Феденька, сын боярский

Солнце грело по-летнему щедро, вода в реке была прозрачной и тёплой, с поблёскивающими бликами, будто кто-то рассыпал серебро по водной глади. Молодые люди давно уже были в воде: кто нырял, кто брызгался с криками, кто сушил рубаху на прибрежных камнях. Их тела — сухощавые, загорелые, подвижные — мелькали то тут, то там. И вот к реке, неохотно ступая по нагретому песку, шёл Федя, без рубахи, босиком, в одних тонких исподних батистовых порточках. Под руки его держали две крепкие нянюшки.  Он закапризничал: — Не хочу по песочку, горячо… Ай! Жжет пятки!.. Я хочу, чтоб меня несли! — топнул пухлой ножкой, но, споткнувшись, едва не сел прямо на землю. — Ничего-ничего, боярин, сейчас понесем, — тут же подскочили холопы. Один подхватил его под пышные бёдра, другой — под округлую спину, между налитых жирком складок, и бережно понесли к воде, будто малое дитя. Варя с обреченным и несчастным лицом уже стояла прямо у кромки воды, держа в руках простыню, чтобы обтереть боярина после купания: Федька так пожелал. Малашка же поглядывала из-за занавеси шатра, прикусив губу. Нечасто Федьке приходилось оставаться почти обнаженным при всем честном народе. И хоть он и делал вид, что ему плевать, но чужие взгляды смущали. Он явно ощущал, как его тяжелый круглый живот выдавался вперед, как несколько массивных складок громоздились на боках и жирок нависал над портами, будто тесто, вылезшее из кадушки. Грудь, мягкая, тяжелая и женоподобная, дрожала при каждом шаге. Пышная задница и ляжки  еле помещались в портах, грозя разорвать тонкую ткань. Белая кожа, которую всячески берегли от «холопьего» загара, слепила глаза своей фарфоровой бледностью. Всё тело Феди — и лицо с налитыми щёчками, и расплывшаяся грудь, и округлая попа  — будто само собой стремилось к покою, к лежанию, к удовольствию. Всё в нём говорило о сытости, изнеженности и бесконечной телесной лени. Оглядевшись вокруг, Федя покраснел: он заметил, как у бедных, но стройных и загорелых мальчишек играют мускулы, как уверенно и свободно они плавают и  двигаются. На их телах не было ни излишка жира. И снова сердце его сжалось от зависти. На берегу, стоя с простыней в руках, Варя молча смотрела на эту процессию: на его раскормленное, переваливающееся через руки слуг тело, на вспотевшую круглую спину. В её взгляде застыла смесь жалости и холодного презрения. Ваня, стоявший по колено в воде, и вовсе глядел на Федю с такой ревностью и злой ненавистью, что, казалось, сейчас вскипит сама река.  Парни на берегу переглянулись: один хмыкнул, другой, не выдержав, прикрыл рот рукой, чтобы не выдать смешка. Кто-то прошептал: — Ну чисто младенчика в купель несут… Плавать восемнадцатилетний Федька не умел совсем —  слишком уж переживала боярыня, чтобы позволить ему научиться это сделать — и пухлого мальчишку таскал на руках в воде или отец, или холопы.  У самой воды его опустили ниже, однако не спуская с рук. Он коснулся пальчиком ноги прозрачной, мягко текущей реки и тут же отдёрнул ее. — А-ай! Холодная! Я не хочу! — взвизгнул. — Тёплая же, сударик, солнышко пригрело, — терпеливо уговаривала няня, — привыкнуть надо чуток.  Потихоньку, буквально по сантиметру его заносили в воду. Две нянюшки, зашедшие в воду прямо в платьях,  аккуратно обмывали его, чтобы он привык и водица не казалась ему холодной.  Наконец, усевшись на руках холопов, он принялся болтать пухлыми ножками, забрызгав расхохотавшихся нянюшек, и властно приказал: — Катайте меня! Без лишних слов холопы опустились в воду и начали поддерживать его: один под тяжёлым животом, другой под широкой спиной. Федя раскинул короткие пухлые ручки, запрокинул голову назад и блаженно захохотал. — Вот теперь хорошо! — завопил он, как счастливый младенец. Слуги начали катать его вперёд-назад, осторожно покачивая — словно щенка учат плавать. Тяжёлое тело погружалось глубже, чем хотелось бы, и на поверхности колыхались в основном лишь круглые бока и огромный живот, покачиваясь, как