Феденька, сын боярский

Залитый солнцем просторный двор Захариных гудел. Молодёжь собиралась к речке: смех, щебет птиц, перетоп копыт, звон стремян. Девицы в ярких сарафанах, юноши в тонких летних кафтанах и льняных рубахах с расстёгнутыми воротами суетливо рассаживались по лошадям, помогая друг другу с весёлым хохотом. Варя стояла чуть поодаль, перебирая узкими пальцами длинную медно-рыжую косу. В груди у неё уже давно свербело, как от простуды, — но это было не болезнью, а предчувствием. Она знала, что вот-вот прозвучит этот голос. — Варенька, — раздалось за спиной. Мать стояла рядом, улыбалась, а в глазах читалось: «Не послушаешься — прокляну!», —  помнишь, о чем намедни с тобой толковали?  — Помню, — глухо ответила Варя. — Что тогда рожу состряпала, как на похоронах, — зашипела ей на ухо мать, — улыбайся, любезной будь!  Она уже почти ничего не чувствовала: ни обиды, ни злости — только тупую тяжесть где-то под ложечкой. Варя повернула голову — и, конечно, он был там. Федя стоял в тени берёз, недовольный, с пунцовыми щеками, уже взмокший, хотя не сделал и шага. На нём была рубаха из тончайшего шёлка цвета василька, с жемчужной вышивкой по вороту и манжетам — такая нарядная, что впору было надеть ее на пир к царю. Поверх неё — расшитый серебряными нитями кушак, не на талии (её у Феди давно не было), а где-то посреди живота, словно стягивал бочку. Портки из дорогого бордового бархата туго обтягивали ноги, собирались складками под животом и норовили сползти, отчего нянька уже дважды их поправляла, покраснев. А венчала всё бархатная шапочка в цвет рубахи с жемчужным пером, съехавшая набок от жары, из-под которой выглядывали шелковистые аккуратно расчесанные кудри. Смотрел Федька из-под длинных темных ресниц презрительно и высокомерно, будто говоря: «По моей воле тут вы все, да только ради моего развлечения». И то было правдой.  Его роскошная гнедая лошадь переминалась с ноги на ногу, побрякивая золотой сбруёй. Пышная попона свисала до земли, украшенная бахромой и вышивкой — но вот сам всадник никак не мог стать на стремя. Варя вспомнила, как недели три назад Фёдор, перед поездкой в ближайший лесок, еле-еле уселся на коня и то при помощи слуг. А после поездки ещё неделю жаловался на натёртое бедро, кляня всех вокруг: и грубых холопов, и бесполезных конюших, и «тупых» лошадей. С тех пор он только разъелся. Каждый день, по велению боярыни, няньки сновали туда-сюда, словно пчёлы в улье, с подносами, заставленными изысканными лакомствами: с утра до вечера они кормили восемнадцатилетнего юношу, как младенца, с уговорами, с напевами, с похвалами. То каша с маслом — в постель, то пирожки с вишней, яблоками, мясом — прямо в рот, то варенец с мёдом — перед сном, с ложечки, уже в полудрёме, «чтоб нашему солнышку спалось слаще». Неудивительно, что Феденька пух, словно тесто на пару: живот раздался вперед и вширь и теперь не вмещался в старые порты, под рубашкой проступали валики жира, бока расплылись, щеки округлились еще больше, а движения стали еще более медленными и неуклюжими. Вставать иной раз ему не хотелось вовсе — всё, что требовалось, приносили к постели по звону золотого колокольчика. И теперь, у седла, не было ничего странного в том, что он не мог даже ногу поднять — лишь тяжело дышал, мокрый и сердитый, как перекормленный поросёнок. Сейчас он стоял на широкой скамье, покрытой ковром, к которой подвели лошадь, чтоб ему было сподручнее, обливаясь потом, раскрасневшийся, и пытался вскинуть ножку в стремя.  