Speak to me

      Больно.              Больно так, что хочется кричать изо всех сил, пока не заложит уши, пока не сорвётся голос.              Где-то на фоне трещит по швам голова, плечо вопит, будто – а может, и вправду – прошитое пулей, ноют какие-то синяки на ногах и боках, тянет в спине, от каждого вдоха до спазма колет в рёбрах, саднит содранная кожа. Неприятная, но обыкновенная боль, с какой Спайк привык чуть не каждую ночь ложиться в постель, будто с некрасивой женой. Всё это меркнет, залитое ледяным ужасом от другой боли.              Опасной.       Безвыходной.       Угольной пылью горящей в глазах так, что руки сами тянутся вытащить, выскрести всё, что жжёт и протирает с песком, спасти хоть то, что осталось...       Пугающей осознанием, что спасать там, возможно, уже и нечего.              Спайк действительно готов завыть от отчаяния, но в охваченный болью разум прорывается мысль, что дёрнувшиеся было к лицу руки не двигаются с места, упёршись в безжалостную преграду. Спайк прикусывает на время язык.              Всё мешается в памяти. Однажды ему уже было так больно. И так страшно. Что это было тогда? Осколок? Остриё лезвия?.. Он помнит бездонное ничего слева: непроглядное, безнадёжное, как разбитый и безжизненный экран – с той лишь разницей, что такой экран чёрен, а отстутствующий глаз не видел и темноты. Спайк помнит бригаду медиков. Помнит распирающий чужеродный предмет в левой глазнице и то, как двоилось поначалу в глазах. Помнит, как это ощущение исчезло со временем. Всё это уже было... Правда?.. Не может же быть, чтобы всё это время Спайк пролежал в бреду, и вот только сейчас этот тревожный сон отпустил его? Нет, в прошлый раз так его не тошнило... И адский огонь в его черепе горел тогда только с одной стороны.              Спайк морщится, чувствует на лице тугую повязку. И не совершает глупой ошибки: не тянется её потрогать. Широкие полосы мягкой, но очевидно плотной и крепкой ткани прихватывают его запястья. Кожа саднит под путами. Спайк боится сглатывать стоящий в горле ком. Медленно и очень тихо вдыхает, стараясь успокоить мчащееся вскачь сердце.       Когда ты просыпаешься избитый и связанный неизвестно где, разумнее всего не привлекать к своему приходу в себя особого внимания, а разбираться в ситуации исподтишка.              Кажется, в последний раз они с Джетом – нет, такого напарника его больной мозг не придумал бы из ничего в безумном бреду, – пытались подстеречь каких-то людей... из розыска... наркоторговцев или что-то вроде того. Да... А те заметили засаду и дали дёру в разные стороны. Спайк помнит, как метнулся за одним по лестнице заброшенного здания, оставляя Джету того, что ломанулся наружу, в кусты. Помнит, как завернул вслед за своей целью за угол. Помнит, как понял, что за тем углом преследуемый парень оказался уже не один.       Помнит вспышку огня и жара, толчок ударной волны в грудь и звон стекла.       Смутно припоминает ощущение свободного полёта и далёкий яростный крик Джета.                     Значит, наркоторговцы... Способные заметить засаду – черовски хорошую засаду!.. – и носящие при себе запасы мощной взрывчатки. Умеющие её использовать без вреда для себя.              Спайк был практически уверен, что эта сделка не имела ничего общего с "Красным драконом". При поиске информации о преступниках в розыске Спайк, как мог, проверял такие вещи в первую очередь. Хотя, надо признать, мог он не очень.       Задыхаясь от боли теперь, Спайк не уверен, что сделка наркоторговцев вообще имела место. Спайк не уверен, кто из них был охотником, а кто – целью.       Видят боги, однажды это должно было случиться...       Спайк из последних сил надеется, что успевший выбежать наружу Джет трезво оценил ситуацию и поставил своё упёртое здравомыслие выше своей не менее упёртой верности. Последнее, чего Спайк хотел бы, – так это то, чтобы из-за его прошлого попал под раздачу напарник.              Спайк жмурится что есть силы, и боль под его веками бьёт наотмашь шипастым хвостом, царапает чешуёй изнутри, вновь устраиваясь поудобнее, и недовольно ворочается от каждого движения глаз. Чернее тьма в них не становится. Прозрачней, стоит ему расслабиться, – тоже.       Это радует, в какой-то мере. Темнота – это ещё ничего. Темнота – это отсутствие света, а не самой способности воспринять свет.       Живой правый глаз непрестанно слезится – повязка вокруг него целиком мокрая, но слёзы не могут потушить тот раскалённый песок, который царапает его роговицу. Кибернетический протез левого – не ощущается никак, зато пылает болью глазница. Примерно так же, как уже было однажды: когда настоящего глаза в ней больше не стало.              Спайк настороженно оценивает обстановку, пытаясь привычно загнать страх и боль на задний план. Воздух едва уловимо пахнет каким-то дезынфектором и палёной шерстью, ощущается не то мятный, не то эвкалиптовый дух лекарств. Спайк лежит на чём-то условно мягком, укрытый тонкой простынью, и под ней на нём нет ничего. Вообще. Только бинты и давящая повязка на груди. Значит, либо он сейчас в реанимации, либо недавно там побывал. Правое предплечье слегка саднит, но катетера в вене парень не чувствует.              Итак. Наркоторговцы... Возможно, синдикат. Возможно, "Красный дракон". Вероятно, какая-то из крышуемых ими подпольных клиник. Его не добили после взрыва и не дали сдохнуть самостоятельно. Принесли сюда. Значит, пока его больше хотят видеть живым. Очень может быть, что лишь для того, чтобы казнить его показательно позже. Но пока – пока ещё есть немного времени.              Страх притупляется, стоит мозгу заняться проблемой того, что делать дальше. В конце концов, это не первый раз, когда парень просыпается избитым и связанным. Выбирался всегда – есть шанс и теперь. Делай, что должно, – и будь, что будет.              Спайк осторожно, как можно незаметнее прослеживает ткань на запястьях чуткими пальцами. Легонько прихватывает её и едва заметно проворачивает ладони. Отпускает. Возвращается. Повторяет снова.       Левый узел первый подтягивается откуда-то снизу к его ладони.       Парень задерживает дыхание, чтобы прислушаться. С повязкой на глазах он не может осторожно оглядеться. Не может понять, один ли он в этой... палате? камере?.. – и не привлёк ли своей едва слышной вознёй чьего-то внимания.              Пальцы Спайка, изучающе кружившие по ткани узла, замирают вместе с пропустившим удар сердцем.       Повязка, хах?..       Не имеет значения, завязаны его глаза или нет.       Не имеет значения, привлёк ли он чьё-либо внимание и сумеет ли развязать одной рукой узел.       Он не выберется отсюда сам.              Он слепой.                     В горле болезненно сухо.       Спайк не знает, от страха это или от того, что он опять потерял сколько-то крови.       Радует лишь одно: тошнит его так, что, даже дай ему кто воды, его тут же ей бы и вырвало. Хотя бы не так обидно...       Несмотря на явный недостаток жидкости в организме, ладони вспотели.       Спайк пробует пошевелить мышцами лица, чтобы увидеть хоть что-то из-под повязки. Кожу неприятно саднит там, где её касается плотная ткань: видно, от жара взрыва досталось не только глазам. Повязка, сжимающая лицо чуть не до щёк, непоколебима.              