Феденька, сын боярский

Свет падал сквозь цветные узорные окна, по-осеннему мягкий и золотистый, переливался на богатой серебряной и золотой посуде. В высокой трапезной, под расписными сводами, обед тек в том неспешном ритме, что свойствен только богатым домам, где жизнь давно установилась, как тёплая вода в пруду. Был слышен лишь звон посуды, неспешные разговоры и шелест шагов слуг. Вкусно пахло жареной уткой с яблоками, свежими щами, мёдом, сдобой.  Во главе стола, на месте хозяина — батюшка нынче был в отъезде — в широком резном кресле, восседал Федя. Под спину, попу и бока ему, как обычно, подложили пуховые подушки — чтоб сидеть было удобнее. Пухлый, белый, как каравай, он сидел, развалившись в кресле и раздвинув колени,  на которых возлежал его большой живот. Он медленно со вкусом жевал, и принимал еду с ложечки, прямо в рот, как малыши в нежном детстве. И хотя Федору было уже восемнадцать, в этой привычке для него не было ни стыда, ни смущения. Напротив, было наглое, высокомерное довольство, было публичное утверждение: ему так можно. Ему позволено. Ему положено. — Потихоньку, Федюша, — шептала Малашка, склонившись, и ловко вытирая уголок его губ батистовой салфеткой. — Горячи щи, дай-ка подую, котик.  Он не смотрел на нее — знал, что она рядом, и этого было довольно. Но иногда, между делом, ловил ее взгляд и, вдруг оживившись, смешливо подмигивал ей: мол, вижу тебя, шалунья. И она, чуть замерев, тут же опускала ресницы и тихонько улыбалась. Лицо его — полное, гладкое, налитое, от еды и жара покрылось  ярким румянцем. Он дышал тяжеловато, разомлев от сытной еды, время от времени откидывался назад, и охватывал руками живот, чтобы передохнуть, пока одна нянька обмахивала его веером из павлиньих перьев, другая поправляла подушки за спиной, а третья вытирала губы.  — Ешь, голубчик, ешь, наш сахарный, — ворковала одна из них. — Ай, да сладкий, ай, да аппетит какой, — вторила другая. Настасья Михайловна за обедом сидела на лавке рядом с ним и глядела на своего непомерно растолстевшего сынка с немым восторгом и обожанием. Федя лениво разевал рот, принимая ложку, но иногда кривился, морщился: — Пересолили! Я не буду! — и отворачивался, как ребенок. Капризы его за столом были делом привычным  — тут же матушка строго отчитывала слуг и ему уже несли новую тарелку. — Вот тут не так солОно, Федюшенька! Кушай, золотко!  В конце стола скромно сидели Варя с матерью. Матушка теперь редко спускалась в трапезную, чаще Варя приносила обед ей в горницу. Обе они были  в простых, заношенных, хоть и чистых одеждах, обе с тем застывшим достоинством на лице, какое выковывается годами зависимости. Варя сидела прямо, руки сложены на коленях, глаза опущены. Тонкое, бледное лицо ее оставалось спокойным и гордым. Смотрела она не дерзко, но и не пряча глаз. Ее мать, напротив, сидела, как на иголках — постоянно кивала, теребила платок, поглядывала то на хозяйку, то на Федю, выискивая, как им угодить. Между тем мать Феди завела беседу на ставшую в доме уже привычной тему: — Отец твой, Федюша, намедни при дворе, у государя был, с ближними боярами совет держал. И между просим, сказывал, что на тебя взглядывают уже Васильевы да Хвостовы… Семейства знатные, богатые. Дочки у них на выданье. Васильева красавица писаная, а Хвостова… нет девицы набожней да смиренней! Надо бы подумать, сынок, о невесте. Федя закатил глаза и со вздохом откинулся на подушки:  — Опять ты, матушка, свою песню завела… скучные все эти девицы, а впрочем, — его взгляд скользнул по Варе и он усмехнулся, задумав шалость, — у нас вот Варвара есть! Девка ладная, хорошенькая, но вот холодная, как льдина в погребе! Не ласковая совсем. А была бы подобрее — глядишь, и женился бы, ха-ха! Мать его только усмехнулась на это, как на детскую проделку. Варя же побледнела, но не ответила, только уставилась в стол. Но Варина мать приняла его слова за чистую монету —  глаза ее забегали, пальцы вцепились в подол: — Ох, Федор Тимофеич! — воскликнула она поспешно, заискивая, — Варя у меня с норовом, Бог ведает, да душа добрая! Она, ежели захочет, такая ласковая будет! Нежная, и ручки у нее как лебединые. Ей-богу, боярин, все умеет — и шить, и печь, и слово ласковое сказать! Варя чуть скосила глаза на Федьку, раскинувшегося в подушках, сыто жующего и хихикающего. Она готова была провалиться под землю от слов матери, от этого ее заискивающего тона. Захарин, конечно, просто шутил. По-своему, в духе избалованного ребенка, которому все позволено. Подразнить, посмеяться и забыть.  — Он у нас душа тонкая, — вмешалась Настасья Михайловна с улыбкой. — Ему все любовь да заботу подавай. В этот момент Малашка будто невзначай огладила Федьку по плечу и положила ему в рот кусочек пирога.  Варя крепко сжала ложку в пальцах, чувствуя, как тошнота вновь подкатывает к горлу. Между тем мать ее уже чуть привстала, обращаясь к Феде: — Варечка у меня послушная, батюшка, все слышит, все сделает. Вы только скажите, чего желаете — она как шелковая будет! Ей-Богу… но с ней построже надо, это да…  Федя лишь лениво хмыкнул, поглаживая ладонью свой круглый живот, на котором шелковая рубаха натянулась до предела. Нянька уже подносила к его губам кружку с теплым молоком и медом, тихо приговаривая: — Пей, Федюша, чтоб животик не схватило… Варя сидела молча, с отвращением наблюдая, как ее мать, худая, болезненная, вся согнутая, лебезит перед этим высокомерным избалованным мальчишкой. *** После обеда они молча поднялись по крутой лестнице в свою светелку, тесную, низкую, с одним маленьким оконцем под крышей. Мать тяжело дышала, держась за перила, но шла быстро, будто что-то гнало ее вперед. Варя шла следом с тревогой и чувствовала: будет буря. Как только дверь за ними закрылась, мать резко повернулась, и в ее запавших глазах уже плескался яростный упрек. — Ты совсем с ума сошла?! — прошипела она со злостью, — Сидишь, как бревно, молчишь, смотришь как кошка в миску! Когда я тебя сколько раз учила, улыбайся, гляди, присядь лишний раз, прижмись, шепни что-нибудь. Он тебе сам слово подает, а ты как тень! Да тебе кланяться ему надо, ползать, а не сидеть, как царица! — Мама… — Варя попыталась было вставить слово, — да он же… просто шутил. Он так всегда… — Шутил? — перебила та, голос стал хриплым, надломленным. — А если не шутил? Я видела, как он смотрит на тебя, еще с того раза!  Варя побледнела, шагнула назад, но мать не дала ей уйти, двинулась вперед, сгорбленная, но грозная: — Сколько раз я тебе говорила! Сколько?! — голос ее надрывался. — Обхаживай его, ласкай его! Он - твой шанс из нищеты вылезти! А ты… ты все бегала… бегала за тем мальчишкой, который ничего тебе дать не может, кроме горя! Мать вдруг закашлялась, судорожно, с надрывом, прижала платок к губам. Варя подскочила: — Мама! Сядь… пожалуйста, не волнуйся, ну прошу… Женщина оттолкнула ее руки. На платке остались алые пятна. Варя смотрела на них в ужасе. — Ты убиваешь меня, — прошептала мать, голос ее теперь был сиплым. — Я помру скоро. Но я надеялась, что ты… хоть ты спасешь себя. Хоть ты не окажешься на паперти. А ты… дура, упрямая, гордая… ты погубила все. Все упустила. Он был рядом, а тебе лень было улыбнуться ему, сказать что-то теплое, ласковое!.. — Мама, — Варя дрожала, — ну он же не серьезно говорил! Это… Это были пустые слова! Ты сама слышала, какие невесты знатные с Захариными хотят породниться! Куда мне?! Зачем ты… зачем ты себя так мучаешь?.. — Зачем?! — закричала мать, и кашель снова сотряс ее тело. — Потому что ты упрямая, глупая, неблагодарная! Все, что у нас было — только шанс. Один. Один! Ты должна была за него держаться зубами! А ты уперлась в свою гордость… в свою жалкую любовь… Она шагнула вперед, словно собираясь ударить. Варя в испуге подняла руки, но мать не успела, пальцы соскользнули с рукава, тело качнулось, ноги подкосились. — Мама?! Женщина осела на пол, медленно, оплывая, как воск на свече. Варя бросилась к ней, обняла, прижалась: — Мама… мамочка, не надо… я все поняла, я буду… я все сделаю… только не умирай, ну пожалуйста… Дыхание матери стало редким, губы посинели.  Она посмотрела на Варю мутным взглядом, будто не узнавая, и чуть шевельнула губами: — Я хотела только… счастья тебе… Глаза ее остекленели. Варя застыла на коленях, не веря, не двигаясь. Только губы шевелились, беззвучно повторяя: — Мама… не надо… мама…