Серафим предлагал буквально, блять, сесть ему на лицо, а она постеснялась. Раскрепощенная Алена-то ничего не стесняется, да? — Многое теряешь, ханжа, — продолжает Михеева, а тон такой воркующий, что пиздец не вяжется с этой словесной порнухой. — У него так-то сперма знаешь, какая вкусная?.. А ещё… — Бля-я-я, — практически воет Виола. — Просто поехали уже… просто поехали… И самое ужасное, что Алена точно захочет ее учить — видно же, что не шутит. А Виола… согласится ещё, блять. Бесится люто, смотря на то, как эта потасканная жизнью блондинка его прям сейчас лобызает и в прямом смысле облизывает, и, сцук, хочет так же уметь… С горем пополам они все-таки выбираются из квартиры. Серафим, напоследок, не может отказать себе в удовольствии еще раз пнуть бессознательное тело Юрца по ребрам. Они еще поговорят. Потом. Когда у него снова будут силы кого-нибудь отхуярить. А пока он просто преисполняется — с одной стороны на нем повисла восторженная Алена, с другой — бесящаяся Виола, и это был такой контраст, что Серафим всерьез подозревал, что у него ошиблись с диагнозом, и у него не пограничка, а блядская биполярка. В машине возникает первая же проблема — они не могут поделить, кто из них поедет на переднем сидении рядом с Серафимом. Виола уступать не хочет, но Алена снова находит гениальный выход из ситуации — просто садится ей на колени, обвивая тоненькими ручками шею, и продолжает щебетать, как будто ничего и не было. В какой-то момент Серафим даже ловит себя на мысли, что в этом что-то есть. Так они и добираются до его квартиры, напрочь забыв о записи к психиатру. Как-нибудь Серафим обязательно расскажет бро Воронкову о том, как проебал прием, потому что спасал свою вторую женщину от поджаренных мозгов, сразу через пару дней после того, как спас первую от утопления в Ирландии, но это все потом. Сейчас у него сели все батарейки разом, и потому хватает сил только доползти до квартиры, на ходу снять обувь и упасть на кровать. Сука, как знал ведь. Кровать-то, блять, огромная дома стоит. И эти две сумасшедшие следом идут… — Я в окно выйду, если вы еще чет с собой сделать решите, — предупреждает Серафим глухо. И это даже не манипуляция, а просто как данность. — И че прям, терпеть друг друга будете?.. И… Ладно, у него нихуя нет сил на выяснение. Прямо совсем. — Сюда пиздуйте. Обниматься хочу. Надо. Так-то срачка в машине должна была его чему-то научить, но… хочется же. И как обычно — первой подрывается гиперактивная Алена. Ее вот по жизни всегда прям много. Виолы чуть меньше из-за менее обширного спектра эмоций, но оттого ее любовь не была слабее. Хотя Михеева бы и поспорила. А сейчас та горной козочкой скачет к кровати, игнорируя лютую ломоту в костях из-за абстинентного синдрома — у нее ещё и глаза слезились, нос был заложен, из груди рвался кашель, все тело били ознобом. Но все равно она плюхается рядом с Серафимом, обсасывая его всего, как в меме с двумя рыбами из тиктока, где одна с громким причмокиванием зацеловывает другую. Он же спас ее. Примчался, пусть эту вторую и притащил. Может, Михеева с ней и смирится когда-нибудь, да. По крайней мере, так она думает, пока не замечает, что ровно на следе от ее укуса на шее Кайнове появился новый засос. Такой слабенький и неуверенный, словно девственница ставила. — Я буду ее терпеть, — канючит Михеева. — Если мы с ней тебя поделим, — и вдруг обращается к все еще стоящей в ахуе со всей ситуации Виоле: — Не трогай мои следы, коза! А то губехи отгрызу, чем присасываться будешь, а-а? — Я… я… — захлебывается возмущением Даффи, наконец тоже направляясь к кровати максимально насупившейся. — Я в ахуе. — Такая она тугая, да? — злодейски хихикает Алена, пока оплетает своими длинными ручками и ножками Серафима. И носиком о его скулу трется. И… не выдерживая бури эмоций, смачно щеку облизывает. Виола не без бурчания устраивается с другой стороны. И когда тоже обнимает, не получается сделать это так, чтобы с Аленой никак не соприкасаться. Дискомфорт просто божественного уровня, но одновременно с этим… Даффи никогда в этом не признается, но в этом пиздеце внезапно чувствует себя даже более цельной. — Сюр, — выдыхает она, уместив голову у Серафима на груди и прикрыв глаза. — Это дримкор, крошка, — вновь парирует Михеева. — Это садомазоБДСМ моей менталки, — возражает Кайнов им обеим. Это такое ощущение забавное. С одной стороны можно уткнуться носом в волосы Виолы, гладя ее по спине, целуя в макушку, то ли извиняясь, то ли благодаря, что она все еще здесь. С другой — обнимать трясущуюся Алену, растирая ее костлявое плечико. Знал, что согреть не сможет, потому что ломка дело такое, но старался очень сильно. И с обеих сторон такая разная, но… любовь. Идеально друг друга дополняющая. У него сердце теперь сшито обратно и розовыми, и черными нитками. И кажется, что его самого сейчас разорвет от предательской нежности, ведь… Он столько чувствовал себя одиноким. Всегда считал себя недолюбленным, брошенным, недостаточно хорошим. А теперь его любовью аж задушили. А он счастлив. Вот сейчас — по-настоящему. — Простите меня, пожалуйста, — внезапно просит Серафим совершенно особенным тоном — слишком нежным. — Прям обе. Я типа… Девки, я еблан. Ни одну из вас не заслуживаю. И я… А потом он просто случайно поднимает взгляд, и в тени комнаты видит силуэт. Неясный, не обретший какой-то конкретной формы, просто тени — как будто их хозяйке было брезгливо иметь хоть что-то общее… с этими. Серафим готов поклясться, что ее губы беззвучно шевелятся, изрыгая древние ирландские проклятия… А может, она просто посылала его нахуй. И прямо на его глазах Морриган с шумным хлопком исчезает. А Кайнов понимает — исчезает, чтобы не вернуться снова. Он не чувствует их связи. Долю секунды он чувствует себя опустошенным, но это чувство быстро исчезает под пыхтение Алены ему в шею и ласково гладящую ладонь его пострадавшей руки Виолу. — Не заслуживаю, — повторяет Серафим упрямо. Но в жизни же ведь не чувствовал себя таким… целым и живым. — А все равно люблю. И они его типа тоже? — Все ты заслуживаешь, — возражает Алена, вновь звонко целуя его в щеку… а там и к губам подползает. Потому что от этого «люблю» аж мурашит. — Ты же мой медвежонок. Самый сладенький, самый ути-пути, самый… — Бо-о-оже-е, — страдальчески тянет Виола под эти причмокивания. — Нет, я, разумеется, не отрицаю, но… — Сим, как ты ее терпишь? — хихикает Михеева. — Она та-а-ак пафосно разговаривает, у меня рил чувство, что я в музее. Или в школе на уроке литры. У меня такая училка в интернате была, это писос, она кароч стихи читала так, что стены тряслись… И сама же вдруг… в лукавой такой улыбочке расплывается, когда наползает на Серафима активнее — ее нога и так была закинута на него, а теперь она коленкой мягко упирается ему в пах. Невесомо совсем так трется, в губы наконец целует, языком по нижней проводя и продолжая: — А мож мы под эти речи с канала «Культура» тоже че-нить потрясем? Эту чудесную кроватку, например? — Ты издеваешься? — вскидывается Виола, для которой открывался слишком хороший вид на то, как Алена навязчиво трется о Кайнова. — Ты хотела сдохнуть час назад, вся в испарине от ломки, будто мы не замечаем, мы Серафима довели, я до сих пор не понимаю, что происходит, и в каком мы статусе… — Ла-а-адно, — отмахивается Михеева и все равно мочку уха их мужику покусывает. — Тогда подождём до утра. Утренний стояк вдвоем ублажать самое то… Даффи издает глухое и отчаянное «агрх-х-х», пряча предательски покрасневшее лицо у Серафима в сгибе шеи. А он-то, между прочим, довольный такой. Ощущение лютого дереала до сих пор не покидало, и какая-то супертревожная часть Серафима еще нашептывала, что на деле у него просто глюки, и что Виола, что Алена уже мертвые, а он просто отрицает произошедшее, потому что… ну не мог успеть сразу обеих спасти. Серафим же руина ходячая. Он может только уничтожать. Но при этом лежат тут. Пыхтят друг на друга. Срутся. И это дарило такое странное… уютное чувство внутри. Как будто вот сейчас все наконец сложилось так, как надо. — Я не хочу тебя пугать, — криво усмехается Кайнов, но на контрасте с этим сладенько-сладенько целует Виолу в макушку, — но ее от моего хуя ничего не остановит. Виола пищит. Алена хихикает — очевидно, что бурчание Даффи она восприняла за согласие. А Серафиму все думается… Алене-то кольцо обещал. А Виоле — пока нет. Если окольцевать обеих, ни у кого же не должно возникнуть желание снова самовыпилиться, да? *** А в то время, пока в городе разворачивалась ебучая феерия с очередными суицидами, Лали и Давид добрались в закрытое уютное СНТ в Подмосковье. Сегодня — выходной, и потому удается застать дома даже Виктора Сергеевича — главу семейства Лапиных. Неугомонный архангельский рабочий предпочитал не прохлаждаться даже в субботу, потому как раз был занят тем, что расчищал снег, которым февраль наконец порадовал (нет) столицу. — Вот это люди! — именно он первым и замечает бедовую дочку и, хотелось верить, вновь ее суженного. — Лалька, Давид, загоняйте машину в гараж, я расчистил! На шум тут же прилетает и Ксения Дмитриевна, которая… едва заново-почти-молодожены показываются из гаража, первым обнимает не Лали, а именно Давида. — Как же я соскучилась! Ребятки, пойдемте скорее в дом, я пироги в духовку поставила, почти готовы… — и подмигивает любимому зятю. — Яблочный и банановый. Помню, тебе всегда нравились. — Моего лучшего друга здесь любят сильнее меня, блин класс, — наигранно ворчит сама Лали. А Ксения Дмитриевна на нее аж глазами хлопает, но в следующее мгновение хмурится, явно собираясь выдать что-то крайне удрученное… — Я шучу, мам. Шучу. Смотри лучше, — и специально демонстрирует жирный розовый камень на новом помолвочном кольце. — Выдыхай. Кажется, матерь семейства Лапиных сейчас и сама запищит так, как это частенько делает ее единственная дочь. — Виктор Сергеевич, да бросайте вы этот снег, я сам все сделаю! — зовет Давид, обнимая едва не прослезившуюся любимую… снова тещу. — У нас еще не все новости! Так-то с тем количеством денег, что имелось у Давида, он спокойно мог вызвать специально обученных людей, которые вылизали бы территорию до блеска. Но простой архангельский рабочий признавал только ручной труд, считая подобные услуги чрезмерным. И потому Виктор Сергеевич тоже обожал Давида не меньше — несмотря на целые ящики денег, он не гнушался взять в руки ту же лопату и поработать, а ремонт в доме сделал чуть ли не сам. Работящий зять — чем не мечта? Потому в семье Лапиных был такой траур, когда произошел развод. И потому сейчас сияли все, а Давид — так вообще за десятерых. — Ой, Лалечка, яблоня! — едва не подпрыгивает от восторга он. Это было как раз сразу после того, как Давид поселил родителей Лали здесь. Облагораживая территорию, он, горячный и влюбленный, посадил яблоню какого-то мегазамороченного сорта и заявил Лали, что она будет расцветать так же, как их любовь. Он и не понял тогда, почему Лали улыбалась ему так отстраненно. Но сейчас вместо тоненького саженца возвышалось настоящее дерево. И, судя по ее виду, несмотря на пока еще голые, заснеженные ветки, Давид мог сделать однозначный вид: — Лаль… Она цветет. А если цветет, значит есть и яблоки. И его такой любовью распирает просто от всего, от того, что он снова дома, что Давид в итоге сдается. Сначала-то стеснялся еще, неловко было немного, но теперь Деймур интересуется почти мечтательно: — Ксения Дмитриевна… А плов в итоге будет? А то сами видите, Лалечка совсем не кормит… — Эй! — вскидывается младшая из присутствующих Лапиных, хлопая его по плечу ладошкой. — Это ты теперь меня кормить должен, папаша!.. А ее матушка, что уже едва не умерла от умиления, глядя на такого восторженного Давида, вдруг аж за сердце хватается. Ушам своим не верит. Виктор Сергеевич тоже лопату, что собирался зятю отдать, просто в снег роняет, но первым слова находит именно он: — Дочь… Ты что… этим сказать хочешь? — Мам, пап, — улыбается Лали во весь рот, ласково обвивая руку Давида своими двумя и прижимаясь щекой к его плечу. — Тут такое дело… Мы честно не собирались скрывать, но… И тоже в сторону яблони косится. Тогда-то действительно не придала значения. Романтику подобную всегда любила, но… тогда с другим желала. И сейчас вновь думает о том, какой чертовой дурой