Папа сказал переживу

Блондин шёл по краю деревни, что выгорела насквозь. Дома без крыш. Дым не шёл — всё давно остыло. На стенах отпечатки ладоней, сажа и следы пуль. Собаки не лаяли. Сначала он услышал смех. Детский. Высокий, срывающийся в визг. Потом свист. Юноша пригнулся, винтовка в руках. Прокрался к заваленному сараю, прижался к бревну. Осторожно выглянул. Там было шестеро. Самый старший — лет пятнадцати, рыжий, в чужой военной куртке до колен. Остальные — моложе. У одного перевязана голова, у другого винтовка волочится по земле. Все в грязи. Все — живые. Но в глазах не было света. Только звериная сосредоточенность. На земле лежал мужчина в форме. Пленный. Возможно, солдат, возможно — дезертир. Его руки были связаны, рот заткнут кляпом. Он дёргался, пытался уползти, но дети загоняли его обратно, как охотники загоняют оленя. — Бах! — крикнул один и ударил по ноге. — Неправильно, — сказал рыжий. — Не бойся — мы всё равно убьём. Подросток наблюдал, не двигаясь. Он мог бы уйти. Мог бы выстрелить. Но не сделал ни того, ни другого. Смотрел, как ребёнок лет десяти поднимает винтовку и стреляет в живот. Пленный затих. И вдруг рыжий обернулся, прямо в сторону подростка. Несколько секунд они смотрели друг на друга через развалины. Рыжий ничего не сказал. Только улыбнулся — слишком широко, неестественно, как волк. Потом отвернулся и продолжил "игру". Подросток отступил. Тихо. Почти не дыша. Он не был лучше их. Просто — был один. Они были стаей. Ему страшно, он может и хуже. Ему следовало завершить страдания того верно? Не этому его учил отец.