Speak to me

             Спайк не плачет только потому, что смеётся. По крайней мере, хочет так думать: эти два действия не различаются ни по внешним признакам, ни по внутренним ощущениям, когда у вас сломаны рёбра, а из глаз и без того постоянно течёт.       И всё-таки это действительно довольно смешно.              Судя по тревожному постукиванию карандаша спереди, женщина-врач не может точно определить, веселье это или истерика, тоже. Уже немолодым, но бодрым и полным жизни голосом она рассказывает, что можно отложить полноценный осмотр на день или два, что чувствительность глаз при таких травмах – совершенно нормально и что спазм век должен пройти в течение пары суток. Объясняет, что всё равно не сможет поддерживать его всё время полноценного осмотра обезболивающими каплями, чтобы не помешать процессу заживления. Успокаивает, что единственная информация, которой пока не хватает, – это то, видит ли Спайк искусственным глазом настоящий свет или возникшие в отсутствие сигналов от нерва галлюцинации, и сильно мучить себя ради неё не придётся.       Спайк прыскает так, что рёбра простреливают болью, сгибая его почти пополам. Выходит, его мозг, то и дело падающий в кошмарные видения с приходом темноты, ещё щадил его всё это время? Будь он способен каждый раз галлюцинировать до такого уровня боли, Спайк давно бы окончательно помер от недосыпа. За время всего разговора с офтальмологом парень так и не открыл глаз. Только снял повязку с лица, чтобы тут же выяснить: даже сквозь веки низкое солнце режет так, что те рефлекторно зажмуриваются, и боль от этого – адская.       Когда, дождавшись кивка, врач щёлкает чем-то, и мир погружается в блаженную тьму, до Спайка доходит, что никакое это было не солнце. Просто настольная лампа – надо думать, ещё и неяркая. Парень шмыгает носом и медленно вдыхает, чтобы не засмеяться до боли опять. Вспоминает свою палату на восемь человек без единого свободного места и язву-Фэй, которая ждёт его за дверью: чтобы уж совсем весело не было. Вздыхает, поняв, что с этим перестарался.       И в очередной раз стирает с щеки слёзы, когда врач неуверенно соглашается в ответ на вопрос, есть ли у него шанс перетерпеть одну быструю пытку взамен более лёгкой, но долгой.              Спайк не помнит, замечал ли за собой раньше склонность ждать от жизни слишком многого. И всё-таки за следующие полчаса ему не раз приходится признать: поэтически сокрушаясь в ночи о восходе, который не принесёт света, он был тем ещё оптимистом.       ***              Шум улицы обрушивается со всех сторон десятитонной волной. Механическому гулу наземного транспорта вторят катера, пролетающие над головой, гудят кондиционеры на стенах и вентиляторы в окнах. Ветер играет в листве больничного сада за спиной, вторя щебету птиц, упруго гладит открытую кожу, треплет одежду и легко путающиеся опалёнными кончиками волосы. И повсюду вокруг неисчислимы шаги: лёгкие и шаркающие, равномерные и не очень, звонкие и гулкие... Звуки рождаются, отражаются от стен, разбиваются об столбы, гаснут, запутавшись в траве, исчезают и множатся. Спайк был морально готов к тому, что с наглухо замотанными глазами ориентироваться ему будет непросто. Не ожидал только, что теряться он будет не от недостатка информации, а от её избытка. Этой мешанины звуков слишком много, чтобы мозг успевал осознать каждую составляющую, чтобы получалось разобрать, что к чему, чтобы это было хотя бы терпимо... Больше всего сейчас хочется забиться в какой-нибудь угол: может, ограничив поток звуков одной стороной, будет проще не сойти с ума? И тогда осталось бы только одно направление, с которого имеет смысл ждать удара...              – Поднимай шасси. Поребрик.              Узкая ладошка Фэй, беспощадно тянувшая Спайка через наполненный звуками мрак, ощутимо дёргает, останавливая. Даёт время прощупать пространство впереди носком ботинка и решить, куда там поставить ногу. А вот тон голоса просто сочится ядом. Роль поводыря надоела Фэй ещё неровности на двадцатой. После сорок седьмой Спайк сбился со счёта.       