дрейфующая бочка. Федя распластался, блаженно жмурясь, то раскидывая руки и ноги, то вдруг болтая ими, с плеском обдавая всех вокруг. — А теперь на животик! На животик! — закричал он. Холопы ловко перевернули его и продолжили водить по кругу, как будто он и вправду плыл. — Ещё! Быстрее! Я хочу, чтоб брызгало! — требовал он. Он шлёпал ладошками по воде, целенаправленно забрызгивая холопов в лица, да так, что те едва не закашлялись от хлёстких струй. — А теперь вверх! Я хочу летать! — завопил Федя. С усилием, обливаясь потом, слуги подняли его над водой: юный боярин болтался у них на руках тяжёлым, неповоротливым грузом. Плавно, но быстро его опустили в воду, создавая сноп брызг.  Он взвизгнул от восторга: — Ещё! Ещё! Выше!  Поднимали и опускали его снова и снова, создавая ему «волны» и «падения». Его округлый живот трясся, капли с него летели во все стороны. Федька смеялся громко и беспечно, хлопая руками по воде. На берегу Варя, стоя с простынью, едва заметно прикусила губу, чтобы не рассмеяться, наблюдая за этим унизительным зрелищем. Резвящийся в воде как ребенок  Федя сейчас совсем не походил на того человека, который разговаривал с ней в шатре, угрожая разрушить ее жизнь. — А теперь крутите!—  требовал Федя, захлёбываясь восторгом. И холопы начали медленно кружить его по воде, тяжело дыша, боясь выронить. Его тело покачивалось, живот вздымался, а округлые щеки дрожали от смеха. Он хохотал, закрыв глаза от удовольствия и шлепая по воде руками и ногами.  — Наш боярин как ангел на облачке, — сдержанно заметил один из холопов, и второй только кивнул, не решаясь вслух шутить. Слуги, обливаясь потом, усердно исполняли все его прихоти. Держали под животом, между пухлых ножек, под увесистые бока, крутили в воде то вправо, то влево, кидая его в небольшие "волны", от чего Федя всё больше смеялся. Его круглые бока дрожали, лицо сияло от восторга, вода стекала со всех складочек. Из-за сытного обеда его животик был все еще раздут. Внутри всё булькало от переедания. Но Федя был слишком захвачен забавой, чтобы обращать на это внимание. И тут, когда его особенно резко подняли вверх, а затем опустили обратно, раздался громкий бульк:  Федя невольно пукнул — да так сильно, что на поверхности реки всплыло несколько крупных пузырей. — Всё хорошо, голубчик, всё славно, — тут же успокоила его няня. — Наш сладенький, наш ненаглядненький, смеётся — и пузырики попочкой пускает! Ах ты ж наш золотой! Федя смущённо хихикнул, но красные уши его выдали. Он заозирался по сторонам, надеясь, что прочие не заметили… но увы. С холма доносились смех и плеск воды — другие парни уже снова прыгали с берега, ныряли, шумели. Под вербами, ближе к воде, собрались несколько ребят — сыновья дворян и заезжих гостей, все с мокрыми волосами, в мокрых рубахах или одних портах, в весёлых пересудах: — Глянь-ка, Ванька, — толкнул плечом своего товарища рыжеватый парень по имени Гришка, — боярин наш в речке плещется, аки поросенок в луже. Ваня скривился:  — Да если б сам плескался. Его там холопы бедные как младенца тягают, только тяжеленного. — А пузо-то, пузо! — захохотал Гришка, прикрывая рот ладошкой. — Вся река, поди, колышется, как он там бултыхается. Как бы из берегов не вышла! Бочка бочкой. — Ему б не в речке плескаться, а пахать да сеять, — буркнул Ваня, — или хоть дрова порубить. Глядишь, и сало бы растряс.  — Да уж конечно! Держи карман шире. Он только и умеет что лежать, сласти жрать да приказывать! Пахать, как же… — Эй, тише вы, — сказал третий, серьёзнее. — Няньки услышат — беды не минуешь. Не ровен час — и бабке Захариной доложат. А там и плётка за счастье будет… а уж ежели воеводе донесут… — Так мы же правду говорим, — пожал плечами Гришка. — Жалко его даже, честно говоря. Вон Варвара смотрит, будто на поросёнка. Да и как иначе — восемнадцать годков, а он всё на ручках да в слюнявчиках. — Тише! — предостерегающе шепнул Ваня. — Глянь, няня смотрит. И в правду — Малашка остановила на них свой внимательный взгляд каре-зеленых глаз. Юноши быстро замолкли, сделали вид, что обсуждают нечто важное, серьёзное, и кто-то даже нарочно бросил камешек в воду, чтобы отвлечь внимание. *** Наконец, когда Федя совсем вымотался от своих затей, его вынесли его из воды, держа, как дорогое дитятко: один — под животом, другой — под бёдрами.  