была. Он, чудо ее любимое, всегда прям под носом был. Всегда любил так, что косточки при объятиях хрустели. А их яблонька цветет, растет… — В общем, — продолжает Лали, все ластясь и ластясь к Деймуру. — Мам, пап, да, у вашей яблони будет плод. Пока один, но кто знает, как потом пойдет… — Вы… — наконец ошарашенно выдыхает и Ксений Дмитриевна. — И скрывать от нас думали что ли? Сами же не звонили даже! — Мам, ну мы сами только узнали, дела разгребали… — Все, все! — отмахивается женщина. — Быстро все в дом. Давид, солнышко, и плов будет, и все, что захочешь. Ты же теперь не только добытчик, но и… — всхлип. — Папа нашего внука… — Ма-а-ам… — тянет Лали, наигранно закатывая глаза. Вот прям разреветься только осталось. А ведь… Ксении Дмитриевне всегда так сильно хотелось, чтобы Евлалия нашла именно такого мужа. Ей тоже не нравились все эти ее увлечения магией — может, Череватый ее мужик и нормальный сам по себе, но вот все это чернокнижие… А Давид — идеал по всем фронтам. Лали с ним расцвела, превратилась в одну из тех принцесс Барби, что так любила в детстве. Особенно Клару, Анну-Луизу и Женевьеву с Аникой. А Виктору Сергеевичу вот по-настоящему заходили даже старые маргинальные треки GSPD — чертов фанат «Сектора Газа». А сам Давид даже лично был свидетелем того, как тесть в кругу завернувших к нему друзей включал легендарную «Я тебя никогда не отдам мусорам» с «Моя телка пиздит вещи в Ашане, я ей разрешаю», на обложке которой красовалось фото его дочери, и гордо заявлял: «А наш-то, а наш!..». Так Деймур и приобрел уважение едва ли не во всем СНТ. Буквально — он знал далеко не всех, но его знали все, и пока они ехали к дому Лапиных, чуть ли не праздник готовы были закатить. Как родному радовались. — Дамы, никаких слез! — командует Давид, но тон-то при этом самый мягкий. Так и не скажешь, что это тот же самый Давид ГСПД, главная головная боль всех вышестоящих из-за своих провокационных треков про наркотики и весьма агрессивный псих просто сам по себе. — Пошлите в дом, чего на улице стоять… Он придерживает двери перед Лали и ее мамой, пропускает вперед Виктора Сергеевича, в процессе успевая отметить, что по-хорошему бы еще смазать петли — скрипит. В самом доме Давид сначала помогает снять куртку Ксении Дмитриевне, а потом шубку Лали. И быстрее, чем она успевает даже рот открыть, встает на одно колено, чтобы расстегнуть новенькие сапожки — у него и так была повышенная склонность покупать жене все красивенькое, а сейчас она выросла в геометрической прогрессии. На кухне Давид тоже запрещает всем суетиться и рассаживает женщин. К тому моменту пироги в духовке как раз дошли, и Деймур, открывая ее, продолжает: — Лали хочет Федора. Нет, с моим отчеством все, конечно, звучит странно, это да. Но есть еще один вариант… Если будет хорошо себя вести. Давид, сам выбравшийся из лютого пиздеца, все-таки еще хранил надежду на отвергнутую сыночку-корзиночку. — Но я уверен, что у вас будет внук, — улыбается Давид. — Хотя я умру от счастья в любом случае. Это же наш ребенок, и… И, заболтавшись, случайно задевает горячий противень рукой, с предательским «Блять!» ее тут же отдергивая. — За-а-ай, — хлопочет Лали, пока Ксения Дмитриевна суетливо отодвигает все, обо что можно как-то травмироваться под откровенный ржач своего мужа. — Давид, ты бы не убился до рождения нашего внука, — резонно подмечает Виктор Сергеевич. — Да он уже… — бухтит его дочь, доставая из холодильника ведерко мороженого, чтобы приложить к нему возможного ожога. Временами Лали все ещё вспоминала про этот случай с передозом и страшно возмущалась, прям на говно исходила, пока ее не затыкали сладким поцелуем и очередным букетом цветов. Но сейчас она переключается чуть проще, подхватывая развитую Деймуром тему: — Ладно, возможно, назовём Серафимом. Если только прототип больше не выкинет ничего… — Отличное православное имя, — соглашается мать семейства, уже раскладывая плов по огромным мисочкам — такими порциями Давид бы набрал весь тот вес, что успел скинуть за последние годы. — Прототип — это тот ваш с забитым лицом? — кривится с это время отец. — Я эти метки зэков и проституток только зятю прощаю. — Пап, — закатывает глаза Лали. Да, Виктор Сергеевич был человеком старой закалки. Принципиальный империалист, который искусно шарит за историю своей страны и прячет сентиментальность за разными сортами черного юмора. Иногда как выдаст перл — хоть стой, хоть падай. Но сейчас даже у него, глядя на то, как непутевая дочурка нежничает с любимым мужчиной, да еще и таким прекрасным, словно мечта вообще любого отца, грубое сердце заводского рабочего млеет. Лапин-старший до сих пор грезил идеей вернуть Давиду все те деньги, что тот вложил в их новый дом, особенно утвердился в этих мыслях, когда они с Лалькой развелись… А теперь вон — заявились даже не вдвоем, а втроем. Вчетвером, если считать здоровенный розовый сапфир на половину пальца да человека. Виктор Сергеевич сейчас заплачет. Но, благо, все семейство, уже усаживается за большой накрытый стол. Где-то в комнатах шарятся рыжий кот, гроза всего СНТ с отгрызанным в драке кончиком уха, и простая дворняжка — помесь не пойми кого, ибо так вроде пес похож на овчарку, но лапки-то слишком короткие. И оба этих чудища людей обожали, но Давида — особенно. Тобик реагирует на звон столовых приборов, тут же прибегая в гостиную-столовую, и… на мгновение тормозит, чтобы в следующую секунду с оглушительным хриплым воем ломануться в сторону Деймура. — Тобик! — шикает Ксения Дмитриевна, когда пес ставит лапы на ее зятя, пачкая штанины. — Он ещё и обоссаться от счастья может, — вновь хохочет Виктор Сергеевич. — Старенький совсем стал. Еще бы — из самого Архангельска вместе с Рыжиком приехал. — Мужик! — А Давид сейчас точно умрет от счастья. Морда — седая уже, лапки трясутся, а все равно скачет, скулит, верещит. — Я ж думал, ты все! Это ж тебе сколько лет уже… И из уважения к сединам, даже поднимает его на руки, чтобы взбудораженный пес, не достававший на своих коротких лапках, мог с чистой совестью облизать ему лицо. К делу Тобик подходит со всей ответственностью — потом приходится умываться, потому что слюни аж капали, а он все скачет в ногах, в счастье свое поверить не может. В это же время на пороге комнаты появляется Рыжик. Гроза СНТ принимается важно умываться, делая вид, что ему никто из присутствующих не интересен, но сам факт того, что он сидит вместе с семьей, уже многое значил. Давид ему в знак уважения салютует. Рыжик издает важное «мяу». Наконец все окончательно садятся за стол. С трудом добитые пироги остывали, плов источал невероятный запах, от других вкусностей ломился стол. И все равно в первую очередь Давид накладывает всего и сразу Лали, только потом сам дорывается до плова, на который молиться готов был. — У меня в следующем году должен был быть огромный стадионный тур, — продолжает делиться планами Давид. — Но я все перенесу еще на год. Не хочу от Лали никуда уезжать. Максимум — локальные концерты, Москва-Питер, чтобы всегда рядом быть. Можно еще успеть парочку альбомов написать. Они хорошо окупаются. Денег-то, конечно, хватит, чтобы еще и внуков обеспечивать, но Давиду хотелось, чтобы у его семьи все было еще лучше, чем просто «идеально». А еще он слишком трудоголик. Добытчик, да? — Маму надо будет в Москву перевезти. — По сути, это будет логичнее, чем возвращаться в Питер, потому что Лапины точно никуда переезжать не будут, а так они все будут рядом. — Она может начать звонить вам и плакать, когда мы ей скажем. Когда моя мама плачет, это страшно даже для меня. А кусочки мяса из плова все ненавязчиво летят под стол, где Тобик виляет хвостом так, что мог бы синяки оставить. Но когда на него строго смотрит Лали, Давид делает вид, что ничего и не было, чтобы потом, едва она отвернется, подкинуть новую вкусняшку. Старенький Тобик ощущал себя в собачьем Раю, пока жался к ноге Давида. — И я теперь тоже хочу дом. Не постоянно жить, — они же оба и взвоют без благ цивилизации и возможности в любой момент вызвать Самокат или Яндекс.Лавку, когда Лали посреди ночи захочется манго с соленой жареной клубникой сразу, — но свежий воздух и все такое полезно же. И… И сам же осекается. Смеется, качая головой. С момента осознания новой для себя роли мозг Давида стал работать еще активнее, постоянно планируя, как сделать все еще лучше для их семьи, и иногда это было даже слишком глобально. — Опять слишком глобально планирую, да? — сдается Деймур. И не говорить же, что он ночью, пока снова не мог уснуть, всерьез изучал детские сады и школы. — За-ай, — традиционно тянет Лали, у которой аж губы дрожат от умиления, и вновь его руку обвивает. — Продолжай, пожалуйста. Мне все нравится. Нет, Давид всегда окружал ее заботой. Кому-то бы даже показалось, что чрезмерной, излишней, что Лали с ним избалованной стала, но она ни о чем не жалела. Такой брак — мечта любой принцессы. Чтобы вот любименький масик и цветочки дарил, и розовенькую машинку, стразиками обклеенную, и родителей любил, и что вот так о будущих детях мечтал и заранее их обожал, когда даже у крохотного сгусточка их общих клеток даже ещё ничего не формировано и нет ни ручек, ни ножек. — Лаль, — тает и Ксения Дмитриевна, смотря на то, как оба светятся. — Надеюсь, теперь без выкрутасов обойдешься? Клянусь, мое сердце не выдержит, если вы опять… — Ксюш, — вздыхает ее муж. — Я уверен, что у нее мозги на место все же встали, раз одумалась. Правда, как по мне, думать целый год… — И даже ничего не сказали! — подхватывает старшая Лапина вновь. — Как так получилось вообще? А сама Лали даже родительские упреки мимо ушей пропускает — только на Давида максимально светящими глазами и смотрит. — Ну… — начинает она. — Он вообще-то был готов меня отпустить. Чтобы я типа была без него счастливой и прочий бред. Прости, зай, но бред, да. Потому что я в этом момент прям… прям… Как представила, что без тебя останусь. Прям даже если не совсем, но… Это ж надо было бы аккаунт в тиктоке менять, разделять как-то?.. И я бы больше не могла быть постоянно рядом, никаких совместных отпусков каждый сезон, никаких объятий… И я и поняла, что мне и этого мало. Что я хочу прям все и даже больше. Что я соскучилась так, как никогда в жизни не скучала. Что люблю так, как никогда никого и не любила. Вот — финалочка, точка. Не чувствует она больше ничего к Череватому. Да, была очень благодарна ему за помощь в готическом зале, но… Но не то это всё. Не ее история. Весь ее мир сейчас ее за руку держит, пока у нее в утробе активно клеточки делятся, развиваясь в плод их любви. Прям живой. Прям настоящий. У которого свой характер будет, своя жизнь. Но больше всего Лали бы хотела, что их Федор-Серафим был похож именно на Давида. — Ну наконец-то! — всплескивает руками ее мать. И это она еще не знала, что давным-давно, когда все только начиналось, Давид с Лали еще шутили, что разведутся по фану, чтобы сыграть свадьбу еще несколько раз в разных стилях, от классических девяностых до сельской. И вот уже тогда ведь Давида немножечко кололо внутри, но он улыбался и старательно поддерживал шутки, потому что того хотела Лали. А теперь-то… Теперь нет. Он бы скорее умер, чем расстался с ней даже чисто документально. Опыт с передозом показывал, что умереть он может вполне успешно. — Не переживайте, мам, пап, — ну он не мог удержаться! — Никуда она от меня больше не денется. Моя теперь. В богатстве и бедности, в горе и в радости, все такое… Теперь-то по-настоящему. Тогда и расписались как будто чисто для галочки. Лали была грустная, Давид улыбался за двоих, хотя внутри тревога сжирала страшно. Но теперь… он не допустит, чтобы она не улыбалась. — И у нас будет ужасно розовая свадьба, — все воркует Давид. — Но я хочу, чтобы тепло было. И чтобы цвести начало. Та же яблоня, чтобы фотки красивые. И я костьми лягу, но у Лали будет самое обалденное розовое платье. Надо будет, он и на заказ все организует. Как пожелает любимая невеста. И успеть хотелось до того, как живот начнет активно расти — не потому, что это будет якобы некрасиво или хочется скрыть, Давид на весь мир будет кричать, что его самая невероятная жена беременна. Нет, даже тут он думал о том, как сделать лучше для Лали — когда живот начнет активно расти, ей будет тяжело на празднике, ножки