Парень изображает спокойствие, сполна пользуясь "любезно" предоставленным временем. Это было идеей Фэй – не пытаться прицепить один одноместный катер к другому, чтобы добраться до "Бибопа" воздухом, а тащиться до их обычного места в порту пешком. Судя по скучающему голосу и пальцам, брезгливо сжимающим Спайкову руку, напарница успела раз сто пожалеть об этом решении. И злость её становится тем больше, чем чаще она вспоминает, что парень изначально предсказывал такой исход.       Спайк почти слышит, как раздражение напарницы искрит в воздухе – и, увы, не может не отметить, что потихоньку закипает тоже. Обычно он сбросил бы напряжение, уронив что-нибудь вроде скучающего "а я ведь говорил" и наблюдая за бурной реакцией. А сейчас – не может себе такого позволить. Как бы сильно парню ни хотелось огрызнуться на грубость в ответ или хотя бы отойти от Фэй подальше, ему всё ещё нужна её рука и её помощь. И это... отвратительно.              Впрочем, всегда может быть хуже. Для Спайка оно наступает, когда после очередной ямы под шорохом листьев Фэй с недовольным рычанием отталкивает его к какой-то стене – от резкого движения в груди колет, а голова кружится – и первая отдёргивает руку.              – Ой, да к чёрту этот детский сад! Стой здесь, понятно?              Её весьма поспешный перестук каблуков – ударами крови в ушах. Спайк не успевает хоть что-нибудь ответить: бросается следом. Запинается и не падает только каким-то чудом, рефлекторно ухватившись всё за ту же стену. Резанувшая всю правую половину тела боль почти перекрывает недовольное: "Не убейся раньше времени, балбес!" – и голос этот уже так далеко... Спайк облокачивает свой вес на каменную кладку, оказавшуюся облицовкой срезанного перед тротуаром холма – пальцы путаются в траве поверху, – и пытается отдышаться.              Он узнаёт это место теперь: одна из сторон немаленького по марсианским меркам и относительно дикого парка. Гордость города, источник кислорода и пространство для отдыха, всё такое прочее... Спайк тихонько стонет. Он помнит дорогу дальше, но легче от этого не становится. Когда каких-то три километра по извилистым улочкам припортового квартала, не видавшим полицейских с момента постройки, в последний раз вызывали в нём такой ужас?       Совсем рядом люди проходят мимо, выдавая себя движением ветра, шорохом одежды и глухим шарканьем обуви. Спайк вжимается в стену покрепче. Хотя Фэй толкнула его туда, где он бы не стал особо мешать движению, парень чертовски ясно осознаёт: стоит кому-нибудь случайно ли, или забавы ради выставить вбок руку, локоть, толкнуть плечом – и он согнётся от боли в три погибели. И тогда уже не только уличной шпане – любому едва стоящему наркоману станет ясно, насколько же лёгкая он мишень. Бумажник после аптеки потерять не жалко, а вот коробочка уже готовых шприцов с рецептурным кетамином ощутимо тянет карман.              Блеск.              Спайк продвигается вперёд по стеночке, пока ладонь не проваливается в пустоту, и аккуратно опускается на ступеньку каменной лестницы. Он роняет лицо в ладони, чтобы закрыть повязку на нём. Грустно вздыхает: любое движение корпуса и глаз отдаёт острой болью само по себе, а натяжение ткани не делает легче. А только это помогает хоть как-то спрятать нынешнюю уязвимость. Как там это было?.. "Если ты силён, кажись слабым, а если слаб – сильным"? Спайк тихо усмехается. Ему иногда случалось вот так же сидеть на земле и притворяться подвыпившим гулякой. По работе: чтобы на него, охотника за головами, до поры до времени не обратили внимания. И вот теперь он делает всё то же самое, но есть нюанс.       Да, парень, как низко ты пал!..              И ведь надо же было так встрять...       Куда эту безумную девушку вдруг понесло? Вернётся ли она вообще? Зная Фэй, Спайк не удивился бы, брось она его тут насовсем. Чёрт, а он ведь держался, как мог!..              Сухой треск среди шума листвы раздаётся практически над головой – настолько резкий, что Спайк вздрагивает и охает от прострелившей в груди боли. Пальцами зарывается в волосы у лба, тянет изо всех сил. Закусывает губу, пытаясь не дать панике сбить дыхание в бешеный ритм.       