Феденька, сын боярский

Когда во дворе наконец стихли всхлипы и крики, Варя вместе с матерью Анной Степановной поднялись в одну из светёлок, отведённых гостям. Едва за Варей захлопнулась дверь, мать повернулась к ней с выражением, в котором не было ни понимания, ни сочувствия — только холодная решимость. — Ты думаешь, я не видела? — начала она сразу, голос её был тих, но резкий, как удар. — Думаешь, ты веселилась там внизу, а я, старая дура, глаз не имею? С окна я всё видела. Он на тебя посмотрел! Восторгов ждал, а ты губы поджала, дрянь, да как идиотка с этим Ваней перешептывалась! Такой шанс! Дура!  Варя молчала. Лицо её оставалось спокойным, но губы побледнели. — Маменька… — начала Варя, но мать не слушала. — Помолчи. Тут тебе не церковь, чтоб жаловаться. Мы с тобой, Варвара, кто в этом тереме? Приживалки. Хлеб чужой жуем, сидим на подаянии у Захариных. Думаешь, просто так пустили нас сюда, на двор со слюдяными окнами, с гуслями в трапезной, с коврами персидскими? Только потому, что с Настасьей Михайловной мы дружбу по юности водили. Пустили, да то — и не на долго. Ты — неумная девка, если не понимаешь, в каком ты доме. В этом тереме тебе ничего не принадлежит. Даже твой голос. Ты должна была смеяться с ним, льстить, глядеть ему в рот, кивать, когда он топает ногами. А уж если взглянул! — мать ударила кулаком по столу, устланному вышитой скатертью, — подбежать должна была, да нахваливать, балбеска, как он прыгнул, как другие прочие, кто поумнее, делали! И что, что его холопы под пузо да под зад держали! То не твоего ума дело! Она подошла к дочери вплотную, глаза её сузились: — А ты вместо того, чтоб быть умной — бегаешь за Ванькой без гроша. Он кто? Да, дворянин. Только земли у него на один огород, да рубаха одна на двоих с отцом. За него пойдёшь — будешь горшки драить в речке, курей кормить да репу сажать. — Маменька… он благородный… он добрый… — Варин голос дрогнул.  — Ты хочешь любви? Тогда живи в любви с блохами в избе под соломенной крышей. А хочешь не умереть от холода зимой — рот закрой и делай, что велю. Молчание повисло между ними тяжёлым свинцом. Варя почти не дышала. — Ты глянь на Федю! Да он с пелёнок в золоте купается. Что ни день — новый кафтан, бархат, шитье золотое, жемчугов на ткани — как росы по утру. На каждый визг — десять служанок бежит, каждый вечер целый хор баюкает! Ему всё дозволено, сызмальства в атласе, с подушками за спиной. А ты... ты носом крутишь? Варя сжала руки в кулаки, прошептала: — Он противный, злой… и я ему не люба, маменька. Он… он компот мне на платье вылил… и сказал, что у меня нос — как у совы… — И правильно сделал, — отрезала Анна Степановна. — Потому что ты ему не по нраву была в тот миг. А надо — чтоб по нраву. Значит, будь рядом. Везде. Сел — ты сбоку. Захотел пряник — ты принесла. Упала ложка — ты подняла. Захотел поплакаться — ты утешила. — Маменька… — Варя почти рыдала, — я не могу так. Мне тошно рядом с ним! Он капризный… жестокий… жирный, как поросёнок... Анна взяла её за плечо, встряхнула чуть-чуть. — Заткнись. Это не про любовь. Это про жизнь. Про хлеб. Про кров. Ты хочешь всю жизнь гнуться перед соседями, считать копейки, в холстине ходить, как нищая вдова? Нет? Тогда слушай. Забудь Ваню. Забудь стыд. Думай только — как угодить Феде.  — Да он и не посмотрит на меня… — Посмотрит, — отрезала мать. — Сегодня же посмотрел, хоть ты и проворонила, дура! У тебя лицо тонкое, волосы как огонь! Ты ещё товар, да не совсем испорченный. Но с каждым годом старишься.  Варя не ответила. Только стояла, кусая губу. А в памяти всплывал Федя — пышный, как сдобный пирог, тяжёлый, упирающийся, с ножками, дёргающимися в воздухе, с натужным «хочу!» на пухлых губах, в окружении холопов, что поднимали его, как младенца. И рядом — Ваня, широкоплечий, скромный, с добрыми серыми глазами. — Слушай мать да внимай, — Анна Степановна схватила дочь за подбородок, — Будешь рядом с ним, как тень. Пусть он подумает, что ты — его игрушка. Захочет варенья — принесёшь. Шапку надо поднять — подползёшь. Захочет, чтоб в бане его ножки мыла — помоешь. А уж если скажет — и задницу вытирать пойдёшь, поняла? Да с улыбкой, да с похвалой! Так и надо, коли хочешь в люди подняться. Не до гордости тебе, девка. Не до Ваньки твоего. Тот тебе что как муж даст? Чулки штопанные да печь общую на четверых? — А Федька что даст?! — сорвалось у Вари. — Плеть, коль не так кивну? Мать задохнулась от ярости — пощечина зазвенела в воздухе, оставив на щеке девушки багровый след. Варя отшатнулась, не вскрикнув, но только схватившись за лицо. — Тварь неблагодарная, — выдохнула мать. — Воспитывала, лелеяла, надеялась, что в люди выбьешься — а ты мечтаешь про нищего. Не смей. Я тебя рожала не для того, чтоб ты с грязи в грязь лезла. Федя тебе шанс. Он капризный, да. Избалованный, да. Но богатый, красивый, знатный. Он Захарин. Единственный наследник! Кафтан его стоит больше, чем всё твоё житьё! У него невесты от Новгорода до Тулы зубами землю грызут, чтобы к нему в терем попасть. А уж Московские боярыни давно к Захариным притираются!А ты с ним рядом, а дурью маешься!  — И не вздумай рожу кривить. Федька хоть и толст, да с лица красив, да молод! Иные вон со стариками дряхлыми под венец идут. Коль бесприданница — тут не до гонору! А у Феди щечки румяные, бровки чёрные, глазки что сапфиры. Вот и полюбишь. Или сделай вид, что полюбила — ему того и надо.