Феденька, сын боярский

— Погладить животик, Федюша? — сладко пролепетала Малашка, уже опускаясь на колени рядом. Федя не открывая глаз, повелел: — Гладь. Варя, застывшая рядом, смотрела на это с онемением. Её руки дрожали. Все здесь, в этой роскошной обстановке шатра, где все поклоняются капризному толстому божку, было чуждо и противно ей. Всё внутри неё кричало от унижения, но вырваться она не могла. Пока. "Животик гладят после еды… слюнявчик с оборочкой… Господи, он такой ребёнок… и все же — держит всех в кулаке." Малашка, получив дозволение, будто бы расцвела. Её бледное лицо засияло таким счастьем, что Варе стало не по себе, словно она стала свидетельницей какого-то интимного, почти священного обряда. Сев рядом, девушка осторожно положила ладонь на толстый, натянутый и вздутый от еды Федькин живот, подняла шелк рубашки и вдруг… наклонилась и поцеловала его . Федя даже не стеснялся — напротив, довольно застонал, прикрыв глаза и с наслаждением растянув губы в глупой, сыто-довольной улыбке. Не открывая глаз, блаженно шептал: — Вот так... ещё... — Так… вот тут, мой хороший? — почти мурлыкнула Малашка, поглаживая лёгкими кругами нежную розовую кожу.  Федька довольно заурчал, не открывая глаз: — Угу. И бочка тоже. И не щекоти. Варя, не в силах отвести взгляд,  снова поймала себя на том, что смотрит на руки Малашки. Они ласково, неторопливо скользили по округлому натянутому животу Феди, то нажимая чуть сильнее, то почти невесомо водя по коже — с таким трепетом, как будто гладили спящего младенца. Совсем не холопские руки — тонкие, белые, гладкие, с аккуратными ноготками, чистыми до прозрачности.  "Нет, не в избе её растили, — утвердилась в своих догадках Варя — в поле не работала, котлы песком не скребла, белье в проруби не полоскала.» — Ах, ну вот… — томно вздохнул Федя. — Сейчас бы еще вздремнуть… да не засну с набитым животом… — Надо отдохнуть, сударик, — подхватила одна из нянек с придыханием. — А так пузико-то налилось — чисто арбузик! — Царевич наш ненаглядный, — приговаривала другая. — Ну поглядите, как хорош! — Принесите мне еще подушку, — протянул Федя, не открывая глаз. — пусть Варька под ноги положит… тяжело мне… Варя взглянула на него: он валялся, разнеженный, с расплывшимся лицом, щеки полыхали, губы были испачканы, слюнявчик весь в пятнах, и сверху него виднелась толстая золотая цепочка, наполовину ушедшая в пухлую складку под подбородком. Малашка продолжала ласково водить ладонями по Федькиному животу, не скрывая наслаждения от дозволенного прикосновения. Тонкие пальцы скользили как по маслу, ловко и уверенно, будто она делала это не в первый раз. Варя всё видела — как она наклонилась ближе, как кончиком ногтя прочертила почти нежную линию от груди до пупка — и отвернулась. Федя приоткрыл один глаз, лениво глянул на Варю и протянул, словно во сне: — Погладь теперь ты. Мне приятно, когда ласкают. Варя опешила, губы её дрогнули — но он уже закрыл глаза, будто не ждал ответа, как будто имел право на любое желание. «Интересно, что бы сказала на это матушка? Что я не упускаю свой шанс?» — Федя… — нерешительно пробормотала она, — может, не… я не умею…  — Я сказал! — отрезал он, не повышая голоса, но ленивое повеление прозвучало, как приказ палача. — делай. Эта научилась и ты научишься. Малашка убрала руки, но всё ещё сидела рядом с Федей на коленях, взгляд опущен, но губы подрагивали. И вдруг, очень тихо, будто невзначай, вымолвила: — У неё так не получится, Феденька… у неё руки не те. Федя злобно зыркнул на неё: — Холопке слова не давали. Я сказал — хочу, чтоб Варька. Всё. Варя присела рядом и положила ладонь на вздувшийся живот под тонкой рубахой. Ласкать чужое тело — тем более тело этого избалованного чудовища — было для неё хуже любого унижения.  — Ну! — нетерпеливо сказал Федя, поводя плечом. — Варька! Ты там померла?! Она медленно начала водить рукой, как видела у Малашки, стараясь не думать ни о чем.  — Ты что, через рубашку? — фыркнул Федя, приподняв голову. — Мне так не нравится. Подними. Или ты брезгуешь? Она замерла. Она почувствовала, как к щекам приливает стыдливый жар, но медленно, не глядя на него, задрала подол шелковой рубахи, обнажая округлый, белесый живот. И без того огромное пузо, особенно для юного восемнадцатилетнего мальчика, еще больше раздулось от еды — как надутый бурдюк. Вены на боку синим проступили под натянутой белой кожей. Варя с трудом заставила себя коснуться. Пальцы её дрожали. — Ну, не умеешь ты, — проворковала Малашка с тем самым, не-холопьим превосходством, что Варя подмечала прежде и тут же испуганно смолкла.  Федя приподнялся на локтях, недовольно посмотрел. — Заткнись, дура, — лениво бросил он, и Малашка покорно опустила ресницы.  Варя механически продолжала гладить его раздобревшее пузо, стараясь не смотреть и вспоминая Ваню… в его фигуре не было ни грамма жира, живот поджарый, сильные руки… а у Федьки не живот - просто гора изнеженного сала. Он лежал, блаженно жмурясь, но ненадолго. Через несколько минут сморщился, как ребёнок, которому подсунули не ту игрушку. Он вдруг открыл глаза и покосился вниз, на Варину руку. — Не так, — пробурчал он, живот колыхнулся под её пальцами, — Жёстко. Дёргаешься. Мне неприятно. — Он поморщился ещё сильнее, оттолкнул её руку. — И правда, руки не те. Шершаво. Холодно. Сухо. Всё не то. Давай, продолжай ты, — он взглянул на Малашку.  Она бесшумно подалась вперёд и вновь склонилась к Федьке. Мягкие ладони её будто потекли по его животу, мягко, послушно. Варя заметила, как глаза девушки едва заметно блестят — от счастья. Оттого, что он позволил. Странная она. Чужая среди своих. Да кто она такая? "Она рада. Рада, что её прикосновения ему приятны. Рада, что вытеснила меня. Рада, что он её не прогнал." — Варя смотрела на тонкие, почти аристократичные пальцы, на нежность их движений, и ей стало зябко. Она чувствовла себя не в своей тарелке — третьей лишней.  — Вот… вот так, — приговаривал Федька, уже почти мурлыча. — Хорошо… вот теперь по-настоящему. За его спиной няньки весело щебетали, поправляя подушки: — Ну и любит наш поросеночек, когда его балуют! — А как же его не баловать, такого лапушку?.. — Дома-то сама матушка-боярыня после еды ему животик наглаживает да целует! «Да не поросеночек он, а жирный наглый боров» — подумала Варя в сердцах. Малашка же все гладила — медленно, чуть щебеча, как будто с ребёнком: — Вот так, вот... наш ненаглядный... любименький... сейчас полегче станет… Федька довольно выдохнул и раскинул руки. Вдруг напрягся и, не стесняясь, громко выпустил газы: — Ооой… сразу легче… Совсем другое дело... кааак же я объелся… Где-то сзади няньки охали: — Умеет Малашенька нашему дорогому малышочку животик намять, чтоб он пропукался хорошо… Варя молчала, сжав в пальцах подол платья — её мутило от всего происходящего. "Он любит, когда ему потакают. Когда ему служат, как царевичу. А что дальше? Вымыть? Переодеть? На ручки взять?" Федя довольно прикрыл глаза, откинулся назад, на сей раз выпуская протяжную отрыжку — сытый, довольный, как пузатый кот после жирной щуки. Он томно выдохнул, блаженно поёжился: — От твоих рук мне всегда легче… Всегда. Ты прямо знаешь как надо… Вот это я понимаю. Малашка зарделась от счастья, чуть склоняя голову — почти как в поклоне, но не от страха, а от довольства. Варя вдруг уловила в этом движении что-то жутко личное.  «Радуется, будто он её похвалил за что-то важное.» — Ну вот, мой хорошенький, — бормотала Малашка, почти мурлыча, — объелся, солнышко, утомился, Федюша ненаглядный... Ничего-ничего, сейчас полегчает… сейчас еще пукнешь… Вот так, мой сладенький… тут чуть-чуть, и тут… умничка… Федька и правда, будто послушный ее словам, сморщил нос и еще раз протяжно пукнул, охнув с облегчением. — А животик у тебя мягонький, сладенький…а теперь так натянулся и твердый как шарик… раздулся от вкусностей, да? Бедненький мой… как же тебя потешили, а теперь мучаешься, крошка… Варя смотрела с вытянутым лицом. Всё это происходило будто бы и не с ней — как сон, липкий и тягучий. "Да она же с ним как с младенцем..." — в голове не укладывалось.  «Какая у него скучная, ленивая и сытая жизнь… я не хочу все это видеть… я не хочу участвовать… уйти бы и забыть…» Федя вдруг чуть повернул голову к ней: — А ты, Варвара… ну, нет у тебя таланта, что ли. Всё как-то коряво. То жмёшь, то щекочешь. Вооот как надо! Это ж дар, а у тебя лапы какие-то, а не руки. Бедный Ванька, вот бабу себе нашел никчемную — ни улыбнуться, ни приласкать…  Варя не знала смеяться или плакать от его слов. Он лениво ткнул пальцем в живот, где его всё ещё гладила Малашка. — Давай ещё. Вот тут… под пупочком… ооох… Он снова напрягся и громко пукнул. И снова — к ней, с полузакрытыми глазами: — Ох, сразу легче делается… рученьки у тебя волшебные… Малашка вспыхнула до ушей и даже, казалось, замерла от радости. Варя невольно задержала взгляд на ней. В этом почти болезненном восторге — что-то хрупкое, настороженное.  Вдруг Варю осенила неожиданная мысль. «Да ведь и она, верно, его пленница! Интересно, чем Федька ее припугнул? Тоже за мать родную боится?» Теперь старательное угождение Малашки начало обретать в Вариных глазах смысл: «Старается, чтоб не разозлить его, терпит все…может, обещал отпустить за старания…» — Мой бедненький, накушался, наелся, устал мой зайчик… - ворковала Маланья. А позади, выглядывая из-за ширмы, старшие няньки кудахтали ласково, как куры над цыпленком: — Ой, Федюша наш объелся, сладкий, любимый… Надо бы полежать ему, отдохнуть, голубчик наш… А он и лежал: толстенький, утомленный, обожравшийся до тупой неги и боли в животе. И всё же… несмотря на обжорство, даже сейчас Федя был красив. Густые тёмные кудри небрежно спадали на лоб, отбрасывая лёгкую тень на фарфорово-белую кожу. Длинные ресницы трепетали, когда он лениво прикрывал глаза от удовольствия. Он был ухожен как боярышня — каждый локон, каждый ноготок, даже тончайшая рубашка, натянутая на его живот, аромат розовой воды от кожи, говорили: этого юношу холят, лелеют, берегут, потакают каждому его капризу. Варя невольно вспомнила другие руки — смуглые, сильные, натруженные. Ваня. Её сердце дернулось, точно напомнив о себе. В нём не было ничего от этой сладкой, ленивой неги. Только сила, мужественность, запах живого тела после работы, взгляд, который не требует и не упрашивает — а просто есть. "Как же он держал меня за плечи тогда, в кузнице… даже пальцы на коже помню," — мелькнуло воспоминание, и тут же потонуло в слащавом бреду Федькиного удовольствия. *** Федя вскоре притих. Щёки налились румянцем, рот приоткрылся, ресницы дрогнули и опустились — и через пару минут он уже посапывал, раскинув пухлые руки и ноги по сторонам. Варя застыла, не зная, можно ли ей уйти. Но Малашка, не переставая, продолжала гладить его по животу — теперь чуть-чуть, еле касаясь, с видом почти блаженным. Казалось, она и вовсе забыла о Варьке. Ласково нашёптывала: — Отдохни, голубчик… спи, мой барин… животик пусть переварит, сладенький ты мой… «А может она хочет его до смерти закормить? — пришла Варе в голову еще одна мысль — пока он не лопнет от жира и своей спеси.» Варя так и сидела, боясь шелохнуться.  Прошел час. На улице уже чувствовалось послеполуденная жара, и солнце, пройдя зенит, клонилось к лесу. Федя вдруг вздохнул, зевнул громко, потянулся, живот при этом ещё сильнее округлился под тонкой рубахой. Открыл глаза. — Фу. Жарко… теперь хочу купаться, — протянул он капризно и хлопнул ладонью по животу. — Няяянь! Хочу купаться! — он не запоминал имен своих нянек и обращался так ко всем скопом и к каждой в отдельности. Он не глядел ни на Варю, ни на Малашку — просто перевалился набок, сонный и неуклюжий.  — Матушка велела в холодную водичку не лезть, — подоспела  одна из старших нянь, — сейчас-сейчас встать поможем и пойдём ноженьки мочить…