Короткий шорох раздаётся откуда-то справа. Шорох одежды или одеяла. Потом – снова шорох, но другой: твёрдого предмета по твёрдой же поверхности. Тихий, едва заметный скрип.       До источника метра три.       Задержав дыхание, Спайк едва различает какое-то сипение ещё и спереди, но он не уверен, что это не результат игры страха на нервах.              Одно понятно наверняка: в комнате Спайк не один.       Что ж... Сбежать он не сможет, притворяться спящим вечность – тоже. Если его до сих пор не убили, едва ли сделают это прямо сейчас. Нет никакого резона тянуть время дальше.       Спайк сглатывает и набирает в грудь побольше воздуха, как перед нырком. Приходится сжать зубы – так трещат болью рёбра.       Решимость почти привычно придаёт сил, хотя парень искренне считал, что внутреннего резерва у него уже не осталось.              – Ну что, есть кто живой?              Спайк хотел, чтобы это прозвучало привычно нейтрально, почти равнодушно, но горло раздирает, будто наждачной бумагой, и первая часть фразы едва прорывается жалким сипом. Он почти усмехается самому себе, как...              – Спайк?              ...сердце уходит в пятки.              Тихий и хрипловатый, но глубокий шёпот, который Спайк узнал бы, наверное, даже в следующей жизни.              Твою мать.              Тридцать три лунных дьявола.              Джет.                     Спайк чувствует, как липкий, дрожащий озноб бежит по коже. Оценка сложности этой ситуации мгновенно подскакивает с "пока, вроде, держимся" до "хуже, наверное, некуда".              Пусть Спайк и не стремился к своей смерти нарочно, он сильно сомневался, что придёт она в свой срок и окажется лёгкой. Он был вполне готов к тому, что с ним будет, выследи его кто-то из некогда соратников.       Спайк не хотел думать о том, что Джет может отказаться бросить его и погибнуть, стоя вместе с ним на их пути.       И совершенно он не думал, в какой ад превратятся его последние часы, возьми они живыми их обоих.       В одном только парень не сомневался – в фантазии бывших товарищей.              – Как ты, Джет? – одними губами выдаёт Спайк, опускаясь до такого же хриплого шёпота.              Что-то тяжёлое глухо опускается на пол поблизости от его правого плеча, шуршат по линолеуму подошвы. Спайк мысленно ругает себя за то, что позволил страху сковать себя до той степени, что не заметил шагов.              – Порядок. Было бы серьёзное ножевое, была б рука своя, – сбоку шуршит одежда, и короткий смешок раздаётся совсем близко, над самым ухом. – А вот тебе, как обычно, досталось...              Спайк всё так же лежит без движения. Джет сидит рядом с ним. Джет ведёт себя так же, как и всегда. Шёпот Джета звучит так, что Спайк и без зрения знает: напарник почти улыбается.       Спайк не решается просто так в это поверить.              – Ты точно в порядке?              – Точно. Спайк? Ты сам-то?..              – Если всё нормально – почему шёпотом? Есть кто-нибудь рядом?              Для второго вопроса у них был простенький код. Соглашение об условных ответах, которое они придумали на случай, если кому-то из них будут угрожать оружием из засады, заставляя подозвать поближе напарника. Если Джет скажет: "Нет", – это будет означать, что всё чисто. Если: "Никого", – значит, от одного до трёх противников. Если: "Нет, никого", – от четырёх и больше...              – Твои соседи по палате. Три часа ночи, все спят. Учти, они и так от нас с тобой не в восторге, и меня всё-таки выгонят, если ты кого-нибудь разбудишь сейчас. Пить будешь?              Спайк с лёгким вздохом качает головой. Жажда мучает нещадно, но тошнота – сильнее.       И всё это меркнет перед эйфорией, пришедшей на место страха. Спайку хочется смеяться в полный голос, дышать полной грудью и... наверное, видеть, как смотрит на него Джет.       Чувство облегчения скатывается, как волна с камня.              – Что с глазами?.. – спрашивает парень вместо всего этого, и в его голос просачивается чуть больше беспокойства, чем ему бы того хотелось.              Джет вздыхает. Это совсем не добавляет оптимизма.              – До конца станет понятно со временем. С твоим настоящим глазом проще: там ожог роговицы. Это заживает. Тяжело, небыстро – от недели до нескольких, – и всё же видеть ты будешь. Может, хуже, чем раньше. Может... сильно хуже. Может – так же, если повезёт.              – А что искусственный?              – Ты мне скажи.              – Издеваешься?..              – Нет. Не знаю, сколько ты помнишь, но... В общем, помимо огня в лицо ты поймал собой несколько осколков, потерял равновесие от удара взрывной волной и вылетел в окно третьего этажа, а потом затормозил о кучу бетонных обломков головой и напоролся рукой на штырь арматуры так, что тот прошил её до кости. Спасла тебя только гравитация Марса и невероятная природная везучесть... У тебя сотрясение мозга, треснули два ребра, небольшая – относительно обычного тебя – кровопотеря и несколько новых швов. А механический глаз после удара остался со зрачком размером с монету, не реагирует на свет – и это всё, что по твоей бессознательной тушке удалось выяснить.              – Что ж. Помянем.              Тихое ворчание Джета почти успокаивает. Сейчас Спайк готов слушать его хоть целую вечность. Джет никогда не предавался длительной ругани, если кому-то из них что-нибудь серьёзно угрожало в моменте. В таких ситуациях он действовал, а нотации читал уже потом.       Когда они успели стать для Спайка признаком безопасности?..              Хочется даже попросить сигарету – не для того, чтобы действительно её получить, а чтобы послушать в очередной раз про свежие раны, про курение в больнице и про то, какой же он, Спайк, беспросветный засранец.              Впрочем, сейчас парню слишком уж не до глупых шуток. Какой смысл в его твёрдой руке, если на расстоянии в триста шагов он больше не увидит цели? Когда, имея лишь один хоть сколько-нибудь зрячий глаз, не сможет даже оценить это расстояние?..       Его протез был невероятно сложной машинкой, посылающей электрические сигналы по настоящим нервам. Спайку повезло тогда с хирургами: далеко не всегда искусственные глаза приживались.       Спайк знал, что случаев, когда удавалось правильно присоединить нервы повторно, было и того меньше.              Что ж, хотя бы равнодушие в шёпоте на этот раз ему удалось...       Возможно, именно поэтому Джет тяжело вздыхает и почти кладёт ладонь ему на плечо: так, что Спайк уже чувствует движение воздуха и тепло её кожи. Возможно, именно поэтому Джет в последний момент убирает руку.              – Не всё потеряно. Есть шанс, что нервы, ведущие к искусственной радужке, просто зажало протезом в опухшей после удара глазнице. Врачи не смогли ничего разобрать без твоего участия и не хотели давать ложных надежд, только и всего.              Спайк язвит было о том, что со стороны напарника будет мудрее следовать их примеру, ведь он совершенно не нуждается в пустых утешениях, но вовремя прикусывает язык. Они вышли на охоту в одиннадцать утра. И вот на часах три ночи – а Джет не спит, ожидая, пока очнётся напарник. Джет, который, как всегда, плохо переносит собственное бессилие. Останавливает парня мысль, что Джет вполне может говорить сейчас не только и не столько ему.       