Феденька, сын боярский

Однако молитвы Вареньки не были услышаны.  Дорога до речки была не дальняя, но носилки Феденьки двигались медленно — несли аккуратно, не слишком раскачивая, будто бесценное сокровище. Под пологом тень, подушечки, и сам Федя — вялый от жары, разнеженный, капризный, словно младенец в колыбельке.  Варя на своей кобылке ехала шагом рядом с носилками, раздраженная, уставшая, с трудом сдерживая желание пустить лошадь галопом и вместе с другими уже оказаться на речке. Но больше всего её утомлял не зной и не дорога, а он. Федя ныл и капризничал всю дорогу до реки, не умолкая ни на минуту: то солнце ему слишком яркое, то вишни не такие сладкие, то подушка под головой не мягкая. Он то и дело звал Варю то с одной, то с другой стороны носилок, кидал в нее косточки от вишни, жаловался на жару, пыль и скуку.  Он возился, ерзал на подушках, бесконечно требовал от Вари развлекать его, петь песни, рассказывать сказки. Гонял нянек, требуя подать то одно, то другое. Замучил мужиков, что тащили его тяжелую тушу под палящим солнцем, своими придирками, что его трясет, резко повернули, то слишком быстро, то слишком медленно.  «Скоро посреди дороги грохнут они эти носилки. Вот тогда будет потеха…» — мстительно подумала Варя, но тут же отогнала эту мысль. Стыдно, конечно, так думать. Но Федя всё же не давал иного выхода: он делал всё, чтоб о нём думали именно так. Варя из последних сил держалась, но внутри всё кипело: казалось, эта бесконечная дорога ведёт не к реке, а прямиком в ад, где наказанием будет не огонь, а Федин голос — визгливо-требовательный, нудно-капризный, не смолкавший ни на минуту. — Остановите, мне жарко! — вскрикнул он в сотый раз. — Поставьте меня в тень! Я устал от этой тряски! Меня укачало!  Холопы были счастливы перевести дух и аккуратно водрузили носилки под размашистую крону дуба.  — Ох ты, пташечка наша, — сразу кинулись к нему няньки. — Ну-ну, лежи, не мучься, сейчас всё сделаем, попрохладнее будет! Одна ловко поправила под его спиной мягкую пелёночку — расписанную яркими птичками и ягодками — и осторожно отдёрнула влажный край от вспотевших лопаток. Варя, уже спешившись и отпустив лошадку пастись, растерянно наблюдала со стороны странную, почти сюрреалистическую картину. Федя, восемнадцатилетний юноша, тяжелый, ленивый, развалился в подушках, словно дитя, позволяя нянькам возиться с собой. — Пелёночку бы сменить, — шепнула одна другой, украдкой показывая на мокрые места под пухлым телом. — А давай сменим? — запела другая, осторожно гладя Федю по взмокшему боку. — Чтобы наш боярин не запарился, не взопрел, как малинка в тепле. — Ну... если аккуратно, — промычал Федя, разнежившись. Старая нянька принесла свежую пелёнку с крошечными зайчиками. Федька даже не думал пошевелиться сам. Двое холопов подхватили его под плечи и ножки, приподнимая: белый, налитый жиром живот дрожал под рубахой, пухлая грудь, которая — Варя невольно и с отвращением отметила, —у Федьки была больше чем у нее,  слегка подрагивала от движения, двойной подбородок мягко складывался в складочку. — Вот так, лапушка, не пугайся… Всё аккуратно сделаем, с любовью, как ты любишь, — шептали над ним няньки, убаюкивающе и нежно. Прохладная розовая вода струилась по рыхлой, белой коже. С усердием и заботой няньки обтирали его: по мягкому животу — круговыми, нежными движениями, по пухлым ножкам — лёгкими похлопываниями, будто у младенца. Варя стояла в стороне, окаменев, не в силах оторвать взгляда от этой странной сцены. В ней было что-то гипнотическое — нелепое, нежное и пугающее одновременно. Фёдор, раскинувшись на широкой пелёнке, напоминал перекормленного младенца: щёки пылали от жара, двойной подбородок дрожал от удовольствия, а пухлые губы расплывались в самодовольной, глуповатой улыбке. — Варька! Поди сюда. Ты чего пасешься там, как коза безмозглая? — вдруг позвал он, не открывая глаз. — Варька, — скомандовал он, когда она нерешительно подошла, — стой и смотри. И запоминай, как я люблю… пригодится.  