Папа сказал переживу

Снег лёг поверх мерзлой, чёрной земли — как мёртвая ткань на теле, из которого давно ушла жизнь. Он не очищал, не скрывал, только делал всё ещё безмолвнее. Как будто само небо хотело, чтобы никто больше не помнил. Он услышал шорох. Не громкий, почти неуловимый, как движение крысы в костях дома. Один из обугленных скелетов строений — с развороченной крышей и пустыми проёмами окон, которые смотрели в мир, как выбитые глазницы или действительно на него смотрели эти глаза, раз, два, моргнули. По телу юноши пробежали мурашки. Показалось Она сидела в углу, в тени, где даже свет не решался задерживаться. Сгорбленная, маленькая — лет семь, не больше. Волосы слиплись, чёрные от копоти, как обугленные корни. Платье — неразличимого цвета, изодранное, пропитанное гарью. В руках — кукла: грубая, тряпичная, глаза выколоты чем-то острым, нитки висели, как кишки. Она посмотрела прямо на него. Не мигая. Не дрожа. Не плача. Слишком спокойно, как будто страх давно выжжен изнутри. Он шагнул ближе, осторожно, будто боялся спугнуть не ребёнка — призрак. Опустился на колено, не зная, зачем. — Ты одна? Она кивнула. — Где твои?.. — Ушли. Без меня. Голос как шорох пепла. Ни жалобы. Ни гнева. Он порылся в карманах — ничего. Ни крошки хлеба, ни воды, ни тепла. Хотел сказать, что всё будет хорошо. Но в этом месте даже ложь звучала бы жестоко. — Иди к реке, — прошептал он. — Держись воды. Может быть… будет кто-то живой. Кто не тронет тебя. Не иди по дорогам. Она не моргнула. Только чуть наклонила голову. — У тебя кровь. — У всех, — сказал он. И ушёл. Оставил её там, среди развалин и холода. Потому что не мог взять её с собой. Потому что знал, что не сможет защитить. Потому что не хотел быть тем, кто держит руку мёртвого ребёнка, когда она остынет. А может — просто не хотел брать лишний вес на совесть. Через два дня он нашёл её. Она лежала в снегу — лицом вниз, руки вытянуты вперёд, как будто ползла. Платье было задрано, нижнего белья не было. Кукла — рядом, голова оторвана, в тряпках запеклась кровь. Следов не было. Ни на снегу, ни в земле. Как будто само время отвернулось. Он не закричал. Не заплакал. Только стоял и смотрел, пока пальцы не начали синеть от холода. А потом вырыл руками яму в снегу. Глубже, чем нужно было. Долго, молча. Похоронил её сам. Без креста, без слов. Только закопал, как закапывают вину. Не для неё. Для себя. Что бы хоть немного приглушить то, что гнило внутри.