Вода стекала с него ручьями, темные локоны липли к лбу, а пухлое тело дрожало. — Ой, держите крепче, чтоб не уронили, не дай бог! — всполошилась няня, подбегая к берегу с полотенцем. — Господи ты боже мой, весь синий, трясётся! Быстро, сюда! Федя прищурился сквозь капли и тут же нашёл глазами Ваню Мирошина. Тот стоял в стороне, скрестив руки, насупив брови, и с каким-то мрачным напряжением следил за всей этой нелепой сценой. Федя облизал губы и довольно сощурился: он видел его злую ревность, эту бессильную ярость — и упивался ими, как сладким вином. Ему стало еще веселее, чем во время барахтанья в воде.  На берегу стояла Варя с простынёй, сжатой в руках так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Варвара-а!.. — голос Феди звучал тягуче и лениво, с капризной усмешкой. — Ну, давай же! Вытирай меня. Не стой как истукан! Она медленно подошла, сжав губы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышали все. Варя краем глаза видела, как Ваня мрачно наблюдает каждое её движение. Еще немного — и он просто уйдет, решив,  что она добровольно обхаживает Федьку… или, того хуже, кинется на Федю с кулаками — и тогда ни ему, ни ей, ни матушке точно не сдобровать. Варе хотелось одного — провалиться сквозь землю. А еще лучше - чтоб провалился Федька. Желательно, прямо в ад. Но она покорно подняла простыню и начала осторожно промокать его огромный живот и плечи, слушая как он опять ноет: — Здесь посильнее… Вот тут… Ай, щекотно! Ты что, какая неловкая-то… Варварушка, смотри, мурашки какие… растирай… Он специально повернул голову, глядя прямо на Ваню, и довольно прищурился, наслаждаясь видом его напряженных скул и сжатых кулаков. Варя опустила голову, чувствуя, как горят щёки, но ничего не могла поделать — и продолжала механически обтирать Федю. Только когда он наконец махнул рукой, холопы понесли его в шатер. Внутри было душно, несмотря на то, что входная завеса была откинута, и пахло мёдом и яблоками. Маланья подлетела первой: — Батюшка наш ненаглядный, ох, как бы не простыл ты… Давай-ка, вот так... ах, мокренький какой, как же ты, милый мой? Сейчас мы обсушим... зато как весело купался, да?  Она суетливо начала вытирать Феде волосы и руки, нежно промокала полотенцем живот и все складочки, пока другие няньки растирали его пухлые ноги и спину, усаживали на мягкие подушки. Федька извивался и капризничал: — Ай! Не так! Щекотно! Не хочу! — Тише, тише, родной, — успокаивала его дородная кормилица Авдотья, искренне любившая несносного юного боярина не меньше родной матери, — Сейчас, сейчас сделаем всё как ты любишь… Грудку вот промокнём… ножки, пяточки… Вот так… Ах ты мой пухлёночек… Складки на животе, под мышками, между ножек — всё промакивалось и называлось ласковыми словами. — А теперь одеваемся, — решила няня. — Где рубашечка? Где исподнее? Ну-ка, подай! Ему, как малышу, натягивали сначала исподнюю тонкую рубаху, держа руки в воздухе, чтобы не дёргался, осторожно продевали руки и поправляли ткань на округлых плечах. Федя кряхтел, вертелся, а потом вдруг выкрикнул: — Не эту! ХОЧУ с золотой вышивкой!  — Та в тереме осталась, голубчик! Эта ж мягче — телу приятно после водицы, — уговаривала няня, обнимая его и потирая спинку. Пока кормилица возилась с рубашкой, Малашка сушила и расчесывала ему мокрые волосы черепаховым гребешком с редкими зубьями и нашёптывала: — Вот теперь вылитый королевич... ах какие кудряшки у тебя, Федюша… всем на зависть!  — После купания надо бы и покушать! — сказала одна из нянек. Федька не возражал — уж очень он умаялся и проголодался в воде.  