устанут от каблуков, она может плохо себя почувствовать, а ему хотелось устроить для нее настоящий праздник. — Я еще знаешь что вчера увидел! — внезапно озаряет Деймура. При условии того, что он думал обо всем и сразу, мысли скакали очень быстро. — Хочешь корону на свадьбе? Ну не прям такую дорохо-бохато, а знаешь… как у этой… Господи, прости его, какой он позорник, а если девочка родится? — Мы же тебе тогда охотились за Аникой, да? Которая с пегасом была. — Надо срочно учить обратно имена всех Барби. — Вот типа такой диадемы для моей принцессы. Я даже знаю, у кого сделать… — Хочу, конечно, — смеется Лали. — Но чтоб ты знал, я тогда и тебя заставлю розовый костюм надеть… — Да что ж ты так мужика-то… — вновь ворчит отец. — Хотя бы рубашку! — уточняет она. Хотя знает, что для нее бы Давид в фуксию нарядился. Целиком. Сейчас младшая представительница Лапиных искренне не понимает, как могла раньше… не всегда смотреть на него вот так, не всегда могла видеть его вот так. А буйство гормонов заставляет восхищаться им пуще прежнего, хотя казалось, что больше уже некуда. Он же ей всегда… и корону, и клубнику в белом шоколаде посреди ночи, и звезду с неба. А когда семейный обед завершается, Виктор Сергеевич не удерживается от того, чтобы не утащить Давида с собой в свой «кабинет», на деле — курилку, чтобы обсудить все последние спортивные новости и матчи. Лали едва не хнычет без тепла любимого мужа, но Ксения Дмитриевна в это время занимает ее собственным мини-садом на лоджии. Тут и розы, и лилии, и что хочешь… даже маленькая пальма есть. Мама говорит, что в уходе капризная, как сама Лали. Изначально никто не планировал оставаться на ночь, но родители настаивают — в комнате дочери даже заранее поменяли постельное белье, чтобы все было готово к их приезду. Здесь же на полках красовались старенькие куклы из коллекции Май Син нулевых и несколько Братц. Рокерши, между прочим. И едва Лали и Давид остаются в спальне почти одни — разве что боевой Рыжик ходит вокруг и громко урчит, она обнимает его, едва не вися на шее. В губы впивается терзающим поцелуем, а из окна… яблоню их видно. Уличное освещение в свое время здесь тоже провел именно Деймур, и то до сих пор исправно работало, делая сад по ночам похожим на сказочный. — Давид… — шепчет Лали между поцелуями, не давая ему даже продохнуть. — Честно… Меня сейчас просто разъебет на части от того, как я тебя сильно люблю. Вот прям… прям… — и прихватывает зубами от полноты чувств кожу на шее. — Вот скажи мне: ты сильнее уважаешь моего батю и любишь тискать меня, м-м?.. Не то что бы ее родители сказали хоть слово, если бы услышали что-то не слишком приличное, но лично для Лали такая возможность только подогревает уже теплящееся внутри желание. — Ну знаешь, — самым задумчивым тоном протягивает Давид, пока гладит ее по спине, — братву на подружек не меняют, а твой батя мне даже больше, чем брат… Тогда зубки на его шее смыкаются снова, но уже сильнее и ощутимее. Давид, все еще переполненный эмоциями, довольно смеется, когда тянет ее к кровати. Даже усаживает, сам устраивается рядом и только потом ластится снова, провокационно протягивая: — Мне кажется, если ты от меня кусок отгрызешь, я буду радоваться и всем хвастаться, какая у меня замечательная жена. А ведь одно время бытовали целые теории заговора, почему Давид ГСПД на одних концертах флексит в четырех свитерах, штанах и еще сверху гоночном костюме, а на других — с голым торсом и в шортах. И причина-то была проста донельзя. В большинстве случаев стриптиз устраивался, когда было, чем похвастаться — начиная от засосов и укусов, заканчивая исцарапанной спиной. В лютом слэме замечали только избранные, но Давид все равно был доволен. — Но знаешь, раз уж мы друзья с определенными привилегиями, — и вместе с этим он отбрасывает волосы с ее плеч, чтобы прижаться губами к шее, — то, так уж и быть, сегодня уделю время тебе. Надеюсь, твой батя меня простит. И теперь Давид раздвигает ее ноги, не давая их свести снова своим коленом, и рукой ведет по внутренней стороне ее бедра, поднимаясь выше. — Главное, не рассказывай моей любимой жене о том, как мы с тобой дружим, — страдальчески просит Деймур, сжимая ее бедро. — Мне кажется, она меня не простит. Только тс-с-с. — Не знаю, что там с твоей женой, — жарко выдыхает Лали в ответ, подаваясь вперед. — Но не знаю, как отреагирует мой муж, если узнает, что я тебя так, чисто по-дружески, посасываю время от времени… Еще и залетела кажись, прикинь? Наверное, все же не надо давать друзьям кончать внутрь… В этот раз никто из них, к счастью, не травмирован, что дарит невероятное разнообразие в позах. Лапина, и без того всегда позволяющая ему брать себя как угодно и текущая ручьями от одного взгляда, сейчас из-за гормонов становится ещё чувствительнее — ластится к его руке, пока даже не добравшейся до белья. И даже от такого вполне невинного касания по коже мурашки бегут — и сам чувствует явно. И по итогу Лали тянет его на себя, заставляя навалиться сверху и лишь разводя ноги шире — сама трется, обвивая ими его бёдра. — Я думаю, дружбы с нас хватит, — продолжает она с томными вздохами. — Вот после залета моему мужу будет ту мач, придется еще как-то выдавать ребенка за его. А вот как с продюсером… Я думаю, супруг должен простить. Это же работа, да? Я так денежки в семью зарабатываю… И с этими словами и тянет его свитшот вверх, снимая, чтобы тут же вновь впиться зубками на этот раз в плечо, а ноготками провести по спине. И теперь, когда вызвала у Давида ответные мурашки, Лали совсем ведет: — Вы же поблагодарите меня за такой усердный труд по имя андеграунда, Давид Игоревич?.. Желательно бы языком… Потому что после целого года воздержания с обеих сторон… Лапина осознает, что буквально с ума сойдет, пробьет потолок и точно познает сам космос, но слишком… хочется. — Как хороший продюсер, — с максимально серьезным и ответственным видом начинает Давид, — я должен заботиться о благополучии своей подопечной во всех сферах. Я возьму это на себя. Перед выходом из дома он ее лично утеплял — колготки теплые, платье шерстяное, а не ее любимые мини с вырезами. И как бы до этого раздевал миллион раз, да. Но вот сейчас даже просто снять платье со своей любимой жены, которая беременна и носит его ребенка, ощущалось как-то прямо… интимно. И ведь мог бы и не снимать, но решил, что иначе ей будет слишком жарко. Заботился. — Я тут подумал, — продолжает Давид, когда жадно прижимается губами к ее ключице, — будь я твоим мужем… Я бы одинаково сильно хотел посмотреть на тебя и в свадебном платье, и без него. А вот с колготками приходится повозиться. Давид ощущает себя страшным позорником, потому что это был самый бесячий предмет женской одежды — чулки лучше, но Лали нельзя было простужать. А он сейчас… согреет. — Но я же просто продюсер, — вздыхает Деймур, когда проходится языком вдоль линии чашки ее лифчика, намеренно обходя грудь. — Даже звания друга лишили. Я разбит. И предательски задерживается на ее животе, когда опускается ниже с дорожкой поцелуев. Лали трепещет и хнычет, что он слишком медленный, а Давида просто переебывает самого от мысли, насколько она счастливым его делала. Она сказала ему «да» дважды. Она носит его ребенка. Она его любит так сильно и позволяет ему любить себя. Любит так, что мурашится вся просто от того, что он рядом. А он на нее просто молится. Идеальная пара… Коллег, да? Ее белье летит в сторону. Рыжик, все еще торчащий в комнате, издает протестующее мяуканье, но Давид обещает сам себе, что потом будет его осуждать, когда тот пойдет ебать своих кошачьих женщин. Потом. А пока он только медленно проводит по уже набухшему клитору самым кончиком языка, демонстративно облизывается, резюмируя: — А вы вкусная, госпожа подопечная. Вашему мужу пиздец как повезло. А перед тем, как прижаться к ней, уже истекающей смазкой, губами, посасывая клитор, самым восхитительным образом языком выводит на нем сердечко. А Лали это чувствует. Томные стоны, которые она еле-еле пыталась сдерживать тем, что практически жевала губы, смешиваются с предательским хихиканьем, когда она прерывисто выдыхает: — Ла-адно… Я сдаюсь… Можешь и продюсировать… и дружить… и жениться… и трахать так, чтобы имя свое забывала… а кстати — я кто?.. Потому что то, что он с ней творит — просто, блять, невъебенно. Лали готова буквально скулить и хныкать, но приходится самой себе зажимать рот, потому все издаваемые ею полувскрики звучат приглушенно. Она двигает бедрами Давиду навстречу так, что ему приходится сжать их пальцами, и тогда выгибается в талии — хочется буквально метаться по постели от этого невероятного ощущения тепла и невесомого, чуть щекотливого порхания в низу живота. Она сейчас просто задохнется. И перед глазами цветные точки пляшут, как те самые блесточки от NYX, что Давид покупал ей в таких несметных количествах, что хватает даже сейчас — в период санкций. Правда, любимые розовые уже закончились… И Лали позволяет себе зарыться пальцами в его волосы, что иногда немного завивались, даже немного их оттянуть… и совершенно порнушно и задушенно просипеть: — Зай… Я сейчас… сейчас… — мышцы, действительно, уже напряглись до предела, готовые в любой момент сжаться, а сладкое волнообразное напряжение заставляло почти подвывать. — Погоди… Я хочу… ты просто… трахни меня в рот, да… Потому что она слишком любит, и когда Давид делает ей приятно именно так, и когда делает это для него сама. И сейчас эта развратница ждёт, что он, оставляя ее лежать снизу, просто взял ее так, чтобы самому контролировать темп. Слава ее же великому мужу МС Господу, что вылечил себе спину. А сам МС Господь тем временем предательски зависает. Прямо вот так, между ее широко раздвинутых ног, сжимая пальцами бедра даже слишком сильно, потому что иначе ее было бы не удержать. Вообще-то просто одного факта существования Лали было достаточно для того, чтобы у Давида встал. Серьезно. Он целый год выживал просто за счет существования того легендарного фотосета Лали в одних только чулках. А когда она просто говорит это… — Блять, Лали, — хрипит Давид, поднимаясь. Он не может удержаться от того, чтобы ее еще раз поцеловать в искусанные распухшие губы и провокационно поинтересоваться: — Почувствовала? Ты вкусненькая. Но в провокациях он сейчас проиграл, это факт. И как бы Давид не старался казаться самой невозмутимостью, его с головой выдает то, как он слишком торопливо раздевается. Даже сама поза получается пиздец пошлой. Ему приходится встать на колени над ее лицом, а самой Лали приподняться на локтях. В таком варианте по сути все, что она может — просто работать ртом. И Давида блядски ведет уже в самом начале, когда член оказывается в ее горячем рту. Нет, больно или неприятно он бы в жизни ей не сделал. Даже искусанные сиськи начались только после того, как она подтвердила, что ей нравится. Но сейчас… — Блять, Лали, — сипит Давид полузадушенно, когда толкается ей в рот. — Блять, Лали, я тебе алтарь поставлю… На коленях буду стоять каждый день… Не то что бы он не делал это обычно. Но сейчас Давид дуреет от самого факта, что по сути полностью контролирует процесс, от того, как ее язык кружит вокруг его члена. И всё-таки, с губ срывается предательский смешок, когда он, давая ей возможность подышать, выходит… А она обратно тянется, вырисовывая языком сердечко. Один-один, получается? И ведь Лали и не думается останавливаться. Как бы ни ныла шея в таком положении, она лишь упорнее берёт в рот вновь, то облизывая, но посасывая, впуская максимально глубоко до самого горла, как может — а вот этому она, между прочим, училась все же именно с мужем. И вот сейчас, когда сама продолжает обильно истекать влагой, потому что намеренно на дала Давиду себя до оргазма, чтобы все не закончилось так быстро, она готова и позволить ему кончить и себе на лицо, но… тогда придется начинать все по новой, чтобы продолжить уже, ну… чуть-чуть более традиционно. А у самой уже бёдра дрожат от желания, а между ног все пульсирует от нетерпения. Потому она напоследок, обведя головку языком ещё пару раз, оставляет на ней самый невинный легкий чмок. Вид на нее в это мгновение, должно быть, открывается просто потрясающий — на искусанных припухший губах блестят слюна и смазка, обычно оленьи глазки, затянутые