Может быть, Спайку сейчас страшнее. В конце концов, именно он имеет все шансы навсегда потерять единственное дело, которое получалось у него хорошо. И всё-таки это не повод выматывать душу ещё и напарнику – который в очередной раз почему-то его не бросил. Которому почему-то не всё равно...       Чем он, приблудившийся серый кот, заслужил это?              Парень жалеет, что Джет так и не потрепал его по плечу, хотя явно хотел. Спайк почти порывается дотронуться первым, но вовремя вспоминает о том, что с этим у него возникли бы некоторые трудности.              – Чему быть, того не миновать, – почти ободряюще улыбается он куда-то в сторону напарника и пользуется случаем перевести тему. – Джет, скажи... Почему я привязан?              – А... Прости. Ты метался полдня, постоянно норовил сорвать бинты и залезть руками в глаза. Это было проще, чем держать тебя каждый раз.              Вот как?.. Логично.       Просыпаясь в поту, Спайк не всегда понимал, длился ли кошмар часами или минутами. В какой-то мере парню радостно, что часов пятнадцать полубессознательного беспамятства, на которые он себя чувствует сейчас, в этот раз действительно были.              – Давай развяжу?.. – продолжает Джет, – если ты себя уже контролируешь...              Шёпот напарника куда менее выразителен, чем голос, но Спайк всё равно различает в нём нотки неловкости. Это почти трогательно. Он-то считал, что это ему здесь положено чувствовать себя неуютно.              – Когда я буду в состоянии вести себя хорошо, я и сам себя развяжу, – через силу усмехается Спайк, мотнув головой. Узел возле его ладони – самый обычный, призванный сдержать беспорядочные рывки, а не бросать вызов длинным ловким пальцам. Только вот сейчас парню так плохо, что он боится в любой момент соскользнуть в пучину лихорадочного беспамятства опять... Если уж Джету пришлось пойти на такие меры, пусть всё остаётся, как есть.              – Да... Я тоже решил, что ты, если что, справишься... – бормочет в ответ напарник.              Они молчат какое-то время. Достаточно долгое, чтобы Спайк перестал понимать, на каком свете он находится, то и дело снова проваливаясь не то в забытье, не то в порождённый измученным болью мозгом бред. Перед глазами мелькают то ясные, то размытые образы того, что бывало с ним раньше и чего никогда не было. Вишес, стирающий кровь с катаны. Мао, отчитывающий за очередную неосторожность. Тёплый взгляд Джулии, смеющийся и игривый, и обращённый только к нему... Какой-то пропахший плесенью коридор с железными дверьми по бокам, по которому необходимо пробежать как можно скорее.. погоня?.. засада на тёмной лестнице. Боль в пересохшем от бега горле. Нечёткие фигуры, отмеченные боковым зрением, шум стрельбы, удар, шипение и облако едкого дыма... Резкая боль в груди, стоит только попробовать задержать дыхание. Когда он успел сломать ребро?.. Ах да, Джет говорил что-то про рёбра...              Джет...       Спайк пытается вынырнуть из потока видений, отличить настоящую боль от выдуманной. Коридор, лестница, – всё это не реально. Никогда не было. Реальными должны быть больничная койка, боль в глазах, невидимый в темноте напарник совсем рядом...              Да, есть и больничная койка, и боль... Кромешная темнота застилает пылающий левый глаз, а сквозь веко правого наконец-то проглядывает синеватый больничный свет. Спайк вслушивается, но не слышит ничего, кроме отдалённых шагов за стеной.       Он один.       Тихо щёлкает дверная ручка, шуршит халат: должно быть, анестезиолог заходит в комнату. Парень уже знает его шаги. Правая подошва на его обуви стёрта сильнее, чем левая, и за шорохом резьбы по полу каждый раз следует скрип плоской резины.              Спайк грустно вздыхает. Полурабочий, но душевный корабль, отзывчивый и честный напарник, охота за головами и доставшийся-таки ему вздох космической свободы... Что ж. Это был славный сон...              Рёбра нещадно колет. Парень вслушивается с робкой надеждой и больше не слышит шагов врача, но не улавливает и дыхания справа. Вообще ничего теперь не улавливает.       Может быть, Джет просто ушёл туда же, где сидел раньше?       Спайк не слышал шагов.       Может, остановился анестезиолог.       В том углу, куда вёл прошлый звук, не было ни стола, ни окна – вообще ничего интересного.       Где же Спайк всё-таки?       Что было? Чего не было?..              Плевать. Если он один или далеко в прошлом, никому до этого слова просто не будет дела.              – Джет?..                                   – Да, Спайк?              Шёпот напарника прорезается сквозь давящую тишину, словно сквозь вату в ушах. Даёт подержаться за ниточку той реальности, в которой мужчина всё ещё сидит совсем близко.              Говори, Джет.       Пожалуйста, говори.              Спайку кажется очень глупым и уязвимым – попросить о таком прямо. Мозг свинцовой массой давит изнутри на череп. Думать физически больно.              – Чем закончился остаток драки?.. Хоть своего-то преступника ты поймал? – выдаёт он первый более-менее долгий вопрос, который приходит в голову.              Слышен тихий шорох одежды и звук, с которым Джет обычно пробегается металлическими пальцами по волосам на затылке.              – Ну-у... Можно и так сказать. Когда я обернулся на шум и увидел, что с тобой стало, я... немного отвлёкся.              – Что, он тебя сделал?..              – Нет, он был на земле в наручниках. Просто совершенно не планировал там и оставаться, пока я вызывал скорую и снимал тебя со штыря. Так что заканчивала его ловить уже Фэй.              Фэй... Точно. Хотя в эпицентре событий они должны были отдуваться вдвоём, в засаде их было трое.              – Кстати, она просила передать тебе, что заберёт шестьдесят процентов от этой выручки.              Хах. Эта девчонка никогда не упустит своего.       Впрочем, чужого – тоже.              – Прямо вот так и заберёт?.. Вообще-то её задачей было прикрывать нас. Какого чёрта она не начала палить по ногам, едва они ломанулись в разные стороны, снайпер недоделанный?..              – Такого, что ты сразу же ломанулся следом и перекрыл ей линию огня – хотя должен был помнить, где её укрытие, – а мне на тот момент помощь была не нужна... Так что да. Заберёт. Потому что сразу после взрыва она бросила винтовку, запрыгнула в катер и перехватила обоих "твоих" боевиков из заброшки. И вообще... сорок процентов от награды за эти три головы – всё равно больше, чем семьдесят от той, которую мы получили бы только за обезвреженного мной посредника.              Джет шепчет что-то ещё о том, как и где Фэй закончила ловить последнего беглеца, о том, что Спайка понадобилось тащить на "Рыбе-молоте" к ближайшему месту, куда могла доехать скорая, и теперь весь салон в крови, и о том, как пришлось доказывать полицейским, что взрыв – не их рук дело. Спайк его слышит. Голова раскалывается, и слушать было бы слишком больно. Но этого тихого, местами сердитого шёпота ему достаточно, чтобы отогнать немного безумный морок. Достаточно, чтобы точно знать, что Джет, пусть и не особо довольный, сейчас с ним.              