Один раз — тщетно. Только вздохнул натужно. Второй раз — поднялся чуть выше, но осел обратно с глухим «упф». Третий — один холоп вынужден был подталкивать сзади, обеими руками упираясь в мягкую, широкую задницу. Все без толку. — Не толкай, дурак! — заорал он на холопа, — Я сам, я САМ! Толстая, грузная нога, обтянутая бархатом,  соскальзывала, короткое туловище переваливалось вперёд, а живот, тяжёлый, как мешок с тестом, мешал нагнуться. Он судорожно упирался руками в бок коня, но силы не хватало. Щёки полыхали, лоб блестел, двойной подбородок трясся. Около него сгрудились холопы — испуганные, переминающиеся, старающиеся не смотреть прямо. Один придерживал скамейку, другой держал поводья, ещё двое жались сзади, ожидая приказа, и молились про себя, чтобы не попасть под горячую руку. Кто-то из ожидающих отъезда смотрел за Федькиными потугами с тайным злорадством, кто-то со сдавленным смехом, кто-то с жалостью. Федя снова попытался шагнуть. Он зацепил стремя носком, потянулся, напрягся — и с надсадным всхлипом наполовину взгромоздился на седло, повиснув пузом поперёк, будто тяжёлый мешок с мукой. — Ах, родненький мой! — вскрикнула мать, хватаясь за грудь. — Осторожно, Федюша, не надорвись! — Ох, батюшки светы, да держите ж его! — закричала одна из нянек, подбегая. — Подпихни снизу! Снизу держи, говорю! — скомандовала другая, хлопая конюшего по плечу. Федя хрипел, с трудом ворочая ногами. Его штаны приспустились, открыв белую, наливную плоть, а шелковая рубаха по спине натянулась так, будто вот-вот треснет. Он пытался нащупать опору, но только беспомощно скреб седло пальцами. — Я САМ, — прохрипел он, но звучало это жалобно. — Не трогайте! Не надо! — Феденька, ну хоть чуть-чуть позволь помочь, — умоляла нянька, подбираясь сбоку. — А то упадёшь, Господь упаси! Вся сцена напоминала битву за осаду крепости: стонущий, пунцовый Федя, перевалившийся через седло, и стайка суетливых женщин и холопов, в панике хлопочущих вокруг. Наконец он сдался и вновь очутился обоими ногами на скамье. — Пусть выведут другого коня! — взвизгнул он, голос сорвался на истеричный крик. — С этим невозможно! Фёдор всё ещё пыхтел на скамье, сдувая со лба липкие кудри, когда подвели другую лошадь — низкорослую, массивную, с широкой грудью и сильными ногами. Она едва вмещала под седлом нарядную попону — видно было, что конюший выбирал крепкую, выносливую кобылу, способную выдержать вес, которого не выдержала прежняя. — Это чё такое?! — взвизгнул Федя, едва взглянув. — Это чё за корова в поводьях?! Уберите эту клячу! — Хорошая лошадка, послушная, не пугливая, — уговаривал конюх, — как перышко взлетишь, хозяин, сейчас увидишь! Однако и тут Федьку ждала неудача. Федя шумно втянул воздух, поднял пухлую ногу к стремени — и вдруг из его зада вырвался звонкий, предательский «ПППФФФ!». — Батюшка мой, да это ж как у младенчиков: тужатся — и пук! — прошептала нянька с умилением. — Заткнись. — прошипел Федя сквозь зубы, покраснев до ушей, надеясь, что никто не слышал. Он снова попытался вложить ногу в стремя — и опять не достал. — Стремя ниже! — заорал он, обернувшись со злобой. — Сударь, это уже самый низ… — пробормотал холоп, сгорбившись. Попытка номер два. Федя изогнулся, упёрся, потемнел лицом. По белому лбу покатились капли пота. Он схватился за гриву, приподнялся — живот, тугой и неповоротливый, упёрся в луку седла, мешая наклониться. Ему не хватало ни ловкости, ни силы, ни длины ног — он весь был круглым, тяжёлым, беспомощным. — ДЕРЖИТЕ!!! — взвизгнул он, зашипев, точно кот под помелом, и изо всех сил рванулся вверх. На миг повис в воздухе, нелепо суча ногами — точно перекормленный младенец, которого впопыхах пытаются посадить в люльку. Не удержавшись, Федя с глухим "бум" грохнулся назад на лавку прямо на раскормленный зад. Скамейка под ним жалобно скрипнула. Несколько холопов — те, что поотважнее — тут же отвернулись, скрывая смешки. Девицы в сторонке покашливали, будто воздухом поперхнулись. — Подымайте его! — кинулась к нему матушка, дрожа от тревоги. — Батюшки, ребенок убился! Феденька, солнце моё ненаглядное, ну разве можно себя так мучить?.. Его