Феденька, сын боярский

На берегу реки было шумно. Молодёжь, собравшаяся с утра, наслаждалась вольным днём: кто-то резвился в воде, кто-то разложил на траве скатерть с закусками, кто-то валялся на солнце, перекидываясь шутками. Парни, скинув рубахи, с разбега ныряли в воду. Девки смеялись, плели венки и посматривали на парней, все ж стараясь не терять приличий. Всё было просто, по-летнему беспечно — босые ноги, мокрые волосы, на плечах бронзой играл загар. Никого не смущала ни скромность, ни то, что ели с одного общего блюда и пили из кувшина. И только Ваня не мог беспечно веселиться — время от времени бросал встревоженный взгляд в сторону дороги. И вот, наконец, со стороны холма показалась пёстрая, медленно движущаяся процессия. Федя, только проснувшийся, сонный и недовольный, лениво выглядывал из-под полога - лицо припухшее, смятое от сна, кудри растрепаны. Идущая рядом нянька с длинной русой косой с подобострастной улыбкой уже подавала ему серебряный кубок. Ваня мельком скользнул по ним взглядом, и, наконец, заметил Варю. Она шла рядом, ведя коня под уздцы, лицо было уставшим и печальным. Он с любовью вгляделся в ее облик  — толстая, туго заплетенная коса на солнце отливала медью, голова была обхвачена лишь простой голубой лентой, вышитой самой Варей белой шелковой нитью — в отличие от других девиц Варя любила простоту и не понимала страсти к золотым кокошникам в семь теремов. На ее носу, видно от яркого солнца, выскочили веснушки. Ваня улыбнулся, вспомнив как она умывалась простоквашей, чтобы их вывести, а он целовал их и просил оставить. Она растерянно огляделась, словно ища кого-то, но не заметила Ваню и отвернулась. Шатёр для Федьки поставили ещё на рассвете. Он стоял поодаль, в тени — аккурат под высоким вязом, где прохладный ветерок сдувал жару. Шатер резко контрастировал с простотой окружающей природы: бежевая тяжёлая ткань с вышитыми золотыми вензелями, кисти на углах, позолоченные навершия на шестах — всё говорило о показной роскоши, которую так любили Захарины. Сквозь полупрозрачную занавесь у входа виднелась обстановка: пара расписных сундуков, за ширмой  устроено мягкое ложе с множеством подушек,перед ним — низкий столик, уставленный угощениями. Вокруг сновали слуги, готовясь встречать господина: кто расправлял ковер у входа, кто нёс поднос с пряниками, кто перетряхивал подушки. И всё это — ради одного дня на реке. Когда носилки приблизились к шатру, вся молодежь с берега нехотя потянулась навстречу, поприветствовать, из вежливости — или страха — низко кланяясь. Федька, вальяжно приподнявшись на подушках, лениво озирал встречающих, не упуская ни одного лица. Он зорко следил — кто поклонился слишком торопливо, кто недостаточно низко. Глаза его — голубые, яркие — пытливо вглядывались в лица: не смеются ли? не шепчутся? Ваня, стоявший чуть поодаль, не стал суетиться. Он не поклонился, лишь коротко кивнул, встретившись с Федей взглядом. Его серые глаза были прямыми, спокойными, не было в них ни страха, ни подобострастия. Федя задержал на нём взгляд дольше, чем на остальных, и уголки пухлых губ презрительно дрогнули. — Ох, как вы нас осчастливили, Федор Тимофеич, — язвительно пробормотал кто-то сзади. Уважение — ради приличия, а не от души. Никто не радовался его приезду. Да и сам Захарин едва удостоил всех взглядом: только губы презрительно поджались.  Между тем он уже вылезал из носилок. Точнее, его вынимали. Один холоп подал руку, другой придержал спину, нянька расправляла складки рубахи, под ноги кинули ковер — Федька не посчитал нужным обуваться. И всё это — для того, чтобы он, утомлённый сном, соизволил пройти несколько шагов до шатра. Но Ваня все это видел будто сквозь мутную воду, потому что Варя... Варя подошла к Федьке. Сказала что-то тихо, неулыбчиво. Тот ответил, недовольно пожал плечами, показал на шатёр — и Варя вошла. Ваня не шевельнулся. А внутри будто что-то оборвалось. Он не знал, что она делает рядом с Захариным. Не мог понять, почему поехала с ним, зачем оставалась всю дорогу рядом, в седле, на жаре, под его взглядом. Хотелось думать, что она приехала сюда, чтобы увидеться с ним. Но стоило ли ради этого ехать рядом с Федькой? Он чувствовал, как сжимается всё в груди. В голове мелькали мысли — путающиеся, злые: «Может, это мать ее заставила?... Может, он ей стал ближе… А может, она... его любит?» — и от последней мысли его передёрнуло. Нет. Не может быть. Это же Варя. Его Варя. Та, что смеялась с ним в березовой роще, что держала его за руку, когда всё было просто. Но теперь ничего не было просто. *** — Ну, Фёдор Тимофеич… Раз уж добрались, я, пожалуй, пойду, — Варя остановилась у входа в шатёр, теребя кончик косы. — Дальше вы уж сами, с няньками… — Погоди, Варюша, — отозвался он лениво, не оборачиваясь. — Окажи мне честь, войди. Поговорить надо. Он уже опустился на ложе, тяжело, с привычной вальяжностью. Малашка хлопотливо поправляла подушки, расправляя их под его локтями, и тут же побежала и поднесла на подносе засахаренные орехи в золотой