Джет говорит куда больше себя обычного, будто и сам стремится перебить хоть чем-нибудь гнетущую тишину неизвестности. Судя по голосу, ему и правда легчает немного от разговора. Спайк рад этому. И всё-таки тема с пересказом остатка дневных событий в какой-то момент иссякает тоже. Страх снова подступает к горлу. Стоит тишине встать между ними – и парень неизменно опять останется один в темноте.       Пальцы левой руки судорожно цепляют тканевый узел – и соскальзывают с него: раз, другой... Рано. Уставший от боли мозг готов снова сорваться в такое же болезненное беспамятство, которое снова откинет его в бурлящий котёл правдивых и выдуманных воспоминаний.       Спайк отчаянно нуждается хоть в чём-нибудь, что поможет ему удержаться в этой реальности. В чём-то, что позволит хотя бы отличить её от всех прочих.              – Джет?              – Что, Спайк?              – Прикоснись ко мне...              Не дай мне подумать, что ты лишь мираж.       Не дай мне поверить в это.              В ответ раздаётся лишь удивлённый и неуверенный вздох. Спайк ёрзает, морщась от боли.              – Пожалуйста, Джет.              – Как... именно?.. – немного сдавленно уточняет напарник.              Тяжёлая масса мозга в голове Спайка только сейчас доходит до мысли, что это могло прозвучать двусмысленно. Если принять во внимание, что под тонкой простынью на нём и нет ничего.       Ну, пусть даже и так.       Плевать.              – Как хочешь. Правда, если так, то... я немного не в том состоянии, чтобы это сработало на мне. Но если хочешь попробовать...              – Дьявол, нет! Нет, я не... Я... просто пытался понять, правильно ли тебя понял. Спайк, ты...?              Застрявшее на языке Джета не то "...в порядке?", не то "...как?" изрядно веселит парня, но зародившийся было в груди смешок отдаёт волной боли в висках и сломанных рёбрах. Он не в порядке, ему – просто отвратительно. Они оба это знают. Как бы – оба – ни пытались не замечать слона в комнате.       Признание в этой слабости погоды не сделает.              – Я не вижу тебя, Джет, – выдыхает Спайк, изо всех сил сгоняя с языка мысль, что, может, уже и не увидит. – Если ты здесь ради меня, то... это всё не имеет смысла вот так. Мне нужно знать, что ты и правда рядом. Я хочу быть уверен, что это ты.              Спайк слышит в ответ только шумный вдох, но широкая ладонь касается его груди: сначала почти щекотно, одними кончиками пальцев, а потом накрывает всей площадью. Тепло, но почти невесомо: Джет, в отличие от напарника, не забывает о давящей повязке. Спайк набирает в грудь столько воздуха, сколько в состоянии набрать, лишь бы оказаться своей кожей хоть немного поближе. Он выгнулся бы навстречу ласке, не будь ему так паршиво.       И всё-таки парень получил именно то, что хотел.       Никто, кроме Джета, никогда не принимал так заботливо в расчёт его раны. Сложно было бы не узнать его руку.              Они молчат, но больше эта тишина не кажется гнетущей. В голове Спайка клубится тяжёлая муть, меняющая бессвязные картинки перед замотанными наглухо глазами. Джет машинально поглаживает его большим пальцем, и Спайку намного легче не путаться в образах... В какой-то момент мужчина устаёт держать руку почти на весу, пропускает мимо замотанное окровавленным бинтом плечо, останавливается на предплечье. Неторопливо гладит от локтя до запястья, отводит плотную ткань возле кисти и массирует кожу под ней, будто – а может, и взаправду – прося за неё прощения.       Это наслаивается на очередную сцену после какого-то боя, и Спайк вздрагивает от испуга: связанный, едва дышащий и слепой, он осознаёт себя целиком и полностью во власти сидящего рядом с ним человека. Всей своей и без того настрадавшейся тушкой. Спайк не хочет этого, не хочет беспомощности, не хочет боли... Но широкая мужская ладонь не сжимает запястье под путами, а ласково гладит предплечье, так и не поднявшись к горящей огнём ране плеча. Спайк узнаёт напарника снова и расслабляется, тут же соскальзывая назад в водоворот беспорядочных образов.       Если он что-то и понимает в людях, – так это то, что Джет скорее удавится, чем предаст, и не получит удовольствия от его боли. И поэтому Джету можно практически всё.              Сквозь пелену очередного омута Спайк чувствует, как напарник осторожно, на пробу, прихватывает его пальцы своими. Спайк вытягивает свой вымокший в вязкой пустоте разум по этой ниточке лишь для того, чтобы сжать его кисть в ответ.       Ладонь Джета большая, чуть шершавая от мозолей и маленьких шрамов. Её можно сжимать со всей силы, переживая очередную волну накатившей боли. Падая в тёмные закоулки смешанной с фантазией памяти, можно цепляться за неё, как за спасительный трос. Можно благодарно и чуть-чуть виновато гладить большим пальцем неровную кожу, когда слегка отпускает. И чувствовать, как ладонь Джета держит его в ответ крепко и в то же время бережно – единственная связь с кем-то ещё в мире, доступная в безрадостной тьме. За всю эту кошмарную ночь у Спайка не было якоря прочнее.              А всё-таки не выдерживает и он.       Это случается после того, как боль, в очередной раз накатившая на сознание кровавым приливом, отступает на время, и Спайк хватает ртом воздух. Он не помнит, почему именно нужно быть тихим, но у него и без просьб напарника никогда не было с этим особых проблем. По крайней мере, в сознательном состоянии. А только желание кричать становится таким сильным, что Спайк уже не справляется держать своё дыхание ровным.       И тем не менее, в голос он срывается только тогда, когда ладонь Джета, словно на прощание пожав его руку, исчезает из его поля "зрения".              – Нет! Стой... – сипит парень, не успев среагировать и хватая привязанной рукой один только воздух.              Откуда-то спереди раздаётся шумный шорох и глухой хлопок, как будто кто-то переворачивается на другой бок и зажимает голову подушкой. Спайку всё равно – до тех пор, пока ладонь напарника не ложится на его ключицу, предостерегая от попытки вскочить. Надо сказать, вовремя.              – Тише, ... – успокаивающе шепчет Джет: спотыкаясь, как будто проглатывает какое-то обращение. – У тебя действие обезболивающего кончается. Я пойду разбужу дежурную. Потерпишь пару минут?              И тут Спайку становится стыдно. Он кивает и слушает, как удаляются и исчезают за хлопком двери шаги Джета. Как сопит, засыпая, его сосед по палате, как дверь открывается снова, и вот уже две пары ног ступают в его сторону по полу: тяжёлые сапоги Джета и незнакомая мягкая, тихая обувь на плоской подошве. Спайк отвечает что-то уверенно бодрое в ответ на женское: "Ну как ты тут, боец?", – хотя жалости в этом шёпоте куда больше обычного, и это совершенно не поднимает ему настроения.       Ещё недавно Спайк считался красивым парнем и в таких ситуациях ловил на себе не столько сочувствующие, сколько заинтересованные взгляды молодых медсестёр.       Теперь он не видит, как смотрят на него окружающие.       И это, увы, не значит, что он не знает этого.              