Папенька

Я лежала, уставившись в потолок, пока первые лучи рассвета не начали пробиваться сквозь шторы. В голове пульсировало — не только от вина, но и от навязчивых мыслей, которые крутились, как заезженная пластинка. Его руки на моей талии. Его дыхание на моей коже. Этот взгляд... Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. — Т/и, ты проснулась? — голос отца звучал неестественно ровно, будто он тщательно контролировал каждую ноту. Я быстро села, поправляя растрепанные волосы. — Да, вх-ходи. Дверь открылась, и он замер на пороге. Бакуго выглядел... иным. Темные круги под глазами выдавали бессонную ночь. Его обычно безупречно уложенные волосы были растрепаны, как будто он всю ночь проводил по ним руками. — Я... завтракаю. Приготовил для тебя тоже. — Он избегал моего взгляда, его пальцы нервно барабанили по дверному косяку. Я кивнула, чувствуя, как между нами повисло тяжелое молчание. Все невысказанное витало в воздухе, давящее и неудобное. — Я... я сейчас спущусь, — прошептала я. Он кивнул и резко развернулся, будто не мог больше выносить этот напряженный момент. Когда я спустилась на кухню, там уже стоял завтрак — идеально приготовленные тосты, яичница-глазунья, свежевыжатый сок. Все мои любимые блюда. Он сидел за столом, уставившись в свою чашку кофе, пальцы плотно сжаты вокруг нее. — Спасибо, — тихо сказала я, садясь напротив. Он лишь кивнул, его челюсть напряглась. Мы ели в тишине, только звон столовых приборов нарушал тягостное молчание. — Т/и... — он вдруг заговорил, все еще глядя в свою тарелку. — Насчет вчерашнего... Мое сердце замерло. — Я... — он сжал кулаки. — Я не должен был... Я быстро встала, не в силах больше это выносить. — Все в порядке, — сказала я, слишком бодро, собирая свою тарелку. — Это просто... вино. Забудем. Когда я повернулась к раковине, я почувствовала, как он встал за моей спиной. Его дыхание обожгло мою шею. — Да, — прошептал он. — Вино. Но в его голосе не было убежденности. И когда его рука на мгновение коснулась моей талии, прежде чем он резко отошел, я поняла — мы оба лжем. И самое страшное было в том, что ни один из нас не хотел остановиться. Я застыла у раковины, чувствуя, как его тепло еще витает в воздухе вокруг меня. Мои пальцы вцепились в край столешницы, пока я слушала его удаляющиеся шаги. «Вино» — такой простой, такой удобный предлог. Мы могли бы спрятаться за ним, сделать вид, что ничего не произошло. Но когда я обернулась и увидела, как он стоит у окна, его мощная спина напряжена, а пальцы сжимают подоконник до побеления костяшек, я поняла - мы переступили какую-то черту, за которой нет возврата. Он повернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах бушевала буря - вины, желания, страха. — Я должен уехать, — его голос звучал хрипло. — Командировка. На неделю. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Это было бегство, и мы оба это знали. — Хорошо, — прошептала я, глядя на свои дрожащие руки. Он резко подошел, его лицо было искажено внутренней борьбой. — Это... это правильно, — он говорил скорее себе, чем мне. — Нам нужно... расстояние. Когда его рука поднялась, чтобы коснуться моего лица, я невольно потянулась навстречу. Но в последний момент он сжал кулак и опустил руку. — Прибери на кухне, — резко сказал он, надевая маску строгого отца. — И... подумай о том, что между нами возможно, а что — нет. С этими словами он вышел, оставив меня одну с разбитым сердцем и миллионом противоречивых чувств. День первый. Я проснулась от звука захлопнувшейся входной двери. Его шаги затихли во дворе, затем раздался рёв двигателя. Подбежав к окну, я успела увидеть, как его машина исчезает за поворотом. В доме воцарилась гробовая тишина — даже часы в гостиной казалось остановились. На кухне обнаружила записку, приколотую магнитом к холодильнику: «Не забывай завтракать. В морозилке готовые обеды. Не смей пропускать уроки». Последняя фраза была подчёркнута дважды — типичный Бакуго, даже убегая, пытался контролировать. Мой телефон взорвался сообщениями: 21:03: «Ты поела?» 