Если любая сломанная ветка может застать его врасплох и даже убить, попади она в голову, то как он собирается разбираться с противниками-людьми, если придётся?.. С такими травмами сила его удара позабавит даже ребёнка – не говоря уже о том, что грудную клетку Спайку сейчас слишком легко доломать. И ведь даже заметить угрозу заранее и дать дёру по подворотням, не рискуя свернуть себе шею, он теперь совершенно не в состоянии!              Пальцы почти неосознанно тянутся к коммуникатору в кармане брюк, кружат по гладкому экрану. Спайк уверен, что с какой-то попытки смог бы ткнуть в такую последовательность областей на нём, чтобы чёрная коробочка вызвала Джета. Вопрос только: не нажмёт ли он перед этим на что-то не то, удаляя номер напарника ко всем марсианским чертям? Другой вариант – подойти с этой проблемой к какому-нибудь прохожему. И понадеяться, что он и правда поможет, а не ударит под дых и не сбежит с его коммом... И потом, даже если всё и получится, – какова вероятность, что Джет, ушедший отсыпаться после бессонных суток не больше пяти часов назад, вообще услышит входящий вызов?              Медленные шаги за спиной отдаются холодком по спине. А голос – чувством облегчения и злого раздражения одновременно. Занятная смесь.              – Ну, жив ещё, герой?              – Угум. На одном своём героизме. Или это был героин?..              Девчонка фыркает. Судя по тону, ей сильно полегчало. Интересно, с чего бы – не от мрачной ведь Спайковой шутки?       Цепкие пальцы находят его локоть и резко тянут, заставляя встать.              – На! Сам теперь следи за своими поребриками!              Голос напарницы звучит... почти довольно. В руку тычется что-то жёсткое. Спайк смыкает пальцы, машинально отмечая, как удобно шершавый предмет ложится в ладонь. По распределению веса понятно, что держит он самый конец, а другой упирается в землю – и, кажется, с той стороны он не один. Со своего торца парень нащупывает бахрому слегка влажных волокнистых полосок.       Осознание, что Спайк держит в руке, разливается в голове мятной прохладой восторга и благоговейного ужаса.              – Погоди... Так это была ты? Ты отломала ветку?!              – Ну да! А что, что-то не так? Она была почти сухая...              Спайк прислушивается и различает вдалеке – кажется, ещё на обратной стороне холма – начинающуюся возню. Он хватает Фэй за то, что первым попадётся, искренне надеясь, что не получит за это по лицу.              – Расскажу по дороге. До ближайшего угла! Живо, но не привлекая внимание.              Бодро перепрыгивая через люки и огибая мусорные баки, они широким шагом летят узкими переулками. Родом с богатой лесами Земли прошлого, Фэй сперва не поверила, какое количество нулей будет в штрафе за "умышленную порчу зелёных насаждений", если их сейчас поймает парковый патруль. А поверив – рванула в те самые лабиринты тёмных припортовых улиц, и Спайк легко позволил утащить себя следом. Вещественное доказательство в его ладони сильно упрощало жизнь, подсказывая дорогу аж на три шага вперёд. И – приветом из прошлого тепло отзывалось в груди, знакомо пружиня в руке... Ребёнок Марса, Спайк рос в твёрдой уверенности: хорошую палку нелегко раздобыть. У них вот в детстве была такая. Одна на восьмерых, и всё-таки – была!..              Спайк не жалеет больше о том, что Фэй было слишком лениво возиться с катером. И на её недавнее раздражение не обижается тоже. Надо признать, у идеи вместе пройтись пешком оказались и свои плюсы.              ***              Звук шагов отражается от пустых стен коридора между камбузом и каютами, как только герметичная створка жилого отсека захлопывается за спиной парня.              – Фэй, это ты так рано? Как там Спа... Твою мать, какого дьявола ты здесь делаешь?!              Спайк поднимает свою палку, пожимая плечами.              – Осваиваю лозоходство?.. – предполагает он и принимается осторожно спускаться по лестнице. В теории, это не так-то сложно: в конце концов, Спайк не раз ходил здесь, ленясь включать свет, и помнит по ощущениям ширину ступеней. Проблема только в том, что за время их поспешного отступления ему значимо поплохело, и, чтобы не шататься, приходится практически виснуть на перилах.              Судя по тому, что он слышит дыхание Джета даже оттуда, это не остаётся незамеченным.              – И как успе... Погоди, это что, свежая ветка? Сколько людей тебя с этой твоей "лозой" видели?              – Не знаю. Сейчас это несколько односторонний процесс.              Похоже, его ответ прозвучал достаточно безумно, чтобы Джет решил переключить весь спектр эмоций на кого-то, кто был бы, по его мнению, в состоянии их воспринять.              – Фэй, ну какого чёрта?! Я же специально просил тебя за ним присмотреть!              – А что я сделаю? Наш балбес подписал отказ от госпитализации. Я, слава всем высшим силам, не его ближняя родственница, а в отсутствие таковых ему, даже обколотому фиг знает чем, никто был не в состоянии запретить принять это решение.              – И, конечно, помешать ему, раненому, разорять городской парк ты тоже была не в состоянии? Ты, которая буквально вчера двум здоровенным мужикам надрала задницы?!              Девушка запинается на полуслове.       Спайк вздыхает, крепче опираясь на свой импровизированный посох. Пожалуй, самое время отдать за него Фэй должок... Напарница тормозит достаточно долго, чтобы парень успел придумать, как не разубедить Джета в том, кто из них на этот раз сеет разрушения, но в глазах Фэй формально не взять вину на себя.              – Ладно тебе, Джет, это же наша старушка с Земли. В её времена городские парки ещё не были почти что священными рощами. С чего бы Фэй, если что, стала мне мешать?              – А ты вообще помолчал бы, катастрофа ходячая! Нахрена ты это сделал, а главное – зачем?!              – Ничего я не делал. Подозреваю, что дерево – технически – сломала гравитация. Если я и был причиной этого, то только косвенной. А потом просто жалко стало бросать...              – Да не это, Спайк!.. Не только! Чёрт... – Джет тяжело выдыхает, и парень слышит скрипение кресла: вероятно, напарник устало опёрся о спинку. – Спайк... Я вчера упустил цель, позволил тебе измарать в крови весь мой катер и сидел с тобой всю ночь не для того, чтобы утром ты отказался от лечения и тут же свалил искать себе приключений на пятую точку. Посмотри мне в глаза и скажи: ты действительно хочешь, чтобы тебя от этого оборота всю оставшуюся жизнь вот так же, как сейчас, передёргивало?              Парень по привычке отворачивается, хотя с Джетом, как тот только что заметил, и без того не смог бы пересечься взглядом. Спайк знает, что на самом деле не сделал ничего предосудительного, но слышать такое всё равно достаточно больно. Голос как-то сам становится совсем тихим.              – Мне разрешили уйти.              Топот босых ног, сопровождаемый неизменным цокотом когтей по металлическому полу, на фоне этого признания ощущается почти громом.              – Человек-Спайк уже здесь! Спайк-Спайк, ура-ура-а!              Скорость источника звука и его очевидный энтузиазм явно свидетельствуют о том, что сейчас на Спайка будут прыгать. Парень поспешно хватается за отпущенные было перила, готовясь к неизбежному. От ожидания боли в рёбрах мутит уже заранее, но так у него хоть будут шансы не упасть, а просто аккуратненько сползти на пол...              – Тише, Эд! Если не хочешь, чтобы человек-Спайк окочурился прямо здесь, то висеть на нём пока нельзя. Спайк, повтори: что ты хотел сказать?              Судя по тому, что топот прекращается совсем, а не продолжает свой путь или не выходит на рваную эллиптическую орбиту, Джет перехватил их маленького хакера на себя. Цокот останавливается самостоятельно: Эйн всегда был собакой достаточно вежливой, чтобы не кидаться на людей. По крайней мере, если не за компанию.       Парень рад, что казнь через затискивание до смерти отменяется – или хотя бы откладывается, – но для того, чтобы хоть что-нибудь теперь ответить, ему всё равно нужно сперва отдышаться.              – Спайк говорит, что домой его отпустили, – приходит на выручку Фэй. – Офтальмолог, травматолог и ещё какой-то врач – знаешь, такой, который нервами занимается.              – Погоди, так его выписали? Вот такого?..              – Не знаю... наверное?              – Нет, меня перевели в амбулаторный режим, – всё-таки выдавливает Спайк из себя, продвигаясь по стеночке. И наконец-то делает то, о чём мечтал с самого утра: мешком оседает на привычный жёлтый диван. – Я спросил, и мне ответили: в том, где именно я буду пережидать этот гадский период моей жизни, разницы особой не будет. Роговица повреждена, но не пробита, прямо сейчас операция ей не нужна. Электрический глаз и правда пережал мне нервы: глаз вправили ещё вчера, нервы, если повезёт, через пару недель восстановятся сами, активно помочь им в этом сейчас не получится. Сотрясение за прошедшие сутки не вылилось ни в отёк мозга, ни в большую гематому. В дырявое плечо засунули дренаж, сказали не вытаскивать и просто ждать. Так что я взял всю ту кучу рецептов, которую мне понавыписали, пообещал вернуться через пару дней, когда спадёт спазм века, и мы пошли домой.              Вздох Джета – усталый и сердитый, но уже не яростно-злой. Скорее, просто грустный.              – Спайк, вот скажи: как тебя могли отпустить, если совсем недавно тебя, ещё бессознательного, втроём держали, чтобы просто гель в глаза закапать?.. Тебе роговицу-то еле-еле проверили – сказали, для нормального осмотра надо ждать ту самую пару дней, когда ты хоть в темноте глаза открывать сможешь. Ты подумал, что будет, если всё-таки пропустили чего – и это вылезет сейчас, когда ни врача, ни оборудования больше нет рядом?              – Да, байку про троих санитаров мне уже рассказали... Не волнуйся ты так, меня не выпустили, не осмотрев "нормально". Всё, что было нужно, проверили.              – Как, Спайк?.. Вчера тебе даже обезболивающих закапали столько, что больше было бы уже нельзя.              – Сегодня я был в сознании. Пришлось дать на себя посмотреть так, как было можно.              В тёмном мире вокруг парня ненадолго повисает тишина.              – Хочешь сказать, ты открыл глаза?..              Парень молча пожимает здоровым плечом.              – Это же дико больно? – не укрепляется в вере Джет.              Спайк выбрал бы для описания другое слово, но не считает нужным материться при Эд. Которая – судя по звуку шагов – выбралась из Джетовой хватки и теперь любопытно курсирует рядом.       Зато вместо Спайка реагирует Фэй.              – Даже не вскрикнул, представляешь? Пока я его в коридоре ждала, ни разу не было слышно.              Парень тяжело вздыхает. Ему безумно хочется свернуть, наконец, эту тему.              – Не драматизируй. Я всё ещё был под общим обезболивающим. Которое, кстати, понемногу отпускает. Не поможешь вколоть кетаминчику?..              – Не-а. Тебе ещё минут сорок до положенной по расписанию дозы. Крепись, казак, атаманом будешь.              Невинная фраза запускает в голове каскад воспоминаний о временах, когда похожий жизненный путь ещё был Спайку интересен. Парень внутренне чертыхается. Усмехается – вслух.              – Взбираться по карьерной лестнице? Обычно я из тех, кто роняет стремянки себе на голову.              Фэй уже набирает воздух, чтобы продолжить чем-нибудь ядовитым, но Джет, увы, не даёт их пустому обмену колкостями сбить себя с мысли.              – Спайк, к чёрту, зачем эти подвиги? Почему ты просто не подождал с полным осмотром те пару дней, которые предложил тебе врач?..              Парень ненадолго зависает с ответом. Не признаваться же, право, в том, что ему до чёртиков неуютно было обретаться без надежды и дела в комнате с семью незнакомыми людьми, куда на раскладушке то и дело порывались пристроить восьмого?.. В том, что даже путешествие до сортира по незнакомой, чужой территории превращалось в то ещё приключение, чреватое постоянным риском всё-таки куда-нибудь втемяшиться? В том, какими словами и куда именно так хотелось отправить сердобольную медсестру, каждый раз предлагающую ему в этом приключении помочь?       Удивительно, как Джет, который и сам норовит свинтить с недолеченными ранами из больниц как можно скорее, напрочь забывает об этом, лишь только речь заходит о здоровье напарника.       Спайк фыркает, откровенно веселясь. В последнее время приходится пользоваться любым для этого поводом.              – Потому что больничный повар готовит ещё хуже, чем ты, Джет, – улыбается парень, даже не пытаясь скривить губы в гримасе притворного недовольства. – Дашь чего пожевать?..