Спайк лежит неподвижно, когда гораздо более тонкие, чем ручищи напарника, ладони касаются его запястья, отвязывая здоровую руку, когда накладывают на его плечо жгут и протирают холодным спиртом внутреннюю сторону локтя. Он не задерживает дыхание и не напрягается ни в одной лишней мышце ни когда игла входит под кожу, ни когда вата обжигает спиртом крошечную ранку. Справедливости ради, эта мелкая боль просто теряется на фоне того, как ему плохо, но даже это меркнет для Спайка перед злостью на себя за своё недавнее поведение. Он отмахивается от попытки взять его запястье опять и сам сгибает руку. Слегка затёкшие мышцы ноют, но этим уж точно можно пренебречь. Пусть болят. Так даже лучше.              – Проследите, чтобы минут пять рука была согнута, – шепчет девушка Джету так, будто бы Спайка здесь, рядом, нет. – И ещё: тошнота должна притупиться вместе с болью. Заставьте его всё-таки попить где-нибудь минут через пятнадцать, хорошо?              Она уходит, осторожно прикрыв дверь. Джет, судя по шороху одежды, снова садится справа. Его ладонь опять касается Спайковой груди. Опять поглаживает большим пальцем – успокаивающе и осторожно, почти нежно. Только теперь от этой нежности у Спайка ком встаёт в пересохшем горле.       Значит, и Джет туда же?..       Не разгибая свободную руку, Спайк плавно, но уверенно отводит от себя ладонь напарника, закрывается собственным предплечьем. Единожды качает головой в ответ на обеспокоенное: "Больно?.." – только убеждающее парня в его догадке.              – Иди домой, Джет, – вздыхает он устало. – Дальше я сам по себе.              Спайк не знает, что ему только что вкололи, но оно определённо начинает действовать. Боль размывается не только вместе с тошнотой, но и с прояснившимся было сознанием. Пустота вокруг снова заполняется цветовыми пятнами и нездешними звуками. Спайк плюёт на то, что пять минут ещё не прошли, и на будущий лишний синяк. Он вытягивает свободную руку, чтобы найти на ощупь ту тряпку, которой был привязан, и намотать её себе на запястье. Джет ему не мешает. Спасибо и на этом...       Перед надвигающейся на парня лавиной кошмарных образов мелькает мысль о крепкой и бережной ладони, совсем недавно державшей его над пропастью в темноте.       Мелькает мысль о проглоченном – и явно ведь не ругательном – слове, которым напарник чуть не назвал его.       О ласковом: "Потерпишь пару минут?" – позволившем взглянуть на себя со стороны.              Спайк потерпит. И пару минут, и всю оставшуюся ночь. И всю оставшуюся жизнь, если придётся. Темноту, боль и вереницу бредовых видений. Чего он терпеть не хочет – так это лишней жалости в свою сторону. Даже от вечно заботливого напарника – уже, видимо, бывшего... Особенно от него.              – Ага, сейчас. Кто я, по-твоему, чтобы оставить тебя здесь одного? – ворчит Джет, явно не приняв просьбу парня всерьёз.       Что ж, Спайк и не думал, что это будет так просто.              – Человек, которому нужно жить свою жизнь, а не возиться постоянно со мной. Иди.              – Пойду, когда утром сюда придёт кто-нибудь адекватный. Сам же видел: эта тебя даже за полноценного человека не считает. Заставишь тебя пить, как же!..              Спайк усмехается, но не от воспоминания о плохо знающей его медсестре.              – А ты, значит, считаешь? Именно поэтому и играешь здесь роль персональной сиделки?              Джет молчит, видимо, не зная, что на это ответить. Спайк мысленно ругает себя: чёрт, не хотел же срываться... Не вина Джета в том, что он жалеет парня. Не его вина, что Спайк вызывает жалость.              – Уходи, Джет, – выдыхает он. – У тебя найдётся занятие поинтереснее... И команда, которая работает лучше меня.              – Кто, Спайк? Женщина с претензиями, которая проиграет всю свою долю ещё до местного рассвета и до следующей работы будет воровать собачьи консервы из холодильника? Маленькая девочка, которая дружит с компьютером лучше, чем с головой, на которой ходит? Или, может, чересчур мозговитый пёс якобы из секретной лаборатории?..              – О да, в этом списке как раз не хватает слепого стрелка! Джет... заканчивай заниматься этой благотворительностью. Раньше я мог хотя бы брать самые опасные моменты в охоте на себя, но теперь всё пришло к тому, к чему катилось уже очень давно... Я не собираюсь и дальше пользоваться твоей добротой, не отдавая совсем ничего взамен. В моей каюте не осталось ничего важного – просто выбрось, что окажется ненужным. За холодильником по-прежнему стоит бутылка виски – выпейте с Фэй за меня. И всё на этом.              Тишина затягивается достаточно для того, чтобы Спайка успело накрыть волной воспоминаний и мыслей опять. О том, как долго и осторожно они с Джетом привыкали работать вместе. Как начали в конце концов доверять друг другу. О том, как Спайк в первый раз очнулся после неудачной драки на жёлтом диване в их кают-компании. О том, как Джет ругал его за безрассудство, но всё равно делился последней сигаретой. Об их раздолбайских походах по барам и первом ужасе от собственного полупьяного желания выбраться на очередной маленький танцпол, чтобы попробовать привлечь внимание напарника в... не совсем дружеском ключе. О том, какого взгляда Джет не сводил с него, когда – спустя почти полгода – Спайк смирился со своим интересом и всё-таки это сделал. О неопределённом, зато честном "Ты нужен мне, Джет", которым Спайк сумел выразить тогда свои чувства. О том, каким чутким и нежным, как оказалось, умел быть этот упёртый и грубоватый на первый взгляд мужчина. О том, как они понимали друг друга без слов. О том, как болтали о всякой ерунде и молчали – о важном.       О том, что ничего этого больше не будет.       О том, что Джет предупреждал его не раз.       И вот теперь в этом только он, Спайк, виноват.              Спайк приходит в себя от затопившей его с головой тянущей тоски какую-то вечность спустя, так и не услышав шагов. Глубоко выдыхает, осознав, что так даже лучше. Потому что удаляющаяся поступь разочарованного Джета в кромешной темноте не сможет сниться ему, раз уж он продолбался её запомнить.       Потому, что по своей инициативе Джет не бросит его, даже если Спайку всё-таки совсем не повезёт. Будет тянуть на себе, пока сам не ляжет на дно. Потому, что теперь "Красный дракон", приди он по его душу, не заденет сгоряча и напарника.       Потому, что Джет, в свою очередь, сможет отпустить его, чтобы найти вместо Спайка кого-то нормального, кто будет его достоин.       Сможет ведь, правда?..              Спайк дёргается в постели, когда из ниоткуда ему на грудь опускается что-то холодное и тяжёлое. Больно: в гудящей голове, в треснутых рёбрах и в по-прежнему привязанном запястье. Внезапный предмет прижимает его сильнее, не давая отпрыгнуть совсем.              – Однажды ты сказал мне, что я тебе нужен, – говорит Джетов голос, чётко и взвешенно. И продолжает раньше, чем Спайк успевает внутренне возмутиться, что так отдавать когда-то-напарнику долг за заботу он точно не будет. – Но я здесь сейчас не поэтому. Я не собираюсь причитать над тобой или жалеть тебя: я и сам наелся этого досыта, когда потерял руку, а с ней – и работу.              Только тут до затуманенного сознания Спайка доходит мысль, что Джет никуда не ушёл, чёрти сколько времени просидев втихаря, а потом просто попытался погладить его по груди механической левой ладонью – для разнообразия или для поистине весомой иллюстрации своих слов. Он не шептал больше; его голос звучал тихо, но твёрдо.              – Спайк, я знаю, каково всё это, и пришёл не для того, чтобы сыпать тебе соль на рану. Я волновался за тебя и очень рад, что ты очнулся, что ты остаёшься собой. Я всё ещё тут, потому что вижу: даже потеряв оба глаза, руку или член, ты будешь всё тем же гордым и решительным парнем. Ты нужен мне тоже, Спайк. И если мне надо касаться тебя, чтобы ты мог нормально спать, то я буду сидеть с тобой рядом, сколько потребуется. Так что прекращай дурить и попытайся вернуться в строй с наименьшими потерями – так же, как ты делашь это обычно.              – Обычно я жду, пока заживут переломы.              – Ты никогда не знаешь, что всё срастётся удачно. Что ты не останешься хромым или сможешь использовать руку в бою.              – Зато я знаю, чем и как компенсировать несовершенства скелета.              – Разберёшься и тут. Уверен, при твоей любви к дракам тебя не остановило бы и полное отсутствие зрения. А это, если не доведёшь до серьёзного воспаления в живом глазу, – не твой случай.              Теперь Спайк понимает, почему Джет молчал вместе с ним целую вечность: думал тоже, составляя в голове эту речь. Надо признать, она действовала. Джет и правда бывал на его месте, и поэтому знал, что и как говорить. Как остаться участливым, не спускаясь до унизительного покровительства. Как выразить свою веру в напарника, когда тот и сам уже не верил в себя. Как сыграть на гордости Спайка, разжигая в нём искру надежды на то, что не всё потеряно.       Спайк осознаёт всё это умом, но не может найти, к чему бы придраться. Честно говоря, он не хочет придираться вообще – и усталость или медикаментозное миролюбие тут ни при чём. Даже твёрдые пальцы протеза, кружащие по его груди, на этот раз не хочется скидывать с себя. Теперь, когда Спайк уверен, что осторожность в этих движениях не имеет ничего общего со снисходительностью.       Парень проворачивает привязанное запястье, приглашающе раскрывая ладонь опять. И улыбается одними уголками губ, когда Джет, заметив это, переплетает свои живые пальцы с его.              – Уверен, что не хочешь вернуться на корабль? – спрашивает шёпотом Спайк, вдруг почувствовав, каким тяжёлым стало его сознание. – Тебе ведь тоже нужно нормально спать.              – Я пойду, Спайк. Утром. Когда выспишься ты, а Фэй, если что, снова смогут сюда пустить.              – Снова?.. Джет... может, как-нибудь без неё?              – Никак не простишь ей тот мандарин? – усмехается напарник. – Она волнуется тоже, Спайк. Сегодня ждала тебя из реанимации, пока я разбирался с копами.              Спайк фыркает и поднимает с сомнением бровь, запоздало понимая, что под повязкой этого будет не видно. И что, судя по недавнему взрыву в лицо и раздающимся от волос запаху палёной шерсти, бровей у него сейчас нет. Обидно, хотя и не в первый раз... Спайк с сомнением наклоняет тяжёлую голову.              – Ладно, – сдаётся Джет. – Я обещал ей отремонтировать покоцаный вчера катер быстрее, если сегодня она подстрахует тебя с поиском в городе нужных лекарств, чтобы этим не занимался я. Но ей в любом случае можно сюда только с десяти.              – Почему?.. – выдаёт Спайк, чувствуя, что мозг окончательно превратился в вязкий кисель. От усталости, от лекарства, от не до конца притупившейся боли.              – Потому что ты, по очевидным причинам, в мужской палате, и оставить здесь на ночь девушку не получалось совсем.              Спайк переваривает эту информацию какое-то время. До тех пор, пока туман в голове не рассеивается немного от усиленных попыток в связные мысли.              – А почему после отбоя не выгнали и тебя?              Джет усмехается так, будто бы очень хотел посмотреть на попытки его откуда-то выгнать. От двухметрового, но чересчур правильного обычно мужчины эту интонацию слышать несколько непривычно.              – Проблема в том, что иначе отбоя бы тут не было ни у кого, – признаётся он, и его голос снова падает до серьёзности. – В реанимации в тебя влили сколько-то физраствора и обезболивающих, под которыми ты провёл большую часть дня в каком-то полубреду. Что бы там тебе ни виделось, оно явно было далеко от приятного... Ты метался во сне и был не слишком тихим, а у меня получалось кое-как тебя успокаивать. Вечером меня, конечно, попросили на выход, но все твои соседи почти в один голос сказали, что терпеть лишнего мужика в своей палате им нравится куда больше, чем тебя одного. Так что это не моя, а твоя заслуга. И заведующего отделением, которому тоже хотелось ночью поспать.              Спайк рефлекторно опускает взгляд под сомкнутыми веками, запоздало вспоминая о том, почему этого делать не стоило. Обычно его сложно упрекнуть в отсутствии самоконтроля, когда он продолжает драться, невзирая на ножевые и огнестрельные раны, или еле ползает, восстанавливаясь после них, по жилому отсеку "Бибопа". И всё же, какой бы крепкой ни была эта стена, выстроить её удаётся только на фундаменте собственного сознания. Стоит Спайку забыться в кошмаре или бездумном бреду – и что-то в нём ломается, позволяя вывалиться наружу всему тому, что он сам задвигал обычно как можно дальше... почти всему. Он понимает, что глупо винить себя за это. Но чтобы его было слышно даже через коридор?..       Джет ободряюще сжимает его руку. Он знает, насколько это больная тема.              – Только не пытайся теперь отказаться от сна вообще, хорошо? У тебя впереди непростой день.              – Толку-то?.. – пожимает плечами парень. Спать хочется безумно, но кошмар всё равно не придаст сил. Спайк совершенно не хочет падать назад туда. Знает, впрочем, что рано или поздно придётся.              – Толк в том, что так ты хотя бы не отключишься снова, когда на работу придёт офтальмолог. Чем раньше ты начнёшь лечить своё зрение, тем больше шансов, что оно восстановится. Попробуй поспать, Спайк. Пока я ещё здесь.              Парень обречённо выдыхает через какое-то время и отпускает закушенную изнутри щёку.              – Что ты со мной делал, чтобы заткнуть?.. Сможешь продолжить?              Джет отвечает немного не сразу.              – Смогу – это да. Но ты уверен, что действительно хочешь это знать?              – Что, была ещё одна вещь, которая не делает мне чести?              – Нам обоим, если подумать.              – Ну?..              В темноте парень чувствует, как Джет сжимает его ладонь и не то утешительно, не то виновато поглаживает большим пальцем.              – Я держал тебя за руку, Спайк, – говорит напарник совсем тихо. – И гладил по голове.              Спайка заливает холодный страх. На очень краткий миг, но так сильно, что усталось отходит на второй план, а сердце успевает пропустить удар.       Они никогда не афишировали тот факт, что их отношения порой выходят за рамки простого товарищества. Джету в своё время было сложно принять свою страсть к мужчине, и до сих пор он старался поменьше встречаться со Спайком взглядом при посторонних. Спайка это устраивало. Чем меньше людей было в курсе, что напарник ему действительно дорог, тем лучше для Джета, если кто-нибудь из "Красного дракона" всё-таки придёт по Спайкову душу.       