Сбоку носилок, стоя на коленях прямо в траве, склонив голову, возилась молодая нянька-холопка — стройная, с русой гладкой длинной косой, и в простом венце, скромно шитом мелким речным жемчугом. Она тщательно и кротко обтирала батистовым платочком толстые, липкие от вишнёвого сока пальцы Федьки. Делала это так старательно, так бережно, будто не испачканные пальцы избалованного юнца оттирала, а к святыне прикасалась — затаённо, с почтением. Варя, вдруг и впрямь засмотрелась — в этой сцене было что-то странно завораживающее. Тонкие, чистые пальцы девушки на фоне пухлых, румяных ладошек Феди казались изящными, почти царственными. «Не холопьи руки» — промелькнуло у Вари в голове. Меж тем девушка закончила с пальчиками, подняла взгляд и мягко проговорила: — Федюшенька, господин наш, дозволишь губки да щёчки обтереть? Он лениво кивнул, даже не открывая глаз, с выражением всепрощающей царственной милости. Варе стало тошно, когда покорная, несчастная девушка осторожно вытирала Федьке лицо — пухлые, налившиеся щеки, складку под подбородком, губы, перепачканные в липком вишнёвом сиропе. «Бедная, бедная… как же судьба тебя сюда занесла...» — с горечью подумала Варя. Она краем глаза отметила, что Федька замарал всё, до чего дотянулся: бархатные подушки, обивку носилок, свою тонкую шёлковую рубашку — всё было в пятнах от вишни, как после пиршества малолетнего княжича. Она уже собиралась отойти, как вдруг он, не открывая глаз, лениво проговорил: — Что стоишь столбом? Помогай, Варька. Сними с меня рубашечку, да свежую надень. Варя застыла. Сначала не поверила, что он говорит это ей. Стояла, не двигаясь, растерянно глядя на него. Сквозь шелест листвы и лёгкий стрёкот кузнечиков в голове образовалась звенящая пустота — в ней эхом разносился только его голос, издевательски-доверительный. — Что?.. — чуть слышно прошептала она. Но та самая молчаливая нянька, что только что обтирала ему лицо, без лишних слов взялась за дело: привычно потянула за край мокрой рубахи. Варе ничего не оставалось, как подхватить ткань с другого бока. Пальцы её дрожали, но слушались, будто перестали принадлежать ей. — Ай, прохладненько! — захихикал Федя, когда новая, сухая рубаха коснулась кожи. — Варя, скажи: «Ты у меня самый сладкий». — Ты… у меня самый… — она сглотнула, — сладкий. Слова застревали в горле. Едва не поперхнулась — от отвращения, от унижения. — Вот наш Федюша, вот он наш боярин золотой! — защебетали няни, когда Федька был обтерт и переодет. — Круглый, сладенький, ароматный! На свеженькой пеленочке лежит! Ну нету краше на свете! Ай, какой хорошенький! — Варя, скажи, что я хорошенький, — потребовал он. — Хорошенький ты… — тихо сказала она. — Скажи: «Ты у меня самый вкусный и мягкий». Она чуть не разрыдалась от бессилия, но проговорила: — Ты у меня самый… вкусный и мягкий. Внутри кипело: «Ты хуже, чем я думала. Гораздо хуже. Ты жирное, развращенное своими прихотями чудовище…» Он закрыл глаза и довольно выдохнул: — Вот теперь хорошо. Когда няньки это говорят — не так весело. Варю передёрнуло. Ей хотелось к реке — опустить руки в песок и тереть до боли, до крови, лишь бы избавиться от липкого аромата розовой воды, впитавшегося в кожу. Всё вокруг Федьки — и он сам — было пропитано этим сладким, удушающим запахом, ставшим ей вдруг невыносимо отвратительным. Жаль только, что песок не сотрёт воспоминание о том, как её пальцы коснулись его кожи — белой, гладкой, натянутой, как плотный атлас… слишком нежной для мужчины. Варе казалось, что она изменила себе, как будто переступила какую-то внутреннюю грань. Вдруг она ощутила на себе чей-то жгучий, пронзительный взгляд. Обернувшись, Варя с удивлением встретилась глазами с давешней девицей-нянькой, что вытирала Федьке руки и губы. Та смотрела исподлобья, с ярой, почти хищной ненавистью, и Варя растерялась: за что? Почему? Она быстро отвела взгляд, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. *** Сегодня утром Варя мельком видела, как Федя с явной брезгливостью отдернул пухлые белые ручки от родителей, когда те при всех, не в силах сдержать умиление, потянулись целовать его пальчики. «Не позорьте меня», — прошипел он так, будто его пытались унизить. Тогда Варе подумалось: может, он стыдится своей беспомощности, своей избалованности?  