Малашка сразу же ловко повязывала Федьке  на шею новый слюнявчик с цветной вышивкой — разноцветные курочки, что клевали зернышки: — Сейчас согреем, накормим нашего голубчика… Перед Федькой вновь один за другим появились подносы с блюдами - на этот раз все больше печиво и сласти: пшеничная каша с маслом и изюмом, свежеиспечённые булочки, калачи с сахарной хрустящей корочкой, румяные ватрушки с творогом и вареньем. В кувшине был налит яблочный узвар с гвоздикой и мёдом.  Маланья поднесла ложку каши прямо ко рту Феде: — Милый голубчик, скушай ложечку, она тёпленькая, ах, какая вкусная кашка... Федька открыл было рот, но тут же сморщился и выплюнул кашу и она потекла прямо по подбородку и на слюнявчик. Малашка кинулась подтирать. — Не хочу такую! — капризно вскрикнул Федя, откинувшись и оттолкнув малашкину руку. — Она не сладкая какая-то!  — Ой, господи ты боже мой, — всплеснула руками нянька, — сейчас медку добавлю! А может вареньица к кашке желаешь, ясонька наш? Федя между тем сдался, и все же, продолжая дуться, открыл рот. Каша с мёдом скользнула в рот, и нянька счастливо просияла: — Вот умничка! А теперь вареньица принесём, как миленький наш хотел. Федя ел неторопливо, с ленивым смаком, жуя кашу и отпивая теплый узвар, чувствуя, как все тело согревается и после купания начинает приятно гореть. Его толстые пальцы то и дело тянулись за булочкой, которую тут же мазали маслом и мёдом. Он с наслаждением разлёгся на подушках, пузо заметно подрагивало от дыхания. Устало выдохнув и положив руку на живот, Федька откинулся назад, позволив кормить себя дальше. — Последнюю ложечку, Феденька, за мамочку, за бабушку… — шептала Малашка, подавая кашу. — А потом еще пирожочек… с изюмчиком… Он бросил взгляд на Варю, которая стояла понуро опустив глаза. Федя довольно ухмыльнулся и издевательски проговорил, прожёвывая кусок калача: — Ванька твой, кстати, глаз с меня не сводил. Смотрел-смотрел… прям кипел от злости, бедняга… да подойти-то не посмел. Вот так, Варвара… он меня боится, а я — нет. Вот и думай. Кто сильней. Но у нее лишь мелькнула ядовитая мысль: «Да Ванюша тебя бы с первого же удара на землю свалил… и ползал бы тут, орал и маменьку с тятенькой звал!» *** Однако у этого спектакля оказались и невольные зрители. Ваня, Гришка и третий парень  - Антипка растянулись неадлеко на песке и им прекрасно было видно все, что делалось в шатре. Лицо Вани после всего, что случилось было мрачным, а Гришка пытался развеселить товарища: — Да не горюй, — прошептал Никита, не отрывая взгляда. — Разве такой Варьке может понравится? Пузо-то какое, гляди, будто его откармливают на убой. — Да не будто, — хихикнул Антип. — Они ж вон, вчетвером за ложку держатся. Смотри — одна держит миску, другая ложку, третья — подбородок ему вытирает, а четвёртая в ладошки хлопает да песни поет, чтобы проглотил! — Еще и слюнявчик надели! Не брешут, значит! И впрямь нашего боярина как ляльку кормят.  — Тсс, — предостерёг их Ваня. — Сейчас еще услышат.  Парни, глядя на толстого Федьку в слюнявчике, которого кормили с ложечки, еле сдерживали смех, Антип даже отвернулся спиной, чтобы не выдать себя, но плечи у него подрагивали от беззвучного хохота. *** Тем временем Федя с наслаждением закинул ещё кусок булки с маслом и медом в рот и усмехнулся, пока Маланья нежно вытирала ему пухлые губы и подбородок и ласково шептала: — Ах, какой же ты у нас смелый, Федюша… никто с тобой не сравнится… Федьке приятны была эти похвалы — учитывая его раздутое самомнение, он даже самую грубую лесть зачастую принимал за чистую монету. — Варварушка, гляди, как меня холят… Учись! Вдруг я все-таки передумаю и возьму тебя в женушки? Ну если ты будешь стараться, конечно… Матушка твоя, наверное, с ума сойдет от счастья!  — непонятно было, шутит Федя или говорит серьезно, но от этих его слов Варе стало дурно. «В омут головой, только не в жены к этому… этому… борову противному» Маланья вспыхнула, услышав Федькины слова, бросила быстрый взгляд на Варю, но тут же снова отвернулась, будто не желая выдавать своих тайн.