И вот теперь...       Спайк выдыхает, подумав о том, что всё на самом деле не так плохо. Это просто голова и рука. И напарник, которому, очевидно, единственному не лень составлять ему компанию: едва ли кто-то ещё попытался и не преуспел. Никто, кроме них, не знает, что когда-то Джет, замученный криками с другого конца жилого отсека, притащил парня спать в свою каюту. Никто не знает, что рядом с этим человеком Спайк чувствует себя настолько в безопасности, что мозг может вырваться, наконец, из бесконечных боёв и пыток во снах, и дело именно в его присутствии.       Впрочем, последнего и Спайк не знает тоже: ни с кем другим он просто не пробовал.       И он совершенно не собирается это проверять.              Спайк слышит вздох Джета, но не может понять, какой: неуверенный или, напротив, решительный. А шёпот напарника звучит твёрдо, когда он вдруг продолжает:              – Вот так...              Спайк выдыхает, когда головы касаются сомкнутые пальцы искусственной руки. Жёсткие, они расходятся в разные стороны, посылая мурашки по коже. Джет собирает пальцы снова и делает так ещё раз, а потом зарывается ими в волосы. Тянет за прядки – и Спайк расслабляется окончательно, прижимается виском к металлической ладони.       Теперь парень убеждается, что кто угодно более-менее близкий мог бы делать так, не выходя за рамки приличий. И ведь никто не знает, что только Джет делает это так ласково. Что только с Джетом, не вполне чувствующим свой протез, это включает элемент внезапности: порой отдельные волоски запутываются вокруг пальцев и рвутся, и боль от этого мимолётная и пустяковая, но способная своей постоянной угрозой обострить чувства – Спайк готов наслаждаться этим вечно.       Только Джет знает, что в ситуации, всё-таки выходящей за рамки приличия, эта ласка нравится Спайку тоже.       И, судя по неловкости в его недавнем шёпоте, Джет об этом помнит.              Спайк удивлён, что напарник вообще стал использовать что-то достаточно личное при других людях, даже если так оно выглядит только для них двоих. Или особенно если?.. Ему интересно, что именно повлияло на его выбор. То, что со стороны это ещё можно было списать на обычную дружескую попытку утешить? То, что Джету самому хотелось именно так? Или, может, чуть более нейтральные меры не действовали уже на Спайка? Что, если и в бессознательном состоянии парню было важно где-то в подкорке чувствовать, что рядом с ним именно человек, которому он доверяет, а не просто хоть кто-то живой?              Спайк проглатывает вертящиеся на языке вопросы вроде "что, прямо при всех?", опасаясь смутить напарника. Парень не уверен, что сейчас в состоянии правильно оценить настроение момента и не сморозить что-нибудь неуместное. Ему совсем не хочется, чтобы Джет решил, что делает что-то не так, и отгородился от него. И в то же время Спайк боится прямо сказать, как важно для него это внимание: а ну как Джету это покажется зашедшим слишком далеко, и он отстранится уже поэтому?       В конце концов, они никогда не говорили о чувствах...       Почти никогда. Но теперь Спайк слишком жалок, чтобы давешнее "Ты нужен мне, Джет" не выглядело – и не было – практически просьбой о милостыне.              – Сколько ещё времени... до десяти?.. – спрашивает парень, просто чтобы развеять ставшую вдруг гнетущей тишину. Получается не слишком связно: язык онемел – видимо, после лекарства – и слушается плохо.              Металлические пальцы исчезают с его головы, и Спайк почти вздрагивает, пытаясь понять, почему. Это ведь был самый обычный вопрос? Что он сделал не так?.. Спайк крепко сжимает руку Джета в своей, чтобы не потерять хотя бы её...              – Без двенадцати пять по местному времени. У тебя ещё есть шансы выспаться. Эй, ты в порядке?              Механическая ладонь снова касается его волос, отводит с влажного почему-то виска прилипшую прядь. Спайк оборачивается, чтобы прижаться к руке Джета щекой. Голова раскалывается от резкого движения, но Спайку всё равно. Прохладный металл пахнет каким-то приторным мылом и немного – машинным маслом.              – Ох, ну что ты... Эй. Всё будет хорошо. Спайк... Ты справишься, – шепчет Джет, поглаживая его большими пальцами: живым – по руке, искусственным – по скуле. И Спайк понимает, что ещё немного – и последние остатки его самообладания испарятся, как вода на раскалённой сковороде. Он отворачивается, резко вдыхая не такой уж и прохладный воздух.       Он не будет плакать.       Он не будет плакать от того, что его жалеют.       И вовсе не потому, что сейчас это действие само по себе может быть чертовски болезненным.              "Надо было спросить, что это за вещество", – приходит вдруг в голову слишком отстранённая мысль, и сразу становится легче.       Спайк вспоминает, что в его случае морфин и кетамин после недавнего травматического шока только усиливают тревожность. Едва ли в марсианской легальной больнице, да ещё при переломе рёбер, его обезболивали морфином, но вот кетамин – очень может быть... Что, если и все недавние видения на грани сна и яви тоже оттуда?..              – Прости, – выдыхает он уже спокойнее. Когда понимаешь, почему тебя кидает из крайности в крайность, немного проще оставаться на плаву. – Возможно, это лекарство... больше не буду.              Спайк чувствует, как металлическая рука догоняет его, гладит костяшками пальцев по щеке, перебирает волосы на затылке. Ласково, участливо, нежно. И Спайк не может выровнять дыхание, рывками хватает ртом воздух. Слёзы спирают в горле.       Спайк понимает, что сейчас сорвётся. Либо утонет в жалости к себе и разревётся в голос, наяву, и задохнётся потом от стыда, весь в слезах и соплях. Либо – опять-таки в голос – наорёт на Джета, чтобы тот прекратил его трогать. На замечательного, верного и доброго Джета, который совершенно этого не заслужил и остаться без которого Спайк боится сейчас чуть ли не больше всего на свете.       Спайк изо всех сил судорожно не то распутывает, не то вырывает своё условно свободное запястье, чтобы перехватить и вторую ладонь напарника: не теряя её, не дать окончательно растопить свою душу в лужицу растёкшегося желе. Спайк отчаянно надеется, что успеет до срыва.              – Тише, тише, тише... – шепчет он, не понимая толком: напарнику или себе. И только когда живая и тёплая ладонь вдруг неведомо как оказывается не в его правой руке, а на саднящем левом запястье, понимает, что говорил с Джетом почти хором.              – Тише, Спайк. Сейчас помогу, тише.              – Не... надо, – успевает выдавить из себя парень, имея в виду ладонь на своей голове, но тут что-то холодное и плоское касается его запястья – и руку больше ничто не удерживает. Спайк пользуется этим сразу, отрывая протез от себя, сжимая со всей силы и переплетаясь с ним пальцами. Запоздало чувствует адскую, всепоглощающую боль в плече и груди и понимает, что перевернулся на больной бок, улёгшись прямо на рану. Спайку всё равно. Он загнанно, но очень поверхностно дышит, свернувшись вокруг привязанного запястья калачиком.       