сейчас тьмой похоти, светятся, как у суккуба настоящего. — Как же хорошо, — выдыхает Лали, намеренно дуя на влажную от собственной слюны головку. Чтоб прохладненько было. — Что нам на какое-то время больше не понадобятся гандоны, да? И тогда позицию они вновь меняют — но если Давид ожидает, что сейчас она просто ляжет на спину, то нет. Вместо этого Лали встает на четвереньки, опираясь на локти и максимально развратно прогибаясь в пояснице. — Не заставляй меня жда-а-ать, — и тянет так капризно, как может, косплея всех этих порно-школьниц из его старых треков. — Какой пиздатый вид, — хмыкает Давид. Поразительно, что откуда-то нашлись силы даже разговаривать — в сексе что она, что он всегда становились максимально болтливыми. — Мне нравится. Но он все равно не торопится. Сама отдала контроль. И первым делом наконец расстегивает ей блядский лифчик, чтобы иметь возможность сжать грудь. Сверху нависает, но желаемого не дает — лишь задевает головкой внутреннюю сторону ее бедра, пока зажимает между пальцами ее соски, чуть оттягивая. — Главное не прокляни опять, — ужасно отшучивается Деймур. — Мне не понравилось. Укусила бы, да не может. Давид доволен максимально. Одна рука остается на ее груди, вторая скользит по животу ниже, чтобы снова коснуться набухшего и пульсирующего клитора, а губы вновь терзают шею. И движения пальцев были деланно неспешными, заставляя Лали скулить и елозить, пытаясь уже самой насадиться на член… И какой же непередаваемый звук она издала, когда Давид без предупреждения толкнулся в нее, так и не убирая пальцев. А при условии, что буквально растекся по ней, вжимаясь всем телом, получилось войти сразу очень глубоко. — Передумала меня убивать? — сладко-сладко интересуется Давид, когда начинает двигаться. Ебучий император рейва — он даже пальцами ухитряется двигать так, чтобы попадать в такт каждого толчка. Пошлые хлопки тела об тело создавали восхитительный биток, блять, и Давид «угрожает»: — Буду записывать альбом… трахну тебя на студии… И, сук, всем расскажу, какая у меня божественная жена… — Я всегда… готова… — кое-как выстанывает Лали. — Постонать тебе в микрофон… Мой рот… всегда… к твоим услугам… И сама ему навстречу двигается — под таким углом ощущения просто восхитительные, потому что он ухитряется самим членом стимулировать переднюю стенку, а головкой доставать до той самой мифической точки G. И в дополнение, блять, пальцами на клиторе ее просто изводит… — Перестань, я не такая… — наигранным плаксиво-ноющим тоном Лали начинает стонать уже строки их трека «Эра рейва». — Я жду робота-семпая… Ощущения, блять, просто головокружительные — нет, секс у них всегда был потрясающий, и каждый раз она думала, что лучше быть и не может… Но сейчас из-за гормонов тело становится ещё более чувствительным ко всем ласкам, каждое прикосновение — чистый экстаз. — Я даже не знаю… — а заткнуться она все никак не может. — Кто ебется лучше… Лучший друг, продюсер или все же муж… А вы трое не подеретесь?.. Лали-то уже почти на пике — буквально ещё пара ритмичных толчков, и Давиду придется зажимать ей ладонью рот, чтобы не завопила на весь чертов дом. Родители у нее, конечно, понимающие, но тут даже ей будет весьма неловко смотреть им в глаза, вспоминая, какое порево всю ночь происходило в этой комнате. И тогда это случается. Давид, всегда слишком хорошо чувствующий ее тело, успевает закрыть ей рот ладонью буквально за секунду до того, как Лали восхитительно сжимается вокруг него. Ее трясет мелкой дрожью, и даже ладонь не особо спасает — сквозь нее все равно слышно, как восхитительно она стонет, что заставляет кончить уже Давида с последним особенно глубоким толчком. Волна удовольствия лишает способности двигаться вообще. Деймура хватает только на то, чтобы лениво ее целовать везде, куда дотягивается. Рука со рта Лали наконец сползает обратно к ее груди, и, сжав ее, Давид уточняет: — А тебе не стыдно будет с толпой мужиков сходить в душ?.. А утром на родителей смотреть будет весьма неловко даже Лали, это факт. *** Очевидно и ожидаемо — хуже всех спала именно Алена. Ночью ее страшно ломало, она стучала зубами, из-за сильного озноба перебралась в центр кровати, чтобы Серафим и Виола грели с двух сторон — Даффи сквозь сон пыталась по-страшному возмутиться и переползти на другую сторону, но в какой-то момент заметила, что Михеева аж ревет от боли в костях, и по итогу, разворчавшись, притихла и уснула обратно. Пусть уж переживет как-то эту свою ломку, но больше юзает. Проснулась Алена тоже первой — часы на телефоне показывали шесть утра, за окном было ещё темно… но уснуть обратно не получалось никак. Зато она отлично согрелась с двумя-то теплыми телами сразу и теперь… раз уж на душе так бесоебно, хотела… как-то отплатить что ли? — Твою мать! — взвизгивает Виола, когда осознает, что в ее черные пижамные шортики проникла рука… причем даже не Серафима. — Чш-ш, — воркует Алена, второй ладонью бесцеремонно пролезая в боксеры Кайнова и уже наглаживая головку, заставляя его разлепить глаза и приподняться на локтях. — Вы обещали мне… ну, утро. Секс. Трахен. И все такое. Я просто пытаюсь сделать вам хорошо, ага? Даффи краснеет, как не-ебанный помидор, пытается от чужой руки в белье избавиться, но Михеева более, чем настойчива — указательным и средним пальцем уже обводит клитор. Виола предпринимает последнюю попытку — сводит ноги, но Алена и это контрит тем, что надавливает ещё ощутимее: — А с давлением приятнее, да? Какая затейница, Сим, ты и не говорил… Может, где-то в глубине души Серафиму было Виолу даже немного жалко. Чуть-чуть. Но вместе с тем… шутка-то про то, чтобы узнать все ее слабые места, не была шуткой. Что плохого в сексе, когда ебаться надо не с Морриган, а с двумя любимыми, вообще-то, женщинами? Даже если одна из них его после этого проклянет. — Я до сих пор помню, как она доебалась до меня в первый раз, — самым невозмутимым видом делится Серафим с Виолой. Так-то он уже даже вошел во вкус. — Типа знаешь… Ради того, чтобы иметь возможность поцеловать ее в шею, приходится перевернуться — все еще с рукой Алены в трусах. Виола предсказуемо пытается увернуться, но Серафим успевает прихватить зубами мочку ее уха, почти что оглушая. А там уже получается и ниже спуститься, чтобы остался яркий, красивущий засос. — Пришла и такая «Можно я тебе отсосу?». А я ж не уебан какой-то отказаться. И это буквально был лучший отсос в моей жизни. Всю душу высосала. А потом самым провокационным образом тянет два пальца в рот, чтобы, смещаясь чуть ниже руки Алены, тоже залезть в шортики Виолы. — Да даже ты уже мокнешь, Ви-и-ил, — тянет самым провокационным образом Серафим, прежде чем средним пальцем толкнуться в нее. — Алена любого выебет, я тебе скажу. И саму Михееву за затылок к себе тянет, чтобы наконец поцеловать. И Виола этот этот страстный засос воспринимает за потрясающий отвлекающий маневр — даже ревность на второй план отходит, ее целиком заслоняет собой стыд, и теперь Даффи всерьез порывается сбежать… Но Алена, почувствовав это рвение и даже полноценную попытку соскочить с кровати, не позволяет просто… ущипнув Виолу за клитор. Та взвизгивает, но обратно пригвождается как миленькая. А Михеева, оторвавшись от Серафима всего на мгновение, вдруг громко так поет: — И нам с тобой некуда бежать Мы два патрона для одного хуя Интересно, великий Федос, написавший эту песню, оценил бы то, как филигранно Аленка ее переделала под ситуацию? Она сама уверена, что да. Они же оба ебанные гении. А пока даже Серафим едва не задыхается от ржача, Михеева действует на опережение весьма оперативно — той рукой, что шарилась у него в трусах, спускает их вовсе. Все мурлычет, восхищаясь тем, как круто на его хуец действует присутствие сразу их обеих… и опускается, чтобы игриво поиграть с головкой уже языком. Но про этом не забывает и активно теребить уже скользкий от смазки клитор Виолы. А та просто… От одного вида того, что происходит у нее перед носом, от ощущения движений одновременно Алены и Серафима у себя между ног… вдруг не сдерживает первого стона. — Ура, победа! — восклицает Михеева глухо, потому что даже член изо рта не выпускает, когда косится на Виолу с предложением: — Сис, поможешь? А вот тут стон вырывается и у Серафима — просто от самой перспективы. Стараниями в первую очередь у недотраханного жирного Серафима в сексе было всякое, потому что Алена — ебучая камасутра на тоненьких ножках. Но минета сразу от двух девушек не было даже у него. Особенно, блять… от любимых. — Она чуть не заплакала, когда я предложил сесть мне на лицо, — не может не подразниться он, когда лукаво косится на Виолу, которая замирает, как олень в свете фар. — Я уже не говорю про всякие ужасные вещи типа шестьдесят девять… И наконец второй палец добавляет. Теперь они скользят даже слишком легко, и одновременно с тем, как Алена ласкает клитор, Серафим массирует переднюю стенку изнутри. А саму Михееву по голове гладит, волосы убирает, продолжая: — Фокус. Зырь, Вил, че может. И тогда он сам толкается в рот Алены. Всегда готовая на все, она слишком легко принимает член глубже. Расслабляет горло, явно в жизни не имея понятия о рвотном рефлексе, и заглатывает его полностью. Прям вот носом в яйца упирается, не выпуская до последнего. И вот тогда Кайнов стонет заметно громче. И пальцы как будто бы случайно входят в Виолу глубже за счет смазки и того, что она уже даже не пыталась сдвинуть ноги. — Ща еще… не поделится, — хрипит слишком, блять, довольный Серафим. И вот на этом этапе все порывы сбежать значительно проигрывают желанию такой силы, на какое Даффи даже не думала, что способна — где-то на периферии неловкость все ещё зашкаливает, потому что прям сейчас при ней Алена заглатывает член по самые гланды, но умудряется при этом не сбиваться с темпа, с которым массирует ей клитор, и даже не царапая обломанными ноготками, пока Серафим проникает глубже и глубже… Неподготовленный организм Виолы не выдерживает, да. В какой-то момент мышцы непроизвольно сокращаются, сжимаются, вызывая дрожь во всем теле, когда она достигает пика… и Михеева, почувствовав это, усмехается прямо с членом во рту, что-то крайне довольно, но невнятно мыча. Робость почти отступает, и сейчас Виола думает об одном — она слишком боится облажаться по сравним с теми вещами, что творит Алена. Но та, почувствовав рядом с собой шевеление, даже уступает — с пошлым влажным звуком член изо рта выпускает, чтобы, блять с блестящими от слюны и смазки губами начать с профессорским видом поучать: — Бери на себя головку, на мне… всё остальное. Виола в ужасе, да. Но уступать не собирается. Она не окажется хуже, блять. — Я знаю, о чем ты думаешь, сис, — хихикает Алена, опускаясь обратно. — Ващета мы сейчас должны действовать как команда, а не соревноваться… И не разрывая зрительного контакта с Даффи проводит кончиком языка по всей длине, но не как обычно — снизу вверх, а в обратную сторону, как очевидно уступая головку. Виола превозмогает остатки неловкости, когда видит, как Алена, блять, берет в рот одно из яиц, принимаясь с причмокиванием его посасывать, и наконец касается языком головки, аккуратно обводя самым кончиком уздечку. — А мы с тобой только что завуалировано пососались, — вновь выдает Михеева, переходя уже к другому. — Там и моя слюнка так-то осталась… И если в последний минет от Алены Серафим решил, что вознесся в стратосферу, то сейчас это было что-то в несколько тысяч световых лет выше. Этот контраст был слишком разъебным — сама Алена, явно слишком серьезно отнесшаяся к задаче высосать из него душу, и слишком аккуратные и осторожные ласки Виолы. Как будто хуй его впервые в жизни увидела. Но сам факт того, что они раздраконили Виолу до такой степени, заставляет едва ли не с ума сходить. Хотя так-то он уже официально ебнутый, да? — А в реале засосетесь? — провокационно вкидывает Серафим. Ебучая порнуха в реальности. — Я б… Договорить не получается — он аж голову запрокидывает, выгибаясь от блядского удовольствия. От становящихся все более громкими стонов дерет горло, а Серафим уже сам перестает понимать, в чей рот толкается сейчас, чьи волосы в порыве удовольствия дернул слишком сильно, сжимая в кулаке. Все ощущения сливаются в одно похотливое удовольствие, а язык ворочается только для: — Вот уж