тут же подняли, а он продолжал визжать в бешенстве, злые слезы блестели в его глазах:  — ПРОКЛЯТАЯ КЛЯЧА!!! — уже не со стыдом, а с яростью орал Федя. — Эта мразь! ЭТА ЛОШАДЬ! УБИТЬ!!! НА БОЙНЮ ЕЕ! Она меня сбросила! Видели?! Специально! Толкнула! И ВСЕ ЭТИ — рты разинули, не держали!!! ПЛЕТЬЮ ИХ ВСЕХ!!! Свидетелями этой безобразной сцены стали все: и гости, и холопы. К счастью, ни сам Федька, ни его матушка не отдавали себе отчёта в том, что только что случился позор на всю Москву: наследник великого рода, сын прославленного воеводы не сумел даже взобраться в седло. Федька, избалованный с пелёнок, не знавший ни отказа, ни преград в своих желаниях, вдруг с бешенством и бессилием понял: ни отцовская власть и богатство, ни материнская любовь и жалость, ни слёзы, ни истерики, ни крики — ничего не поможет ему сейчас оседлать эту проклятую лошадь и уж тем более поскакать верхом. Конюший, старик с седою бородой, наклонился к боярыне и подобострастно прошептал: — Настасья Михайловна, да может, ну его? Федору Тимофеевичу, может… в носилках лучшее будет, да с подушечками, в прохладце?  — Ах, матушки мои! — всплеснула руками боярыня. — Конечно, как я сама не догадалась! Вели подать носилки для молодого боярина! Федя, весь взмокший, с пунцовым лицом, резко обернулся. Его пухлый подбородок затрясся, а в глазах заблестели злые слёзы. — Носилки?! — прохрипел он. — Мне?! Он ткнул пухлым пальцем в сторону, где верхом уже сидела Варя с другими девицами. — Даже девки — на лошадях! А я что — младенец в люльке?! Чтоб меня в носилках таскали, как грудничка?! — Федюша, душенька, — заголосили няньки, — не пыхти, соколик наш, мы ж тебе удобства хотим… — Вот бы тебе, лапонька, на перинку, да в тень, да с балдахином, как младенцу в колыбельке! — пропела вторая. — Ай, да ведь и царевичам носилки подают! — воскликнула Маланья, молоденькая няня, глядевшая на растрепанного, раскрасневшегося Федьку с обожанием, как на божество.  Он топнул ногой, и скамья под ним жалобно скрипнула. — Я НЕ ПОЕДУ. И НИКТО НИ-КУ-ДА НЕ ПО-ЕДЕТ!!! ВСЁ ОТМЕНЯЕТСЯ!!! — Он закричал так, что во дворе стихли даже птицы. Кто-то хихикнул украдкой, кто-то отвернулся, кто-то — побледнел. А лошадь мотнула головой и едва не села на круп от изнеможения. — Феденька, ну что ты, ну не сердись, — умоляла Маланья, хватая его за руку. — Мы ж тебе только добра хотим… ты ж у нас любимый, единственный… ну чего ж себя так мучить-то, господин ты наш милый… — Уйди, — прорычал он, отбрасывая её руку. — ВСЁ ОТМЕНЯЕТСЯ. ВСЕ ОСТАЮТСЯ ДОМА. ВСЁ. КОНЕЦ! *** Варя уже оседлала свою кобылку и стояла чуть в стороне, держа поводья, как и остальные — её двоюродные братья, уже в седле, возбуждённые и радостные, словно юные витязи перед боем. Все ждали только одного — когда, наконец, Федя будет готов, и можно будет пуститься вперёд: к реке, к веселью, к искристым солнечным бликам на воде. Подальше от терема, душного, как баня, от взрослых и вечного надзора. После всего произошедшего смех и голоса стихли, все растерянно переглядывались, не зная, что теперь делать. Варя встретилась глазами с матерью, стоявшей на крыльце. Та взглянула на нее выразительно и едва заметно кивнула головой в сторону Феди, которому Маланья промокала вспотевшее лицо и руки тряпицей, пропитанной розовой водой: иди, мол.  