Папенька

Кацуки Бакуго был статным мужчиной в расцвете лет. Его подтянутая фигура, привлекательная внешность и финансовое благополучие делали его завидным холостяком — несмотря на возраст, ему вряд ли дали бы больше тридцати. Казалось бы, женщины должны были толпами виться вокруг него, но Т/и никогда не видела отца в компании представительниц прекрасного пола. То ли у него действительно никого не было, то ли он тщательно скрывал свою личную жизнь от дочери. Утро наступило неожиданно. Т/и проснулась от духоты — крепкие объятия Бакуго по-прежнему сковывали её движения. Осторожно высвободившись, она тихо улизнула в свою комнату. Освежившись под тёплыми струями душа, Т/и отправилась на кухню готовить завтрак. Через полчаса на столе уже дымился свежесваренный кофе и золотились подрумяненные тосты. Как по расписанию, на кухне появился Кацуки Бакуго. — Доброе утро. Как спалось? - Кацуки сел за стол, наливая себе кофе. — На удивление... крепко, - ответила я, избегая прямого взгляда. Отец поднял бровь: — И часто с тобой такое? — Да. Каждую ночь. - Мои пальцы сжали край стола. - Я не могу спать в тишине. А ты забрал телефон... Я привыкла засыпать под музыку. Между нами повисла пауза. Кацуки отпил кофе, затем сухо бросил: — Понял. На ночь верну его. Моё сердце сжалось. Я никак не могла разгадать отца — то ли в его поступках была забота, то ли равнодушие. Вчера он буквально трясся от ярости, а ночью... неожиданно обнял, когда мне было страшно. Теперь же снова эта ледяная отстранённость. Может, он всё ещё злится? Или просто не знает, как выразить то, что чувствует? Я украдкой наблюдала, как он наливает кофе — пальцы уверенно обхватывают чашку, взгляд сосредоточен. Таким я его редко видела: без привычной агрессии, просто уставший мужчина перед работой. — Ты сегодня на работу? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он лишь кивнул, не отрываясь от газеты. — А чем мне заниматься? — продолжила я, чувствуя, как в горле комок. — Телефон ты забрал, из дома выходить нельзя... Отец наконец поднял на меня взгляд: — Дам книгу. Вечером обсудим. Его тон не оставлял места для споров. Я покорно кивнула, глядя, как он надевает пиджак. Дверь захлопнулась, и в доме воцарилась тишина. Казалось бы — наказание. Толстый том с золотым тиснением лежал на столе, будто насмехаясь. «Чем вообще может увлечь какая-то книга?» — думала я, открывая первую страницу. Но уже через час я забыла о времени. Персонажи оживали перед глазами, их диалоги звучали в голове, а повороты сюжета заставляли сердце биться чаще. Я даже не заметила, как солнце сменилось сумерками, а желудок напомнил о себе урчанием. Отец вернулся поздно. Я услышала, как он ходит по кухне, греет ужин. Через полчаса в дверь постучали: — Ну что, готова обсуждать? — Он стоял на пороге, в руках — две чашки чая. — Чёрт возьми, это было... неожиданно круто! — вырвалось у меня. В уголке его губ дрогнуло подобие улыбки: — Неужели моя бунтарка способна на такое? — Он присел на край кровати, протягивая мне чашку. Мы говорили до полуночи. Он оживился, цитировал любимые моменты, спорил о моих трактовках. В эти минуты он был другим — увлечённым, почти... счастливым. И тогда меня осенило. Всё это время я так отчаянно добивалась его внимания — через дерзость, через скандалы. А оно было здесь: в этих редких моментах, когда его глаза загорались интересом, в тихих вечерах за книгами, в чашке чая, принесённой без слов. Я смотрела на его профиль в свете настольной лампы — морщинки у глаз, след усталости на лбу. Вдруг стало больно от мысли, сколько времени мы потеряли из-за моей глупости. — Пап... — я невольно потянулась к нему, но застыла в нерешительности. Отец повернулся, и в его взгляде я прочитала то, что он никогда не говорил вслух: «Я тоже не знаю, как это делать. Но я пытаюсь.» Он обнял меня и поцеловал в лоб: — Ложись спать, уже поздно. Сейчас верну телефон. Я схватила его за рукав: — Прошу... поспи сегодня со мной. Бакуго замер, его брови сдвинулись: — Послушай, я понимаю, тебе тяжело. Но отцу негоже спать с взрослой дочерью. Я не отводила жалобного взгляда, пальцы впились в его пиджак. Он тяжело вздохнул: — Чёрт... Сейчас вернусь. Через пять минут он вошёл в пижаме, недовольно бормоча: — Видимо, я слаб к твоим щенячьим глазам... Когда он лёг на край кровати, сердце забилось так, будто хотело вырваться. Я не сдержалась — прижалась к его плечу и импульсивно поцеловала в губы. Он застыл. Я отпрянула, боясь увидеть гнев. Но его расширенные глаза сменились тёплым блеском. Медленно, будто проверяя границы, он провёл ладонью по моим волосам: — Спи. И в тот момент, когда его пальцы коснулись виска, а губы дрогнули в редкой улыбке — я поняла: где-то под броней раздражения всё ещё живёт тот человек, что ночью обнял меня, когда было страшно. Мы легли в темноте спиной к спине, но расстояние между нами впервые за годы измерялось не сантиметрами, а доверием.