точно, блять… доброе утро… Ведьмы вы этакие… Но долго он выдержать не мог, хотя, блять, и хотелось бы. Но сам факт секса втроем, блять, совместной дрочки Виоле, слишком крышесносного отсоса сыграли свою роль. Только и успевает предупредить: — Я… блять, сейчас… Алена опять одобрительно нечленораздельно мычит, мол, «давай-давай, медвежонок, мы все примем». И подначивает Виолу, чтобы одновременно провести языками с двух сторон теперь от низа до верха. Потом, в самый ответственный момент, все же заглатывает головку сама, и Серафим изливается в рот именно ей, но… Алена не была собой, если бы не решила, блять, поделиться. — Желание любимки — закон, — еле вылавливает она, чавкая оттого, что приходится перекатывать сперму за языке, и… Притягивает Виолу к себе за затылок, зарывается пальцами в ее черные волосы, чтобы смачно засосать — и ведь ещё заставляет ее разомкнуть губы, чтобы часть, блять, ебучей кончи протолкнуть языком ей в рот, как ебанную жвачку. У Виолы по подбородку стекает тоненькая белесая струйка, но сообразительная Алена ловит ее языком у самой линии челюсти. Даффи паникует, глазищами голубыми хлопает, но Михеева, едва отстранившись, с самым довольным видом показывает, как надо — пошляцки улыбается и демонстративно проглатывает свою порцию. Виола аж жмурится, но… на удивление легко это действие повторяет. Но дело не может быть закончено так просто, когда кончили лишь двое из трех. Алену вот, например, сильно заебал тот факт, что у самой смазка пропитала и белье, и ее собственные пижамные шортики — если у Виолы были черные, то у нее розовые. И потому Михеева просто берет и легко снимает и тоненькую маечку, под которой не было лифчика, и так же легко стягивает шорты вместе с трусиками. — Рыбка, не красней ты так, я облапала твою чудесную бусинку до оргазма, а ты ссышься смотреть на мои сиськи? — дьявольски хихикает она, обращаясь все к той же Даффи. — Можешь поцеловать, если хочешь… И сама в пример тянется к груди Виолы, бесцеремонно спуская лямку с плеча, открывая вид на один из затвердевших сосков. Та уже, блять, даже не шевелится, все позволяет, только дыхание невольно задерживает, позволяя Алене провокационно нагнуться, чтобы обвести ареолу языком, а потом и подцепить сам сосок зубками. Тишину спальни нарушает тонкий писк. — Что? — Виола вновь прячет лицо в ладонях, когда понимает, что на нее смотрит Серафим. — Тебе там вообще нормально, да?.. — Ща ещё лучше будет! — бодро заявляет Михеева, тоже оборачиваясь к Кайнову. — Медвежонок, покажем нашей стеснительной рыбке, как пиздато может быть сидеть на лице? В прямом смысле… — Блять, ведьмы, наколдуйте что-нибудь, чтобы ебучее пузо зажило наконец, — чуть ли не капризничает сам Серафим, когда тянет Алену ближе к себе, заставляя ее усесться. — Хочу нормально ебать вас, а не вот это вот все. Но пока приходится спасаться языком. Алена за пару дней отощала пуще прежнего, и поэтому Серафим ее легко тянет и выше. И тогда это наконец случается. Хоть кто-то, блять, сел ему на лицо. Нос упирается ей в торчащую косточку, тоненькие ножки зажимают его лицо, а Серафим высовывает язык, проходясь всей поверхностью по клитору. Алена аж взвизгивает. Серафим фыркает, когда одной рукой вцепляется в ее бедро до синяков, чтобы зафиксировать, а второй звонко шлепает ее по заднице, сминая ягодицу. Виолу бы хватил удар, если бы она узнала, что в жопу они тоже ебались. И даже не единожды. Но сейчас порнуха происходит не меньшая. Движения языка Серафима становятся быстрее, Алена, истекая смазкой, елозит у него по лицу и стонет, едва не срывая голос. Он стонет тоже, потому что, блять… нравится. Что с одной, что со второй было хорошо, но когда их две… Это ебучая феерия. И как же Аленка верещит, когда он языком по ее клитору щелкает. Но на этом все не заканчивается. Ее-то слабые места Серафим знал блестяще. И сейчас он язык в трубочку сворачивает, чтобы толкнуться самым кончиком в ее блядскую дырочку. Виола сейчас помрет. Она смотрит на все это со стороны и просто… в моменте про родителей вспоминает — вот какую бы эмоцию они юзанули, если бы узнали обо всем происходящем?.. Им и Серафим-то не нравился, а Алена… Алена, которая стонет сейчас так, что сама бы Саша Грей позавидовала. Алена, которая плавно приподнимает бёдра и опускает прямо, блять, на лицо Серафима, давая ему больше возможностей водить языком от входа до клитора по настолько мокрым складкам, что смазка остается у него, сука, повсюду. В этот момент Даффи себя чувствует… даже немного третьей лишней. И где-то в груди поднимается ебучий протест… но не от ревнивого желания уйти, а от желания… поучаствовать. Испортили совсем, да? И потому сейчас Виола, превозмогая последние налеты стыда, придвигается к ним и повторяет маневр самой Алены — аккуратно и не очень умело обхватывает губами ее сосок, на пробу отводит языком… ну, в благодарность, наверное? Михеева же помогала ее доводить… А та вскрикивает особенно громко, вновь зарывается пальцами в уже взъерошенные черные волосы Даффи, совсем не навязчиво прижимая ее голову ближе к своему телу. Виола, на удивление, даже не пытается взбрыкнуть — смелеет, медленно ведет по не просто плоскому, а совсем впалому животу Алены ладонью… И дуреет совсем, когда и ее пальцы погружаются в горячую влагу. Ага. Теперь Серафим может удовлетворять ее языком изнутри, пока Даффи даже слишком нежно массирует клитор. Алена прям… кричит. Ведет пальцами по боку Виолы в ответ, вновь находя ее грудь, чтобы кончикиками ноготков поиграть с соском. И та и сама стонет, продолжая посасывать все ареолу целиком — эта вибрация становится для Михеевой последней каплей. Мощный оргазм накрывает ее с головой, она дрожит на Кайнове… и лишь потом, превозмогая предательское потемнение в глазах, старается очень аккуратно с Серафима слезть, чтобы не задеть перетянутое бинтами туловище. Обессилено падает рядом и вдруг… ржет, что пиздец, когда чересчур запыхавшаяся Виола выдавливает из себя: — Я хочу ещё… — Прям сейчас? — немедленно уточняет Алена. — Если хочешь, я могу… — Полчасика хоть дайте… — хрипит Даффи, вновь пряча лицо в ладонях. — Знаешь, Сим, — продолжает Михеева, контрастно ласково по сравнению с тем, что только что творилось, устраивая голову у него плече. — С вами двумя прям так клевенько получилось, что тебе бы порадоваться, что не захлебнулся… Знаешь, сквирт шампанского в лицо и всё такое. Я могу в лютые водопады, прикинь, да? — Блять, ну вызов принят, — даже слишком легко соглашается Серафим, притягивая на второе плечо аж горящую от смущения Виолу. — Столько ебались, ни разу не сквиртанула… Это потому что я был недостаточно ебабельным? А теперь-то даже переебабельный, получается. Три женщины хотят. Сразу. Одна из них, ебучая древняя хтонь, предпочла самоустраниться от позора такого, но две других явно вполне смирились с происходящим. — Полчаса, — продолжает он, успевая шлепнуть и не ожидавшую подвоха Виолу. — И на второй круг. Иначе я почувствую себя лишним и заплачу. Нет, это было горячо, но… ебучие лесбийские сексы. *** На следующий день Лали и Давид наконец вернулись к себе домой. Им повезло, что ее родители либо, действительно, ничего не услышали, либо понятливо сделали вид… Но за общим семейным завтраком Виктор Сергеевич только, как и всегда, материл американцев, смотря утренние новости, и по-черному шутил, а Ксения Дмитриевна обхаживала сразу всех, приготовив настолько неприличное количество блинов, что ее дочке и зятю пришлось даже забрать неплохую такую часть с собой. В пустой квартире было тихо тихо и мирно… временно. Потому что Алене стрельнуло, что, несмотря на то, что ей нравилась квартира Серафима, наиболее уютно она себя чувствовала именно у Давида и Лали. Виола резонно напомнила, что в последний раз Лапина открытым текстом послала их нахуй и вообще дала Кайнову последний шанс не проебаться, а ей самой пришлось оттирать кровь Михеевой от ванны… На что та умилилась, сказав, что они с Виолой уже были близки в этот момент в самой плотной из возможных связей — на крови. Но, на самом деле, перед названными родителями ей тоже было стыдно. Как минимум, за продлившийся два долгих дня припадок. И решение Алена нашла просто восхитительное — зашла на Авито. Виола продолжала бухтеть, умоляюще глядя на Серафима, но тому оставалось только завести машину и повезти всех за милым и пушистым кремовым щенком, мать его, шпица. Будто для полного цирка им еще вредной шерстяной собачонки не хватало — а это Алена ещё не успела перевезти из Питера Пукки. Но дело было сделано. А вечера того же дня они уже звонили в дверь квартиры Деймура и Лапиной, держа живой пуховый комок перед глазком. Ключи-то у всех отобрали. Открыли эти двое, ожидаемо, вместе. Лали собиралась было строго сложить руки на груди, но… щеночек в руках Алены мило запищал, что не могло не растопить сердце даже ментовки в прошлом. Отличный отвлекающий маневр от стоящих за спинами ебанутой тройки чемоданов. Михеева настояла собрать, да. А сейчас она с самым виноватым видом тянет: — Его зовут Фенилэтилпиперидин. Ну, химически так называют фентанил… Я решила, что символично. — А я говорила, что это не очень хорошая идея, — пытается оправдаться Виола. — Да шикарная! — возражает Алена. — Смотрите, какой Пип хорошенький! И в подтверждение этот комок с глазками и носиком издает тоненькое «тяф». — Блять, а я сегодня Лали показывал! — оживляется и Давид. — Ну знаете, все эти ритуалы из тик-тока, которые «Погладь шпицу лапки и будут у тебя бабки» и все такое. — Ой, а ты как будто нуждаешься, — не может не фыркнуть Серафим. — Там, кстати, где-то в шмотках еще вещи Пипа должны быть… Вот об этом подумала уже Виола. Всякие мисочки, корм, игрушки, ошейничек, еще немного игрушек, пеленки, еще чуть-чуть игрушек… Даффи заявила, что это исключительно во благо щенка. Алена верещала. Серафим просто прикладывал карту к терминалу. — Денег мало не бывает! — заявляет Давид, прежде чем забрать из рук Алены щенка. И тот, как будто сразу признав папку, слюняво лижет его в щеку, заставляя Деймура едва ли не всплакнуть. — Лаль, ты смотри, какой хорошенький! Ты ж мой маленький Пипчик… Ладно, ему имя зашло. И даже очень. В конце концов, благодаря фентанилу столько событий произошло. Давид воскрес и сделал Лали предложение. Алена появилась. Серафим решил типа взяться за ум. Кстати, об этом. Давид поворачивается ко всей честной компании именно в тот момент, когда Серафим чисто по-пацански закидывает руку на плечо Виолы, а с другой стороны к нему ластится Алена. Аж щекой об него трется. — А к чему вдруг такая щедрость? — интересуется Давид, как будто бы ничего не понятно. — Нет, я всегда считал, что ребенок должен расти с животным дома, но… — Да мы это, — перебивает его Серафим, — прощения хотим просить, получается. В первую очередь я, потому что я ебани всякой натворил. Мне стыдно. Так что ребят, я это… Простите, реально. Все. Но у меня теперь менталка стабильная. — Да у тебя по-моему не менталка стабильная, — ржет Давид, — а кое-что другое. — Блять, ну по сравнению с тем, что было, ощущение, что я тут третий лишний — это хуйня, — отмахивается Серафим. — Пустите на коврике переночевать, когда они меня кикнут? — Э, медвежонок, в какой момент ты был лишним? — канючит Алена. — Когда я у тебя на лице сидела что ли? Или когда мы вдвоем надрачивали рыбке? Или… А вот сейчас заплачет Виола. — Избавьте, пожалуйста… — и тоже Лали аж ежится. Ей самой нормальна любая порнуха, но только в случае, если происходит между ней и Давидом. Про личную жизнь Серафима ей знать не хотелось совершенно ничего… Единственное исключение — послушать истории Федоса о том, как ему сломали хуй. Легенда. Но сейчас она тоже отдает внимание малышу Пипу, издававшему настолько умилительные звуки, копошась на руках у Давида, что улыбка на губах расцветала сама собой. Лали обнимает мужа, якобы незаметно для других спуская руку к его заднице, чтобы сжать ягодицу, нашептывая строчку из его же старой песни: «ты дашь мне себя за жопу пома-а-ацать», и утыкается носом в мягкую щенячью шерстку. Они же, как и котята, реально всегда пахнут чем-то сливочно-сладеньким… — Ладно, прощены, — заявляет Лапина, но руку с пятой точки Давида так и не убирает. — Но чего вы… — К вам хотим! — а Алена складывает ладошки в молебном жесте. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Обещаю, я не торчу, Сима определился с выбором, а Виолка оч постарается не быть такой нудной… — Ага, — ворчит Даффи. — Если мы с ней вдруг решим выдрать друг другу все волосы, сделаем это в подъезде. Честно. Лали хмурится, переводя взгляд на Давида с таким очевидно читаемым: «как думаешь, им можно верить?». На это Деймур очень наигранно задумывается. Драматическая пауза немного затягивается, Пипу уже не терпелось начать изучать новую территорию, а Давид в итоге выносит вердикт: — Ладно, живите. Алена верещит громче всех. Даже ухо на мгновение закладывает. Перепуганный Пип воинственно тявкает, на что Деймур одобрительно гладит его по мягенькой шерстке, продолжая: — Но на испытательном сроке. И если будете слишком громко ебаться, я вас лично выпру. Я все еще слишком плохо сплю. И сам Лали в висок целуя, одними глазами интересуясь, хороший ли он мальчик. Но по глазам было очевидно, что самым хорошим мальчиком в этом доме отныне и навсегда будет считаться Пип. — Поняли, да? — самым серьезным тоном вопрошает Серафим. — Девочки, не ебитесь слишком громко. А то мне тоже спать мешать будете. Нет, ну а какую эмоцию юзать, когда, получается, случайно свел своих женщин? А это он еще тогда только самый мизер происходящего между ними успел увидеть. — Ой, ты что-о-о, ревнуешь? — воркует Алена параллельно с тем, как Давид помогает затащить все чемоданы в прихожую, а Лали уже няшит щенка в своих руках. — Я в шоке, — усмехается Виола, качая головой. — По-прежнему. Лапина разделяет ее мнение. Тяжело вздыхает и, одной рукой прижимая к себе Пипа, второй шарится в собачьих вещах, чтобы в первую очередь добыть еду и пеленки, которые, вероятно, надо будет для начала расстелить по всей квартире. Кто знает, где собачонке приспичит выбрать себе туалет… Стоит занять себя именно этим, чтобы не слушать перлы от Алены, что уже виснет у Серафима на плече, продолжая интересоваться: — А кого-то ты ревнуешь сильнее, м-м? Тебя больше шокирует, если я отлижу Виолке, или если она мне? — Давид! — зовёт Лали из гостиной. — Как тебе идея сделать по всей квартире звукоизоляцию? — А как вам идея выделить мне отдельную комнату? — уточняет Виола. — Ну нет! — спешит огорошить ее Давид. — Я в той комнате детскую буду делать. А если ты будешь там жить, эти двое припрутся к тебе, и вы там оскверните каждую поверхность. Как, надеюсь, хороший отец, я такого не допущу. Но вот Лали заверяет: — Но вот звукоизоляцию мы сделаем. Желательно как в психушке. Это она еще не знала, как Давиду, когда Серафим и Алена устроили в их квартире траходром, пришлось объясняться с вызванными соседями ментами, что нет, он тут никого не убивает, просто тихо-мирно смотрит порно. В колонке. На полную громкость. Странно, что после этого в интернете не появились разгромные статьи на тему специфических развлечений Давида ГСПД, но менты, видимо, тайну хранить умеют. В это время начинается свой перфоманс. — Бля, да хоть женитесь друг на друге, епт, — бурчит Серафим, пока тащит чемоданы уже в свою комнату. И что-то подсказывало, что вещи у них туда не войдут чисто физически. А ведь какую-то часть шмоток Алены надо было привезти из Питера… и еще кое-откуда. — Можете съебаться в Сан-Франциско. Будете там лизать друг другу, может еще римминг освоите, красота, нахуй вам Серафим… — А че именно Сан-Франциско? — из любопытства ради уточняет Давид. На очевидную манипуляцию Кайнова лично он не реагирует — частенько клинило. Но приходит к выводу, что психиатра кое-кто проебал совсем. — Так-то вариантов много. — Ну могут по всей Америке прокатиться, мне ж какая разница, где они ебаться буду, — продолжает недовольничать Кайнов. — То самовыпиливаться обе хотят, то кто кому лизать будет… А Давид только вздыхает, бросая Лали: — Я расцениваю это как пробную версию родительства с пубертатными подростками. — Я, кстати, к Юрцу вечерком, — все не может успокоить свою слишком очевидную ревность Серафим. — Посмотрим, мож он меня выебет, а мб я его. Как карта ляжет. Раз я вам тут нужен только для приколов… — Мы ему сосем вдвоем, а он нам концерты закатывает! — недоумевает уже даже Виола. Потому что ей вот, например, все еще было не слишком комфортно с Аленой, даже несмотря на все… что между ними недавно было. Одно дело от всей души влюбиться в плохого мальчика, будучи хорошей девочкой, и совсем другое, когда рядом трется ещё ну о-о-очень плохая девочка. Даффи привязывалась к людям очень медленно и потому на данном этапе Михееву именно что терпела. Чисто ради Серафима и того, чтобы та не поджарила себя до хрустящей корочки. А самой Алене было норм. Нет, она бы тоже вряд ли заметила, если бы Виола вдруг проебалась… Но ей было даже прикольно как минимум выводить ее из себя и портить в постели. Но любила-то все равно Кайнова. И именно по этой причине даже решает сжалиться, вновь его обнять, к себе разворачивая, и беспардонно облизать ему щеку. — Ну че-е-е ты, медвежонок… — тянет она. — Я ж тебя только люблю. Твой хуй на ее пизду не променяю, честно-честно. А вот Юрец твой, между прочим, мне в любви все признавался, на жалость давил. Я ему ору, ору, что тебя люблю, с тобой быть хочу, а он как маньяк какой-то… Виола, насупившись, тоже подходит ближе. Скидывает с Серафима одну из рук Алены, что ей мешала, и сама демонстративно целует в щеку. Правда, ее вайб — не утешать, а немножко так укалывать: — Напоминаю, что мы терпим друг друга, потому что ты не можешь определиться — больше ты по девственницам или… — Скажи это слово, рыбка, — хихикает Алена. — Давай, обзови меня шлюшкой. Я не обижусь. Лали тоже уже вернулась к Давиду в прихожую, предварительно спрятав в гостиной все провода и прочие опасные предметы, чтобы пищащий, как игрушка, Пип мог свободно порезвиться. И она прижимается к мужу, беря его за руку, чтобы накрыть его ладонью свой пока что плоский живот, и философски изрекает: — Думаю, к ним надо относиться, как к тамагочи. Даже наш, будучи ещё комочком клеточек, поумнее будет… А в воцарившейся тишине больно многозначительно фыркает Серафим. Она же сама ему говорила — все или ничего. И зачем ему выбирать, если можно забрать все и наконец-то стать счастливым? *** О встрече ему Юрец написал сам. Серафим рассчитывал просто заявиться к нему на хату, забрать обратно остатки вещей Алены, перетереть за жизнь и уехать, но в момент, когда он собирался выезжать, в телеграме пришло сообщение, содержащее только адрес. Видимо, сразу после сообщения Юрец его заблокировал… А потом и вовсе снес канал prayingforangel. Серафим не напрягся. Помнил еще, что Юрец та истеричка. Может, решил сменить псевдоним и больше не иметь ничего общего с Аленой. Не напрягся он ни на том, что нужно ему было на Осенний бульвар в Крылатском — ну, просто поэтичное название, Юрец такие обожал. Но когда на месте обнаружилась кальянная «Fudzy Smoke», Серафим начал что-то подозревать. Фудзи. Юрец хотел умереть на блядском вулкане. В общем зале он находит его быстро, даром, что пять лет прошло. Серафим-то тогда истории с Аленой значения не придал. Ну, они просто ебались. Просто кайфовали. То, что Юрец на нее запал — это его проблема. Но встречает его Сологубов флегматичным: — Я хотел тебя обоссать. — Мужик, золотой дождь не входит в мои эротические фантазии, — хмыкает Серафим, садясь напротив. — Поэтому я воздержусь. Хуль мы делаем в кальянке? В этот час здесь было весьма многолюдно. Кажется, их кто-то даже узнал, но было поебать. Серафим рассчитывал скорее вернуться домой, в теплые объятия любимых женщин… Ну, и чтобы прервать их лесбийскую идиллию. Юрец как будто и не слышит. Серафим быстренько косится в зрачки, но они не шире обычного. Как будто бы даже не обдолбанный. — Я к тебе и так собирался, — продолжает Кайнов после затянувшегося молчания. — Шмотки Аленины отдай, которые с хаты Давида забрал. Можем прям сейчас и заехать. Я даже заплачу за твою эротическую фантазию с Фудзи… — Ты забрал ее у меня. Серафим выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Начинается, блять. Он только решил преисполняться в своем познании, стать хотя бы немного менее агрессивным, чтобы не доставлять никому проблем, но проблемы буквально шли за ним по пятам, чтобы отпиздить. — Слышь, мужик, — с нажимом начинает Серафим, — она ж не корова, чтобы ее за собой увести. Думал, что если скажешь ей, что любишь, у нее тоже по щелчку чувства вспыхнут? Твоя кожа казалась сладкой — это галлюцинация И я звал тебя в шутку медицинской загадкой — Ты ее не заслуживаешь, — упорно твердит Юра. — Ты никогда не разгадаешь эту загадку. — Какую загадку? — переспрашивает Кайнов. — Юр, ты ебу дал совсем? Там, где восходит солнце, там, где мы только в мыслях Там, где я вечно пьяный, там, где любовь как выстрел Я обниму нирвану, я научусь быть сильным — Я думал, что справлюсь. — Юра его и правда не слышит. — Думал, что отпустит. Что стану сильным. Но как вообще… Как ее разлюбить можно? Она же такая… такая… Она ангел, понимаешь? Как самая сладкая галлюцинация. — Хуйню несешь, Юр, — качает головой Серафим. — Ты в ней видишь идеал, который сам и придумал. Но ты не хочешь принимать ее такой, какая она есть. Со всей этой хуйней, с дримкором, поняшками, блестками и шутками, которые, сука, иногда тупые, а мне все равно смешно, потому что ей смешно. Ты хоть одно правило выживания в дримкоре знаешь? Я готов уйти, потому что твои чувства мне дороже, чем мои — Но ты ее бросил! — огрызается Юра. — Сука, ты сделал ей больно! На них начинают коситься даже самые ужратые лица. Была бы здесь Морриган, она бы, возможно, обозначила Серафиму грядущую опасность, но богиня его оставила, а Серафим в душе не ебал, почему тут еще сидит. — И я просил прощения, — говорит он в итоге. — И примчался, когда мне показали, что она хочет себя убить. — Из-за тебя! Я лишь дитя, что сражается с великанами В зубы сигареты, деньги и известность Никогда не станешь просто девочкой из песни — Я бы так не поступил, — твердит Юра, как умалишенный. И Серафиму серьезно кажется, что мужик поехал кукухой. Он даже всерьез хотел позвать его с собой на Арбат… Это ж как-то называется? Когда ты дохуищу лет любишь, даже когда тебя послали подальше. Юрец же хороший. Просто всегда делал не то. На меф сел. Всех проебал. Влюбился не в ту. И в моменте его правда… даже жалко как-то. Но с уст Серафима срывается почти что агрессивное: — Ну молодец. Дальше че? Он не выносил упреков в свой адрес, за что можно сказать спасибо пограничке. Полчаса на страсть, выпей мою жизнь Я надеюсь, ты поймёшь меня Юра не слышит. Вроде реагирует, но ощущение, что говоришь со стенкой. Богини у Серафима не было. Инстинкта самосохранения тоже — пограничка решила, что такое не уважает. И он продолжает сидеть, хотя головой понимает, что сейчас что-то будет. — Она сказала, что я ей нахуй не нужен, — переключается Юрец. — Почему? Я ведь старался. Я все делал, ухаживал, заботился. Рядом был. А она… Почему? — Потому что иногда люди просто не любят, Юр, — выдыхает Серафим. — Ты ж большой мальчик. Она не любит тебя. Она любит меня. Если ты желаешь ей счастья, то просто… отъебись, ладно? И отдай мне ее вещи. Мы не разглядели друг в друге самое важное, сокровенное. И у меня ощущение, что я потерял то, что делало меня собой. Больно? Да нет, щекотно немного. — Нет. — Охуеть у нас диалог, Юрец, — вздыхает Серафим. — Че нет? — Я не могу, — мотает головой Юра. — Я не хочу. Почему… Почему тебе все, а мне ничего? Знаете что самое невероятное? Я никогда не романтизировал её образ Она — моя вечная. Она, чёрт возьми, в каждой моей песне с самого начала моего творческого пути. Почему она сейчас не рядом со мной? — Почему, Серафим? — Потому что ты зациклился, хотя тебе сразу сказали, что «нет»? — Грубо, наверное, но у Серафима переставало хватать терпения. — Юр. Это же Аленка. Она живет в своем мирке. Ей по приколу. У нее очень узкий круг приоритетов. Ты в них не вошел. Ты говоришь про то, что ее любишь, но ты же понимаешь, что в отношениях есть две стороны? Я ее люблю. Она меня любит. Тебя нет. Все. А еще терпит Виолу. Но об этом ему точно лучше не говорить. — Давай закончим, Юр. Я хочу… — Нет. Нужна ли она мне? Да, больше, чем любое живое существо на этой планете. Просто до многих людей не доходит, что любовь не может быть целью всей