миске. Федя взял горсть, помедлил, перекатывая их в пухлых пальцах, а потом с хрустом закинул в рот. Варя всё ещё стояла у входа, как чужая. Не гостья, нет — чужая. — Ну чего ты мнешься, — буркнул он с полным ртом, хватая одну из подушек. — Садись уж, раз пришла, — и лениво кинул подушку ей к ногам. — Вот тут. — Я постою, спасибо, — тихо ответила она. Он пожал плечами, будто ему было всё равно — но глаза блеснули раздражённо. — Так куда это ты вдруг собралась? — он облизал сладкие пальцы. — Я ж только в дороге была с вами, — пробормотала Варя. — А теперь… теперь уж вы на месте. Я к своим… — Ага, к своим, — передразнил он негромко. — Только не забудь, где "свои" твои живут. В доме моём. Едят за моим столом. Под крышей моей. Он наконец повернул голову. Взгляд холодных голубых глаз был пристальный, острый, как нож. Варя замерла. — Так вот. Ты останешься. Не захочешь — я огорчусь. А если сильно огорчусь — придется идти к батюшке, просить, чтоб пожалел меня. Он очень не любит, когда меня расстраивают. А я найду, чего тебе предъявить. Пропал, скажем, у меня любимый перстенек с лазурным яхонтом... Или кто-то видел, как ты… Он не договорил. Только пожал плечами, как будто шутил. Но не шутил. — Кто разбираться станет? Ты — никто. А я — Захарин. Он ел, чавкая, хрустя орехами, и говорил как бы между делом: — Так что сиди. И морду не строй кислую. Я люблю, когда рядом всё ласково и приятно. Ты ж вроде девка разумная. Посиди, порадуй. Она стояла неподвижно, чувствуя, как внутри всё обрывается. Гнев, страх, стыд, желание сбежать — всё спуталось. Хотелось крикнуть, ударить его, убежать…  Она смотрела, как он облизал пальцы, как удобно устроился на подушках, как сладко ухмыляется — и понимала: он может. Он действительно может сделать всё, что сказал. — Только не вздумай воображать, будто я тебя замуж возьму, Варюша, — лениво протянул он. — Ты приживалка. Забавка. Новая игрушка. Он наклонился вперёд. Лицо его искажалось ухмылкой, словно ему доставляло особое удовольствие произносить это вслух: — А не понравится мне, как развлекаешь, — и вовсе вас с мамашей с глаз уберут. Батюшка, знаешь, моё слово слушает. А может я скажу, что твоя матушка что-то у нас в тереме стащила. Или ты. Ну и думай, кому поверят: тебе… или мне. Она побледнела. Губы её побелели, а дыхание стало частым и неглубоким. Он это заметил и, не спеша, вытер липкие пальцы о подушку. — Так что не смей тут киснуть. Сиди, улыбайся. Будь милой, заботливой. Слушайся. Я так люблю, когда всё по-моему. Он снова запустил руку в миску с орехами, не сводя с Вари взгляда. Потом усмехнулся, вспомнив что-то: — А вот как ты утром умоляла — помнишь? «Феденька, солнышко, сядь в носилки, родной, без тебя веселья не будет», — он сморщил губы в пародии, пискляво и жеманно. — Красиво говорила. Мне даже понравилось. Так сильно хотела, чтобы я поехал, а теперь рвешься куда-то. Без меня, как ты сама сказала, веселья нет. Вот и веселись. Он взглянул ей в глаза и бросил холодно: — Всё равно тебе деваться некуда. И Варя села. Молча, не глядя на него, уселась на краешек подушки, куда он указывал — будто сама решила. Только пальцы её вцепились в кончик рыжей косы, и губы всё ещё не могли разжаться. *** Она молча сидела словно прибитая к месту, и слушала, как он спокойно, закидывая орехи в рот, угрожает ей разрушением жизни. Сердце бухало в груди — как в тюремной клетке. Он мог. Он действительно мог. И если скажет, что украла — никто даже не станет слушать. Кому поверят: сыну воеводы, «ненаглядному Федюше»… или ей, бедной девке, дочери вдовы, живущей под чужим кровом? Что хуже всего — он был прав. Она не могла ему перечить. Не потому что боялась за себя — за мать. Варя не могла позволить, чтобы из-за неё их вышвырнули, опозорили, оставили без угла. Она слишком хорошо знала, как хрупко их положение. Беда в их жизнь пришла откуда не ждали — однажды ночью опричники подожгли соседний богатый терем, расправившись с боярским семейством, уличенным в крамоле. Одна искра, ветер и их собственный дом вспыхнул как факел. Батюшка вывел их на улицу, а сам не успел спастись.  Вдвоем с матерью их приютила под своей крышей ее давняя подруга юности - Настасья Михайловна, что удачно вышла замуж за баснословно богатого и немолодого уже воеводу Захарина.  Ее мысли перескочили на Ваню. Только ради него она уговаривала Федьку поехать и не портить всем веселье. Мечтала, как они с Ваней посидят на берегу, как он коснётся её руки, посмотрит в глаза, как прежде. И вот теперь — всё зря. Только потому что один богатый, злой и толстый мальчишка решил, что ему все можно. Она вдруг с ужасом вспомнила, что даже не сказала Ване, зачем тогда подошла к Федьке. Он, наверное, ничего не понял. А если он подумает, что ей нравится Федька? Или что она бегает за ним, в надежде удачно выйти замуж? Надо, надо с ним увидеться. Объясниться. Только вот как? Разве Федька отпустит? «Господи, хоть бы он подавился этими орехами…» — в отчаянии подумала она, глядя, как он чавкает, раскинувшись на подушках.