Свободной рукой Джет укрывает парня сбившейся простынью: всего, прямо с головой и зажатой в его кулаке собственной ладонью, только лицо оставляет открытым. Спайк готов плакать уже от того, насколько от этого становится спокойнее.              – Спайк, ты как, со мной? – раздаётся шёпот напарника будто откуда-то издалека, когда нож освобождает и второе его запястье.              – Да... – справляется просипеть парень, обхватывая обеими руками металлическую ладонь. От спазма в горле всё ещё сложно и говорить, и дышать. И трещины в рёбрах не делают лучше. – Прости за... этот цирк.              – Даже не думай. Я знаю, каково тебе сейчас. И я считаю, что ты отлично держишься – может, даже лучше, чем стоило бы... Спайк... Если нужно выплакаться или просто отдышаться, я и слова тебе не скажу. Хочешь – оставлю тебя с самим собой, хочешь – побуду рядом. Так, как тебе будет лучше.              Спайку приходится сделать глубокий вдох через боль, прежде чем он снова в состоянии контролировать голос настолько, чтобы тот не прорвался сквозь шёпот.              – У меня сейчас... только одна... просьба..              – Да?              – Перестань жалеть меня. Я знаю, что... знаю, что это теперь сложно. Но – пожалуйста... – хотя бы не вслух.              Джет вздыхает, накрывая одну из его ладоней своей, – и в этом рукопожатии гораздо больше силы, чем нежности.              – Я не жалею тебя, Спайк. Просто хочу сделать тебе по возможности легче. Я знаю, что ты справишься и сам, но, пожалуйста, помни, что ты не один. Я могу оставить тебя в покое, если ты так захочешь, но знай, что я не брошу тебя наедине со всем этим.              – Почему?.. – сипит Спайк, забыв, что не хотел лезть напарнику в душу. Тревожный страх снова колет в груди. Или, может, это тоже сломанные рёбра?..              – Потому, что ты нужен мне. Эй, ну давай. Выдыхай... Ты справишься, Спайк. А я никуда не уйду.              Спайк тяжело дышит, чувствуя, как в груди колотится сердце. Наверное, стоит попросить Джета кого-нибудь позвать... если это не кетамин, то такие симптомы могут служить первым признаком проблем. Да и даже если кетамин, но ошиблись с дозировками... Может, правда, медицинский наркотик и вовсе ни при чём. Руки Джета: одна – шершавая и тёплая, другая – твёрдая и гладкая – кажутся единственным стабильным элементом его новой реальности, и Спайк боится потеряться в ней окончательно, если на какое-то время отпустит их. Он всеми силами старается выровнять дыхание и пульс самостоятельно, считая секунды, – чтобы напарнику не пришлось снова выходить из комнаты. Он решил, что даст себе на эту попытку пару минут.       На сто девятом счёте паника начинает понемногу стихать.              Джет терпеливо держит его за руки всё это время. Видя, что основной шторм миновал, пытается осторожно развернуть Спайка на спину снова, чтобы тот не тревожил ни плечо, ни рёбра. В конце концов, приняв тот факт, что Спайку принципиально всякий раз скукоживаться обратно, он просто перекатывает его на другой бок, чтобы повреждённая его сторона осталась сверху.       Судя по тому, как неприятно липнет к коже твёрдый раньше бинт, рана на плече закровоточила снова, но это меньшая из Спайковых проблем. Он подползает к краю кровати, надеясь упереться в бедро или колено Джета спиной, если тот сидит к кровати вплотную. Ему не везёт, но теперь он хотя бы достаточно близко, чтобы обхватить живое предплечье Джета обеими руками, сворачиваясь калачиком уже вокруг него.              – Хочешь, обниму? – предлагает напарник вдруг.              – Что, прямо при всех? – всё-таки удивляется Спайк сквозь дымку в голове. По ответному вздоху Джета он понимает, что был прав, не спросив раньше: это всё ещё тяжёлая тема. И тем не менее...              – Все ещё спят... а даже если и нет – мне всё равно, Спайк. Если тебе это нужно.              И это самая трогательная ложь, которую Спайк в последнее время слышал.       Мысль скачет, и парень задумывается о том, что совсем последнее время бежит как-то странно. Но, наверное, уже есть половина шестого... Все скоро проснутся.       Спайк не хочет, чтобы Джету пришлось сражаться из-за него. Опять. На этот раз – с самим собой.              – Не настолько... – говорит он, но решает всё-таки не кривить душой в ответ. – Но я был бы рад упереться в тебя спиной. Как чтобы... не упасть с края. Сядешь ко мне боком?..              Спайк слышит скрип ножек табуретки по полу. Больничная кровать оказывается выше, чем парень думал, и Джету приходится закинуть ногу на ногу. И всё равно Спайк глубоко выдыхает, когда прижимается поясницей к твёрдому колену, а лопатками – к тёплому боку напарника. Немного жаль, что теперь ему приходится обнимать искусственную левую руку вместо правой живой, но Спайк считает, что оно того стоит. По крайней мере, он и сам не переживает о том, как всё это выглядит со стороны. По крайней мере, Джет не мается от неловкости, не-обнимая его вот так.       По крайней мере, ни одна странная галлюцинация не решается беспокоить его, когда ему, наконец, так спокойно.              "Наверное, уже есть полшестого", – мелькает в голове, и Спайк не может понять, думал ли уже эту мысль, или с ним говорит кетамин. А потом в голове появляется что-то определённо новое. И, надо признать, довольно болезненное.       "Скоро рассвет".       Спайк лежит без движения в темноте, которую не развеет ни этот восход, ни следующий. Закончится ли она хоть когда-нибудь?       Джет говорит, что должна. Говорит, что не бросает его поэтому. Джет, который очень хочет, чтобы Спайк не сдался, – всегда такой честный и добрый. Может ли быть, что желание дать напарнику хоть какую-то надежду пересиливает его нелюбовь ко лжи?       Живой глаз под опухшим веком болит нещадно. Слезится, почти не переставая, и отзывается резкой болью от каждого движения под кожей. Попытка открыть глаза кажется и вовсе чистым самоубийством... Под повязкой темно. С обеих сторон. И это – то, что действительно даёт Спайку надежду.       Он как никто другой знает, что глаз, потерянный навсегда, темноты не видит. Она – его самый надёжный пока свидетель, что и живая сетчатка, и оба зрительных нерва ещё в порядке. Что сетчатка электронная ещё как-то фурычит.              Тошнота почти уходит, оставляя во рту неприятную сухость и металлический привкус. Впрочем, последний – тоже, может быть, заслуга кетамина. Очень хочется воды, но Спайку слишком хорошо, чтобы куда-то двигаться. Удивительно, какие слова становятся иногда синонимами для "наименее паршиво"...       Потом. Пить его всё равно ещё бесцеремонно заставят, как только напарник уйдёт. И от этого Спайку только больше хочется сейчас забыть обо всём и просто вслушиваться в их общее дыхание. Просто чувствовать, как напарник бережно прижимает его к себе в этих недообъятьях. Как его живая рука перебирает буйные волосы. Спайк не возражает на этот раз. Он наконец-то чувствует, как расслабляется горло.       Ощущение безопасности притупляет разогнанную обезболивающим тревогу. Несмотря на прижимающую его поперёк груди руку, дышать становится легче. Спайк бездумно перебирает пальцами по металлическим сочленениям, по вечному чёрному браслету на Джетовом запястье. И незаметно для себя забывается в дрёме.       В спокойном, почти безболезненном беспамятстве без снов.