жизни. Аль, я знаю, что ты слышишь меня. Билет до Токио и виски — с меня, но поцелуй — с тебя — Я ведь хотел свозить ее в Японию. В сезон цветения сакуры. Я бы сделал все. Представляешь, как это было бы красиво? — Юр… — Он сейчас уже врежет ему по ебалу. — Юр, я ухожу. — Нет. Столик падает от того, как резко Юра его переворачивает. Серафим тоже вскакивает, отшатываясь в сторону, и не зря, ведь Юра наконец являет то, что прятал все это время под столом. Блестящее дуло пистолета направлено четко в грудь Серафима. Людей рядом с ними мгновенно как ветром сдуло. Быстрый взгляд в сторону подтверждает опасения, что охраны либо нет, либо они просто съебались. Ну, какой ведь хуйни не происходит в Крылатском, да? — Мужик, спокойно, — медленно-медленно говорит Серафим, рефлекторно поднимая руки вверх. — Ну и че ты вот сделаешь? Убьешь меня, она тебя любить страсть как будет? А он ведь пообещал Виоле и Алене, что вернется быстро. Михеева висела на нем до последнего, зацеловывая, даже Даффи чмокнула на прощание. Может, что-то чувствовали? Ведьмы же, как-никак. Блять, а как Лали переживет, если он вдруг не вернется? Но Юра не слышит. Он идет вперед, держа пистолет перед собой. Кто-то в стороне звонит ментам. Наконец высовывается полусонный и возможно обдолбанный охранник, не понимающий, что ему нужно сделать. Бармен первее всех успевает нажать тревожную кнопку. Холодный металл упирается Серафиму в лоб. И ведь не успеет даже вырубить. С дырявым пузом он неловкий, что пиздец, а пулю не обгонишь, как бы не старался. Мозги ванилью пахнут. — Не-е-ет, — в очередной раз повторяет Юра с особенно нервным, булькающим смехом. — Нет. Сдался ты мне. Я хочу… по-другому. Мне ее чувства дорожи, чем свои. Он опускает палец на курок. — Это мой последний концерт. Мой последний концерт на вершине Фудзи. Мой последний концерт на вершине Фудзи Я буду ждать тебя у подножья Я буду ждать тебя сколько нужно Бутылкой виски и поцелуем Но он не дождался. И больше не будет ждать. Серафим не успевает даже среагировать. Просто в моменте Юра придвигается опасно близко, как если бы хотел его засосать. Лоб перестает холодить металл, потому что рывком Юра перемещает пистолет к своей голове и спускает курок. Гремит выстрел. С влажным хлюпаньем вокруг разлетается кровавая плоть. Кто-то орет. Кого-то рвет. С грохотом тело, в котором больше нельзя было узнать Юру, падает на пол. Серафим нервно облизывает губы, запоздало ощущая горечь чужой крови. Уши заложило. Кто-то его тормошит, предлагает помощь, но Серафим не вдупляет. С его лба по курносому носу, который Алена называла удобным для кусания, медленно-медленно скатывается розоватый ошметок мозгов. … Серафим возвращается домой очень поздно ночью. Больше времени заняли менты со своими расспросами кто, зачем и почему. К счастью, ему повезло, что все произошло на глазах посетителей кальянки. Претензий к Серафиму не было. Вроде даже пожалели. Больно прихуевшим он выглядел. Четвертая смерть за… сколько? Две-три недели? Серафим заебался. Он открывает дверь с грохотом, хотя и старался быть аккуратнее. Роняет на пол рюкзак со скудными пожитками Алены. Следом с рук мягко спрыгивают две кошачьи морды. Со спальни Лали с Давидом с тявканьем выносится Пип, но встреча его с новыми друзьями проходит неожиданно мирно. Нюхают его. Пип им хвостиком виляет и даже облизывает. Чувствуют, что ли, что маленький? Сам Серафим мешком по стене сползает. Все еще липкие от чужой крови пальцы достают сигареты, и он оглушенно закуривает, пялясь в стену. Он даже не умылся. Даже не знал, что в волосах остались ошметки мяса — так стремительно вынесся из кальянки. Привыкнуть надо было, да? Вокруг него все, блять, умирают. Сначала Давид целые пять минут был без кислорода. Не дышал вообще. Потом он в мельчайших подробностях утонул вместе с Виолой. Потом — поджарил себе мозги с Аленой. Вот с Юрцом ничего не связывало кроме прошлого. Но сука… Четыре смерти. И все из-за него, блять. Начинается суета. Как сквозь толщу воды доносится, вроде бы, голос Алены. Серафим, не находя в себе сил даже голову повернуть, глухо делится, на манер тех глупеньких постов: — Ета Кыква. Которая черная. Ета Капатыч. Серенький. Они теперь будут жить с нами. Михеева перед ним прямо на грязный пол на жопу плюхается, глупо так ноги по-лягушачьи раскинув. Без намека на брезгливость шкрябает ноготками запекшуюся кровь с его лица, но аккуратно прям, потому что уж Серафима бы в жизни не поцарапала, как тогда расковыряла все лицо себе и Юре. Путается пальцами в слипшихся кудряшках, кусочки мозгов оттуда достает, шмякая в сторону… И все это без слов. Только глазищами хлопает, внимательно осматривая Кайнова на наличие повреждений. Неужели догадывается, что произошло?.. А к ошметкам мозгов уже несется щенок — благо, что из спальни показывается Лали, едва успевшая запахнуть свой халатик. Она тут же шикает на Пипа — тот пытается смешно-смешно, как будто гелием надышался, зарычать, чтобы добычу не отбирали, но хозяйка оказывается оперативнее и подхватывает хищный комок на руки. И только потом… до Лапиной доходит, что именно пытался сожрать их песик. В воздухе пахнет металлом и тухлой ванилью. Второй запах для Лали совсем незнаком, но вот кровь… кровь, кровь, кровь… Ее, чувствительную к запахам из-за беременности, сейчас стошнит. Она успевает только пихнуть Пипа в руки сонному взъерошенному Давиду и тут же несется в только недавно отмытую ванную, но муж, разумеется, догоняет — волосы-то подержать надо… Виола застывает в дверях спальни безумной троицы. Она совершенно ничего не понимает, и даже не мутит от вида розоватых ошметков на полу… это извилины типа, да? — Сим, Симочка, — хрипит Алена, продолжая гладить то Кайнова по лицу, то вынимать уж совсем мелкое мягко из волос. Кровь застывает под ногтями, но ей плевать. — Ты скажи мне, ты в порядке? Возможно, она сволочь, да. В «Пацанках» ее регулярно и за волосы оттаскать пытались, и в лицо мразью звали, пока она мило-мило улыбалась. И не тупая Алена совсем. Смекает прекрасно, что, раз Серафим уходил на встречу с Юрой, значит и ванильный флер принадлежит ему. Но… внутри ничего не дрогает. Чувство вины слегка покалывает ее тягучую, как мятная жвачка, жалкую душонку, ибо… Ну, это ж из-за нее, да? Но, наверное, в том и была суть у таких ебанатов, Как они… Серафим, вон, стриггерился оба раза, когда пугался за жизнь то Виолы, то самой Алены. Потому что… ну, любил? Михеева Юру не знала даже почти. Прошлого совместного так и не вспомнила, а эта парочка дней… Ну, во время, проведённое в квартире Сологубова, она только о Кайнове думала и смерть планировала. Есть вина. Нет любви. Потому что, даже зная о смерти Юры заранее, Алена бы все равно выбрала Серафима. Всегда. И сильнее вину она испытывает именно перед ним. Потому и шепчет ласково-ласково и неожиданно для себя самой серьезно: — Прости меня, медвежонок… Если бы не я, тебе бы не пришлось… такое пережить… А она тут причем? Она никакой надежды Юрцу не давала никогда. В принципе, сразу «нет» и сказала. Ебля под мефедроном — ну это, извините, не показатель высоких чувств. Юрец придумал себе любовь сам. Пять лет этой любовью жил. Не получив взаимности, решил эту жизнь закончить. Серафима, по сути, с ним ничего и не связывало, кроме того, что их хуи были в одной женщине, и пары фиточков. Все. Но почему внутри так… неприятно, блять? Это вроде и жалость, а вроде непонимание. Че, разве у него жизни бы не сложилось? Встретил бы какую-нибудь истеричку. Няшил бы ее, песенки свои бы строчил безостановочно. Счастлив был бы. Но он спиздил где-то пистолет и решил уйти красиво. А еще мерзоиднее стало от ощущения, что ведь… Нет, Юрец явно хотел сделать больнее. Знал, что Серафим себя потом несуществующей виной по кусочку сожрет. Но главное — он знал, что Кайнову не похуй. Холеные кошаки, с любопытством оглядывающие новую территорию, были тому подтверждением. Не смог он их бросить, блять. Не смог. — Я тебя не виню, — так же непривычно серьезно отзывается Серафим. — Нет, типа, я… Я себя виню. Сигарета догорает до фильтра и обжигает пальцы — он же курил, как ебнутый, по-гопнически. Кайнов чертыхается, выбрасывая ее на пол, пуще прежнего свиняча квартиру, а потом просто… На коленях у Алены лежать не так удобно, как у Виолы, потому что у нее ножки совсем тоненькие, но Серафим все равно почти валится головой ей на бедра. Прямо вот так, с запекшейся кровью и в окружении ошметков чужих мозгов. Ну а как себя не винить, блять, когда за такой ограниченный промежуток времени сразу четыре человека, в жизни которых он принял активное участие, умерли? А получилось в итоге, что иронично, только у одного. — Но, если честно, я зассал, когда он пистолет достал и мне в черепушку направил, — продолжает Серафим так, как будто ничего необычного не произошло. Так, типичный день. В последнее время — особенно. — Подумал, что будет глупо, если сказал, что скоро к вам вернусь, а в итоге подохну… А вот теперь стремно становится ей. Алене приходится согнуться в три погибели, как богомолихе, чтобы обнять его и прижаться вечно искусанными губами к скуле, но, к счастью, ее дохленькое тельце достаточно гибкое, чтобы изъебнуться практически как угодно. Могла бы в цирке выступать. Женщина-змея. — Это… это… бля, ну… — и сама не понимает, что по веснушчатым щекам слезы горячие катятся — из-за ломки привыкла к вечной испарине. — Бля, Сим… Потому что… Вот мысль о том, что Кайнов мог не вернуться, дрожью пробирает. Теперь, зная, что Юра тыкал в Серафима пушкой, Михеева лишается даже чувства вины. Даже если бы всерьез не выстрелил, он вероятно думал об этом, да? Или напугать хотел. За это отдельной пизды в аду получит, блять. У Алены же воображение просто пиздец, да. Она активно представляет, что дырка в голове могла быть именно у ее любимого, что именно его мозги забрызгать все вокруг. И такая ванилька ей, сука, не по вкусу. — Ты ни в чем не виноват, — щебечет Алена, прижимая его к себе, практически баюкая на своих костлявых ножках своими тоненькими ручками. — Слышь, ага? Суицид — это всегда решение самого чечика. Если б я подкоптилась, тож виноват бы не был, сладусик мой, правда-правда. А вот… вот… Бля, вот если б он тебя… И прям фонтаном слезами заливается. Это ж как выглядел бы ее розовый мирок без Серафима? Вот вообще без Серафима? В те пять лет, что его не было, все было хуёво, но терпимо. Жила хотя бы. Вернее — существовала. А если б… умер… Вероятно, Алена бы не только через себя две тысячи вольт пропустила, но и половину мира молниями испепелила. Женщина в трауре — это страшно. А такая ебанько, Как Михеева — вдвойне. Наконец отмирает и Виола, у которой тоже все эти долгие мгновения эхом в голове отдавало: «пистолет», «мне в черепушку», «подохну»… Даффи на ватных ногах подходит к Серафиму и Алене и прям грузно валится на колени — синяки останутся точно. Ей труднее взаимодействовать с человеческой плотью, чем Михеевой, потому руки прям трясутся, когда она тоже тянется к Кайнову — во итоге с дрожью и замирают в паре миллиметров от лица. Касание без самого касания. — Я надеюсь… — сглотнув ком в горле, выдавливает Виола. — На этом закончились люди, желающие тебе навредить?.. — Социопатка, — гнусаво усмехается Алена, тут же шмыгая носом. А целовать Серафима перестать никак не может. Он тоже усмехается. Криво, болезненно, потому что эта неприятная хуйня внутри не ушла совсем, но отступила под натиском любви. Шевелиться все еще нет никаких сил, но Серафим все равно одной рукой ловит ладонь Алены, сжимая тоненькие пальчики, а второй — перехватывает запястье Виолы, чтобы бездумно его погладить. — Я надеюсь, — продолжает Серафим заторможенно, — что на этом закончились люди, которые хотят умереть. Было бы славно. У него пять дырок в животе, и если Хаос решил постебаться над ним таким же количеством смертей, то пятый раз он уже не вывезет. Морально. Или… пятым должен был стать он? Хотел же ведь или передоз, или в окно. Круг замкнулся, а? — Просто хочу… всегда домой возвращаться. Типа, бля… живым. К вам. Любиться хочу, никаких суицидов, и… Чтобы прям все хорошо было. У нас. И… Осекается. И то, как он начинает вдруг хихикать, должно было выглядеть крипово. Виолу вот напугало. А Алена, хоть и зареванная, вайб хихозов Серафима подхватывает быстро. Больно