21:05: «???» 21:07: «Чёрт, Т/и, ответь!» Я намеренно ждала сорок минут, прежде чем написать: «Спала. Всё нормально». Его «Ты уверена?» пришло мгновенно. Я представила, как он там, в номере отеля, сжимает телефон и курит у окна — привычка, которую так и не бросил, несмотря на моё курение в школе. День пятый. Сработала сигнализация. Когда полиция уехала (ложный вызов), я дрожащими руками набрала его номер. Он ответил на первом гудке. — Живая? — его голос был хриплым, будто он только что проснулся. — Да... Просто испугалась. Тишина. Затем тяжёлый вздох: — Чёрт. Я вылетаю завтра утром. — Но ты же должен был... — Заткнись и иди спать. День седьмой. Я услышала скрип калитки в три ночи. Шаги на крыльце, затем — ключ в замке. Сердце заколотилось так, что стало больно. Он вошёл, пахнущий дорогим парфюмом и авиационным бензином. В темноте кухни его силуэт казался больше, опаснее. — Почему не спишь? — прошипел он, заметив меня на лестнице. Я не ответила. Не могла. Когда он снял пальто, я увидела — его чемодан остался у двери. Как будто он не планировал задерживаться. Как будто... приехал только проверить меня. — Ты... — мой голос сорвался, когда он прошёл мимо, намеренно не касаясь меня. — Ты вернулся раньше. Всё в нём кричало о внутренней борьбе — напряжённые плечи, резкие движения, взгляд, который то накрывал меня целиком, то резко отводился в сторону. — Ты... — голос его сорвался, и он стиснул зубы, будто злясь на собственную слабость. — Ты должна понять. Так нельзя. Я знала, что он прав. Но когда он так смотрел на меня — с этой смесью желания и ужаса, — все разумные доводы рассыпались в прах. — Я не просила тебя останавливаться, — прошептала я. Его дыхание резко оборвалось. На мгновение в воздухе повисло что-то опасное, почти осязаемое. — Ты не понимаешь, что говоришь, — он прорычал, внезапно сократив расстояние между нами. Его рука поднялась, как будто он хотел схватить меня за плечи, встряхнуть, заставить одуматься. Но в последний момент он резко развернулся и ударил кулаком по стене. Глухой удар. Треск гипсокартона. Я вздрогнула, но не отпрянула. — Почему ты так себя мучаешь? — спросила я, глядя, как его спина напрягается под тонкой тканью рубашки. Он резко обернулся, глаза пылали. — Потому что я должен! Потому что если я хоть раз сдамся... — он резко оборвал себя, сжав кулаки. Тишина. Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Он не отступал, но и не приближался, будто заворожённый. — А если... я хочу, чтобы ты сдался? — мои пальцы дрожали, когда я осторожно коснулась его руки. Он вздрогнул, будто от ожога. — Прекрати. Но это не было приказом. Это была мольба. Я почувствовала, как его рука дрожит под моими пальцами. Как его дыхание сбивается. И в этот момент он... сломался. Его руки схватили мои запястья, прижали к стене за спиной. Его тело вплотную прижалось ко мне, лишая пространства для манёвра. — Ты играешь с огнём, — его голос был низким, хриплым, почти животным. — И я не смогу остановиться, если ты продолжишь. Я не ответила. Просто подняла на него глаза. И этого оказалось достаточно. Его губы обрушились на мои с такой яростью, что у меня перехватило дыхание. Это не был нежный поцелуй — это было заявление, захват, помечание территории. Когда мы наконец разорвались, он тяжело дышал, его глаза были темнее, чем когда-либо. — Вот видишь, — прошептал он. — Я предупреждал. И прежде чем я успела что-то сказать, он резко развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стены. На следующий день Он избегал меня. Не выходил из своего кабинета, не появлялся на кухне, не отвечал на сообщения. Но когда я прошла мимо его комнаты поздно ночью, я услышала — приглушённые стоны, скрип кровати, его хриплый шёпот... Моё имя. Я замерла у двери, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Он знал, что я там. И всё равно продолжил.