Варя сжала поводья, отводя взгляд от Феди: зрелище его злобы и неуклюжести было унизительным, будто избалованный ребенок срывался в истерику на людях. Ей было неловко до дрожи — за него, за бедную лошадь, за холопов, мявших шапки под его вопли. Всем им доставалось за то, что один раздутый от лени и власти мальчишка не смог закинуть ногу в стремя. Жалко было всех — кроме него. Варя опустила глаза. Её передёрнуло. Подходить к нему сейчас — разъярённому, готовому сорваться на ком угодно — казалось безумием. Она вовсе не была уверена, что сможет его уговорить. В любом случае  — придётся унижаться, упрашивать, льстить, лишь бы он сел в носилки и согласился ехать. Потому что иначе не будет ни прогулки, ни речки, ни того самого случая побыть рядом с Ваней, увидеть его взгляд, услышать его голос. «Придётся, — подумала она. — Ради этого можно и вытерпеть». Сжав зубы, Варя спрыгнула с лошади, расправила плечи и пошла к Феде. На лице заиграла мягкая, спокойная улыбка — та самая, за которую хвалила мать, та самая, за которой она умела прятать и презрение, и страх. — Феденька… — начала она нежно, с теплом, словно умоляла. — Голубчик ты наш, утешение, светик... Пойдём в носилки, а? Всё уж готово — и подушечки пуховые, и полог шёлковый от солнца… Только махни — и мигом тебя понесут, как царевича. Все ждут только тебя, милый, не хватает лишь твоего сияющего лица... Он не ответил сразу. Лишь смерил её долгим, тяжёлым взглядом. Презрительным, но довольным. После собственного унижения было приятно унизить ещё кого-то. — А ты, смотрю, нежна стала, — лениво протянул он. — Или тебе что надо? — Нет-нет… мне ничего… — Варя потупила взгляд, чувствуя, как стыд жжёт изнутри, словно огнём. — Просто… ну как без тебя? Без тебя и праздник — не праздник. А на речке — прохлада, смех, угощения… все только тебя и ждут. Всё для тебя, Феденька, — всё тебе на радость… Она придвинулась ближе, с нежной, почти материнской заботой продолжила, понизив голос: — И никто, слышишь, никто и не думает осуждать тебя за того коня. Да это ж не конь, а черт какой-то! Любой бы струхнул… А ты устоял, ты молодцом, не сдался. Но и потрясение, право слово, великое. После такого не то что можно — нужно ехать в носилках. Отдохнуть, беречь себя… Ты ж у нас не простой, а сокровище. Федя вскинул подбородок, недовольно сморщив нос. Внутри всё ещё бушевал стыд, но её слова — сладкие, как мед — были как мягкая повязка на ссадину. Он всматривался в неё пристально, прищурив длинные ресницы. Варя чувствовала, как от его взгляда мурашки побежали по коже. Он вызывал в ней неприязнь, отвращение — но сейчас она была готова всё стерпеть. Улыбаться, склоняться, врать, льстить, лишь бы уговорить его. Ради всех. Ради Вани. А он знал. Чувствовал, что она наконец сломалась. И именно это доставляло наслаждение. Он и сам хотел к реке. Но было куда приятнее, что Варя, вечно отстраненная, холодно-вежливая, теперь глотала свою гордость — ради него.  И вдруг он вспомнил другой день, шум и гам, прыжки через козла, восторженные взгляды Вари не на него, а на этого бедного родственника Ваньку. Феде он давно был как кость в горле. Слишком спокойный, слишком крепкий, сдержанный — и без тени раболепия. Не гнулся, не лебезил, как прочие — таких младший Захарин особенно не любил. Федька был злопамятен и никогда не упускал случая отомстить тем, кто недостаточно стелился перед ним: «Шепталась с Ванькой, значит… — зло подумал он, и по спине прошёл приятный холодок. — Небось и на речку рвётся ради него. И на поклон ко мне приползла ради него же — вымолить поездку. Ну-ну. Пусть теперь побесится этот нищий зазнайка. Пусть глядит, как она рядом со мной едет, при мне вертится, глаз с меня не сводит. Весь день её от себя не отпущу.» Мысль оказалась такой изящной, сладкой, такой полной торжества, что Федя едва удержался от того, чтобы не расхохотаться. Его просто распирало от удовольствия — от того, как всё обернулось, как ловко он сыграл в ответ.  — Ну так и быть, — произнёс он с ленивым великодушием, вставая, и пропуская через пальцы густые локоны, откидывая челку со лба, — Поеду. Ради вас. Видно, совсем вы без меня не можете. И, будто невзначай, обронил, почти нехотя: — Ты рядом поедешь. Никуда не отходи. Чтобы тебя видно было. Он не смотрел — и так знал, что она кивнёт.  И знание это было слаще мёда на губах.