аппетитно Пип, с трудом справляясь своими молочными зубками, хрумчал чужими извилинами. *** Если бы коллеги-экстрасенсы знали, сколько всего происходит у этой маргинальной семьи между съемками, они бы заплакали. Впрочем, многие, чувствуя этот восхитительный смертельный душок, были на грани. Приезжают все уже пятеро, разумеется, вместо. Администраторша готова лезть на стенку в тот же миг, когда видит недавно потерянную Алену — редакция за пару дней ещё не успела утвердить Виолу на прежнее место, но теперь… а хули делать теперь, учитывая, что Даффи тоже приехала? Но она ещё не знает, что скоро проблема решится сама собой. А пока администраторша, все та же пизда, которую искренне ненавидит Лали, обращается к Давиду, продолжая строить свои блядушные глазки, игнорируя присутствие рядом пусть пока не официальной, но все же жены: — Давид Игоревич, вы тогда пока не платите неустойку, нужно дождаться решения редакции, лучше потратьте эти деньги на что-нибудь приятное… Это она себя имеет в виду? — Ага, например, на своего будущего ребенка, — насупившись, фыркает Лали. — Да-да, я беременна. Я существую, и он в меня кончает. Просто на заметочку. Или тебя и это не смущает, курица беспринципная? Лица коллег просто непередаваемы. Левин, кажется, на грани от того, чтобы снова уйти в активный запой, а Виктория… снова думает о том, что шапито с этими клоунами смотрят ее дети. В своем скором решении она лишь укрепляется, потому что даже перспектива золотой руки меркнет на фоне здоровой психики. — Ага-а-ась, — подхватывает Алена. — А ещё мы все сасалки. И Лалька, и мы с рыбкой. Даж прям вдвоем, прикиньте прикол? И в этот момент так удачно в гримерку входит Олег. Виола уже даже не реагирует — просто лбом ударяется в плечо Серафима, пока Лапина воинственно пыхтит на мужа. Гормоны делают ее крайне подозрительной и заставляют воображение рисовать картинки, как он ведется на все эти подкаты этой наглой телки, что явно косит под саму Лали, активно пытаясь в русский ретро-стиль. А Давид эту восхитительную возникшую тишину использует для того, чтобы завизжать. И хотя по громкости он явно уступал той же Алене, получается все равно восхитительно — тоненько так, надрывно. И он обнимает Лали крепче, подальше уводя в сторонку, и почти капризничает: — Ну я же просил всяких женщин ко мне не подходить… Зачем я веду свой восхитительный тгк, если они его не читают… Ну серьезно. Девуля, может, и не имела каких-то глобальных намерений, хотя появлялась рядом подозрительно часто. Но подходить к нему, если вы не являетесь Евлалией Викторовной Лапиной? Пока еще Лапиной, да. — Я так-то только свою жену люблю, — объявляет Давид Лали. Но видя, что этого ей недостаточно, повторяет еще громче, почти на всю гримерку: — Кто не знал, я люблю свою жену! Она, кстати, вот тут. Имейте в виду! Череватый не может сдержаться от демонстративного фырканья. А Олег все пялится. Как бы он не разочаровался в Виоле, где-то внутри еще теплилась надежда, что она одумается. Но видимо, Даффи выбрала вариант пасть в грязь еще сильнее. И ему бы уже мимо пройти, особенно после такой информации от ебучей наркоши. А все равно с языка срывается: — И ты реально подбираешь таких отбросов? — Ну тебя же не подбирает, — фыркает Серафим. — Значит не подбирает. Или че, четвертым решил быть? В этот раз задыхающийся от возмущения Олег предпочитает ретироваться самостоятельно. — Фи-и, мы же вчетвером в любимом мусорном баке не поместимся, — Алена хоть отшучивается, но звучит предельно серьезно, что по ней и не скажешь, рофл это или нет. — Алех мясистый и шерстяной, на него все крысы сбегутся. И Михеева искренне надеется, что Шепс это услышал — она очень постаралась прозвучать максимально громко. Несчастная Райдос страдальчески вздыхает и, осуждая всем видом, поднимается со своего места и выходит следом. Виола же только бурчит: — А мое мнение насчет житья в мусорке никто спросить не хочет? — Не-а, — пожимает плечами Алена. — Погнали, бедолага, нам бы вместе в зал готов ворваться, посмотрим на табло Барашка, да-а? Даффи даже почти привыкла к тому, как та слащаво растягивает гласные и практически все предложения заканчивает вопросами. А Лали, пусть мув с обещанным визгом и оценила, все равно как-то очень не хочет оставлять Давида тут одного. Божится, что купит ему железный пояс верности, а ещё предлагает выбить передний зуб, чтоб стал менее привлекательным и ещё лучше передавал вайб своего любимого Тайлера Дердена. У Бреда Питта, между прочим, был реально сколот один из резцов. Но… какие бы замечательные идеи не посещали ее светлую головушку, приходится тащиться на съемки — Деймура она все равно заставляет остаться прямо у приоткрытых дверей готического зала, чтоб на виду был. И когда оператор Коля наконец отдает подопечным знак, чтобы врубали камеры, Башаров входит следом за шеренгой экстрасенсов… которых сегодня оказывается слишком, блять, много. То был недобор, когда отсутствовали и Серафим, и Алена, то… внезапно притаскиваются оба — да ещё с Виолой. Оскорбленная Давидом администраторша-то никого предупредить не успела. Но на том феерия не заканчивается — вперед выступает Виктория Райдос… с заявлением о своем уходе. Объясняет это тем, что шоу стало грубым, пошлым и не интеллигентным. Открыто заявляет, что ей дико работать с некоторыми с присутствующих. А ведь серьезно… Когда судила Лали и Алену на «Реванше», то думала, что хотя бы первая приличная. А потом появились ещё Серафим с Виолой, и всей толпой они умудрились утащить на дно даже Даффи. Марат почти плачет. Он — провокатор, главный любитель всех скандалов и интриг проекта, но… даже для него это — ту мач, блять. Викторию даже никто не отговаривает — кажется, солидарны буквально все. И тогда… — Я предлагаю оставить Алену на моем месте, — берет слово Виола. — Она очень помогла шоу, когда согласилась меня подменить. А я могу… занять освободившееся место Виктории. — Уо-о-о, а ты, оказывается, такая сладенькая, когда захочешь, — тянет Михеева. — А то все то кислая, то соленая… Теперь мне ещё интереснее узнать твой вкус вни… Но договорить не успевает — последнее слово тонет в протяжном «бля-я-ять» от Левина, готового пробить рукой свое лицо. Ангелина тоже немного в ужасе, но все, что не нравится Максиму, ей автоматически заходит. — Бля, а присоединиться можно? — окончательно добивает Максима Серафим. — Мне так-то тоже интересно. А еще… Отвратительные шутки помогали немного от мыслей о том, как Алена в ночь мыла ему голову, а вода с кудряшек лилась розовая-розовая. И как бы Михеева не старалась в коридоре, на поверхность ванны все равно падали с влажным хлюпаньем мозги. А когда внезапно вывалился мелкий кусочек разнесенной черепушки, Серафима пробрало на истеричный смех. Оценки маргинальная семья выставляет откровенно на отъебись — ни у кого из них не было особого интереса к проекту вообще. Да и, к счастью, съемки в связи с уходом Виктории заканчиваются гораздо быстрее, и вскоре, понаблюдав еще немного за романтической драмой Левина и Ангелины под хихиканье Алены, все уже собирались расходиться. Однако… Первым из готического зала вылетает сам Марат Башаров, промолчавший примерно все время этого шапито. — Он плачет. Бля буду, прямо рыдает, — хмыкает Давид, встречая их у дверей. Он тут же обнимает Лали, сладко ее целуя, и невозмутимо продолжает: — К слову, я посмотрел тут на железные трусы… Сам заплаканный ведущий уже летел домой, как будто за ним гналась сама смерть. Может быть, так и было. Марат привык быть в центре скандалов, сам частенько устраивал их, но то, что происходило у этих пятерых, заставляло шевелиться волосы не только на голове, но и на груди. Башарову жизненно необходимо было успокоиться. И благо, что на протяжении уже двух лет… у него был прекрасный способ. Дома традиционно пахло какими-то травами для практик. Его почти жена, не так давно снова вернувшая себе рыжий цвет волос, встречает жениха с распростертыми объятиями и позволяет сразу броситься себе на грудь, что было особенно бесценно в контексте того, что она была выше его на голову. — Ну что ты, мой козленочек? — воркует… Марьяна Романова, собственной персоной. — Тебя опять довела маргинальная семейка? Она была в восторге от этой компании. С Аленой их связывала самая длинная история — несмотря на неоднозначный образ и поведение, Марьяна быстро спелась с ней в коалицию против «мясистого и шерстяного», становясь подружками. В двадцать втором сезоне, откровенно засрав Влада, с которым потом сдружилась тоже, Романова поддерживала прекрасную Лалечка. А уже в двадцать четвертом сезоне впервые не смогла однозначно определиться с фаворитом, воркуя над Серафимом, как над сыном, и даже преподнеся огромный букет черных лилий смущенной Виоле. И тут вдруг все эти замечательные люди собрались вместе и породили что-то особенное. И это Марьяна еще не знала ни о возвращении Алены, ни о том, что Лали все-таки выбрала не Влада… Было бы замечательно встретиться в живую. Кстати, об этом. — Не плачь по работе, мой козленочек, — продолжает ворковать Марьяна. — Поплачь о нашей свадьбе. Ты не поверишь, но в нашем ресторане обосновался притон. Они расплодили крыс, и чтобы избавиться от них, сожгли ресторан… Марат воет пуще прежнего. Как так получилось-то?! Он так долго кропотливо выбирал идеальный ресторан, чтобы его шаманская королева была довольна, чтобы все было идеально… Свадьба-то на следующей неделе! — Что же мы будем делать? Что, что, что? — рыдает Башаров, утыкаясь морщинистым носом меж грудей Марьяны, и от его слез на ее блузочке останься четкий отпечаток лица. — Как можно организовать все заново за несколько дней? А в это время неиронично из их спальни играет последний альбом Алены. Она тоненько голосит, умоляя Господа простить ее, но у Марата, по его мнению, получается надрывнее и отчаяннее. — Она вернулась, — все хнычет он и хнычет. — Михеева. Я ничего не понял, но мне смутно показалось, что теперь она спит и с Кайновым, и с Даффи… Я не знаю, в какой очередности, но такое ощущение… что вместе!.. Из-за них всех ушла Виктория, а я-то не могу-у-у, я ведущий, мне нельзя… Лапина эта ещё на весь Стахеева кричала, что… В нее, прости господи, накончали… Пусть его простят за всё разы, когда он был груб с женщинами… вот только проблема — как просить прощения у Бога, когда это Давид ГСПД? И даже к ангелам не обратишься, там Серафимы…. А вот Марьяна решила, что звезды сошлись. Она и не скрывала, что любит… культурно заимствовать магические практики. В свое время именно Лали открыла для нее магию Хаоса, и хотя полноценно осваивать ее Романова не стала, кое-что все-таки подчерпнула. Часть про знаки, которые вселенная может подкидывать любыми способами, понравилась ей особенно. — Так может… — лукаво начинает Марьяна, самым ласковым образом гладя его по лысеющей макушке. — Ты ведь хотел с ними подружиться, разве нет? Я видела, что Коля все продолжает фотографироваться в своей новенькой олимпийке. Кроме шуток, Марьяна бы тоже не отказалась. Ретро-эстетика была ей симпатична точно так же, как и хорроркор Аленушки. Послушать, как надрывается о своих бедах с башкой Серафим, это вообще отдельный вид искусства. Да и… Боже, женщина она или кто? Ей любопытны все подробности! И кто там в Лали накончал, и в какой очередности Серафимушка спит со своими с женщинами. И как они завлекли в такой разврат Виолу… — Тем более, — а вот тут шаманская королева включает самый капризный тон, на который могла быть способна, — у моего козленочка были два таких прекрасных мероприятия под хорошую музыку, и он не взял меня ни на одно… Я могу хотя бы на свадьбу получить заслуженный концерт? Или ты меня совсем не любишь? — Что ты, что ты, любимая! — тут же вскидывается Марат, храбрится, чтобы быть рыцарем для своей королевы, даже утирает сопли рукавом очередного пафосного пиджака. — Все будет, как ты захочешь! — и руки ей зацеловывает. — И сплетни, и музыка, все узнаешь, все послушаешь, моя роскошная рыжая женщина… В конце концов… тогда же можно и особняк Стахеева снова снять, да? Если администрация согласится после того, как они залили кровью мавританский зал, сломали рояль в белом, разнесли рококо… и вот на днях настоящая молния посреди февраля разнесла знаменитый фонтан Богини Ночи… Но здесь же это само случилось, да?..