Теперь, став случайной свидетельницей сцены, на которую и смотреть-то было неловко, Варя вдруг поняла: Федя стыдился вовсе не ухода за собой. Нет — он стыдился только насмешек. Сам же уход он не просто принимал, он был к нему приучен, он его требовал и упивался им. Он наслаждался, когда его умывали, утирали, ласково звали сладким, хорошеньким, гладили по волосам и щёчкам, словно младенца. Он был в восторге, когда его холили, ласково пели и нежно сюсюкали. Не любил только, чтобы это видели чужие. Но разве спрячешь шило в мешке? Федька не умел притворяться — при нём вечно крутились няньки да слуги, он без стеснения капризничал на глазах у всех, был до смешного беспомощен, а в свои восемнадцать растолстел так, что не мог даже взобраться в седло — живот мешал. Он был живым примером того, как слепая любовь может изуродовать и развратить. С самого раннего детства Федьку постоянно закармливали — «за маму», «за папу», «за бабушку», с уговорами, плясками и прибаутками, ни в чем не ограничивали и ничего не запрещали — даже если у него потом болел живот. Отсутствие малейшей привычки сдерживать себя, вместе с ненасытной любовью к вкусностям, с годами привели к неприличному, почти болезненному обжорству. Его угощали лучшими яствами, сластями, печёными гусями, пирогами и кашками. Каждый праздник, каждый приезд гостей, даже просто каждое пробуждение было поводом устроить ему пир. Чем он становился старше, тем больше его изнеженное тело пухло и наливалось, как тесто в жару: щёки округлились, плечи расплылись,  грудь обвисла как у бабы, а живот появлялся в комнате раньше него самого. Он был красив — но в этой красоте не было ни силы, ни мужественности: лишь изнеженность  и ленивое довольство.  Единственный сын в богатейшем доме, единственная отрада своих родителей, Федя с детства жил как в сказке, где всё вертелось вокруг него. Он никогда не делал ничего сам: его умывали, одевали, обували, расчесывали, кормили с ложки, даже в восемнадцать. Он до сих пор не умел как следует умыться без помощи. А зачем? За него всегда всё делали — и делали с удовольствием, по первому вздоху, по первому взгляду. Стоило ему нахмурить бровки или надуть губы — и взрослые начинали метаться, угадывая, чего он хочет. Он был пухленький, нарядный, холёный — и отвратительно капризный. Но при этом в нём не было ни капли наивной детской чистоты и доброты. С раннего возраста он был обидчивым, завистливым, злопамятным. Он мстил — не обязательно сразу, но обязательно мстил. У Захарина Феди было всё, чего можно пожелать… кроме доброго сердца. Возможно, Федька наивно верил, что его маленькие постыдные тайны никому не известны, но увы — холопьи языки длинные, и любые слухи и сплетни разлетались по подклетям Москвы как пожар, пересказывались болтливыми сенными девками своим хозяйкам, а те несли дальше - мужьям и кумушкам. Захарины, с их безмерным обожанием разжиревшего отпрыска, и сам Федя — который в восемнадцать вел себя как трехлетка — давали богатейшую почву для смешков и пересуд. История о том как Федя не смог взобраться на лошадь уже передавалась сплетниками из уст в уста как анекдот.  Однако всё это оставалось за их спиной — Тимофея Андреевича опасались.  Федька до истерики не выносил насмешек. Стоило кому-нибудь — пусть даже в шутку, с добрым прищуром — упомянуть его беспомощность, полноту или капризные припадки, как последствия не заставляли себя ждать. Он помнил каждое слово и мелочно мстил. *** Для Вари всё, что она увидела, стало неприятным откровением. Одно — слышать пересуды, догадываться. Совсем иное — увидеть своими глазами. А Варе пришлось — ещё и участвовать. Смотреть, как ему протирают пухлые пальцы и губы, живот и ноги, помогать переодеть мокрую рубашку и слушать, как он слащаво канючит: «Ну скажи что я хорошенький, скажи». Она чувствовала себя так, как будто оказалась против воли втянута втянута в чужую, липкую, душную жизнь. И всё в ней бунтовало. Варя подумала о Ване, стараясь вытеснить из головы всё, что только что произошло. Она вспоминала, как он смеялся, как просто и спокойно говорил, не выпячивая себя, не требуя, чтобы его уговаривали, хвалили, обхаживали. С ним было легко. На его фоне всё, чему она оказалась свидетельницей, казалось особенно отталкивающим. После всей возни — умывания, переодевания, перестилания пеленок — Федька, ко всеобщему облегчению, наконец, задремал в носилках, умаянный жарой и убаюканный мерным звоном колокольчиков. Варя ехала рядом, и чувствовала, что с каждой минутой она все ближе к свободе. Хотелось верить, что он проспит до самой реки. А там веселый смех, друзья, Ваня — всё, что напоминало о нормальности, о себе прежней, ещё не втянутой в эту нелепую, удушливую роль. Тогда все произошедшее сегодня можно будет забыть, как страшный сон и никогда больше не вспоминать.