Феденька, сын боярский

В богатом домовом храме Захариных было прохладно, темно, пахло ладаном, и только где-то у образов в золотых, тяжелых окладах теплился слабый свет свечей. Гроб стоял посреди храма, скромный, обитый чёрным сукном, но без лишней бедности. Все было сделано как полагалось — за счет Захариных, конечно. Свечей вокруг гроба было не много, ровно столько, сколько нужно, чтобы не устыдиться перед Богом и людьми. Служка, стоя у аналоя и перелистывая страницы, бормотал себе под нос Псалтырь.  У гроба стояла одна только Варвара. В черном платке, в стареньком темном сарафане, она казалась тоньше и бледнее, чем была на самом деле, точно исхудала за эти дни скорби. Глаза ее были сухи, хоть под ними и залегли синие тени. Плакать Варя перестала еще ночью. До слез ее все равно больше никому не было дела. За ее спиной послышались легкие шаги — в храм вошла боярыня Захарина, мать Феди. Статная, в богатом тяжелом летнике, с дорогими жемчужными ряснами, свисающими до плеч, она ступала неслышно, и лишь шуршание парчового подола да скрип половиц извещали о ее приходе. Она подошла почти вплотную к Варе, взглянула на покойную, приложила платок к глазам и перекрестилась. — Царствие небесное… — проговорила благоговейно, — Твоя матушка, Варенька, добрая была женщина. Добрая, хоть и гордая. Молчание. — Мы ведь с ней с девичества знакомы… — продолжала боярыня уже тише, и в голосе ее было что-то теплое, задумчивое,  — почти с малолетства даже. Ты ведь помнишь — я вас и приютила, когда беда пришла в ваш дом. Пусть и не к лицу ей было, старой подруге, в приживалках быть, но что делать… все лучше, чем на улице. Она повернулась, посмотрела на Варю. — Ты… — сказала вдруг мягко, но как бы нехотя, — не думай, что я тебя со двора гнать стану. Грех бы мне был. Живи тут. Живи, сколько нужно. Кому ты, сирота, теперь кроме нас нужна? Варя поклонилась, прошептала тихо и покорно: — Благодарствую за всю доброту вашу, боярыня…  — Живи уж, — повторила Настасья Михайловна, — Поможем, чем можем. Одежа у тебя есть, еда будет, кров тоже. Только… — тут она сделала паузу, и впилась внимательным взглядом в Варины глаза, — только ты уж не возмечтай, девочка… про Федора. Слова ее прозвучали негромко, но Варю будто хлыстом ударили. Она вздрогнула. Голос боярыни был ласковый, заботливый — как у доброй матушки, наставляющей ребенка, а взгляд голубых глаз холодный, надменный, как у сына. — Он мальчишка, дурит, играет, — продолжала она. — Не принимай всерьез. А ты девица хоть и пригожая, но ведь понимаешь сама… ты ему не ровня. Сама же слышала, какие семейства высокородные с нами породниться хотят, — добавила она высокомерно. Боярыня чуть помолчала, оглянулась на гроб: — Проводим твою матушку в последний путь, как следует, по-божески. Все сделаем, как должно. Но про Федю ты и думать забудь, Варенька. Зачем тебе лишние горести? А Варя стояла, не шелохнувшись. На мгновение ей захотелось закричать, что она ненавидит Федьку и век бы его не видела, что он мерзкий, злой, противный! Но она привыкла молчать. — Я никогда… никогда и мысли такой не допускала о Федоре Тимофеевиче, — глухо сказала Варя. — Я свое место знаю, боярыня. Куда уж мне. Нахлебницей вам не буду. Я работать буду. Помогать. Все, что скажете делать буду. В доме, на дворе, на поварне, прясть, шить… я все умею.  Слова ее прозвучали просто, без надрыва. Было понятно, что говорила это уже не девчонка, а женщина. Одинокая, гордая, принимающая удары судьбы, но не сломленная. А про себя, как тайную молитву, Варя повторяла одно: «Ваня вернется… Он обещал. Он сказал — заберу. Не обманет. Не бросит. Я дождусь его, — она незаметно провела рукой по животу, — мы дождемся».  Эта мысль держала ее, как корень держит дерево над обрывом, и не давала упасть под грузом навалившихся бед. Все рушилось, уходило, разлеталось прахом, оставалась лишь вера, что он сдержит слово, что любовь их - не обман. Что не удалось самодовольному Федьке так легко растоптать все то, что между ними было.  Боярыня слегка склонила голову, будто одобряла такое благоразумие. Ее улыбка стала чуть теплее — лишние руки в хозяйстве не помешают. — Вот и умница… Будь умницей и дальше. И все у тебя будет ладно. Пока ты под нашей крышей и место свое помнишь, не обидим. Отступив на шаг, она снова перекрестилась: — Господи, упокой душу рабы Твоей… И, кивнув Варе, вышла так же неслышно, оставив девушку одну в тишине, нарушаемой лишь тихой молитвой дьячка. Она осталась наедине с покойной матушкой, которую завтра уже опустят в землю, и все станет окончательно — и сиротство, и одиночество. Варе было страшно. Узнай боярыня всю правду о ее положении, была бы она так же снисходительна? А ведь скоро это станет невозможно скрывать. Варя не хотела думать об этом, она по-прежнему верила слову Ивана.  Упав на колени, она обратилась с горячей молитвой к Богородице, — молила со слезами и об упокоении души матери и о новой жизни, что росла внутри нее.  «Ты только хотела, чтобы я была счастлива, матушка… и я буду.» *** После матушкиных сороковин Варя сидела в своей светелке. Осенний день клонился к вечеру. Весь день небо было затянуто тучами, по двору стлался туман, и только ветер шевелил золото оставшихся на деревьях листьев. В последнее время Варя чувствовала себя почти невидимой — Федька, к ее радости, потерял к ней всяческий интерес, а боярыня лишь давала распоряжения, где и как нужна ее помощь. После смерти матери Варя больше не сидела за боярским столом — разделяла обеды и ужины со слугами.  Она сидела тихо, уставшая от дневных забот, и почти дремала над пяльцами — тайно она уже начала готовить ребенку приданое. Никто не знал о ее положении, кроме одной холопки, Марфы, с которой она сблизилась в последнее время. Та несколько раз заметила как Варю выворачивает и обо всем догадалась. Марфа была женщиной доброй и жалела Варьку, не давая ей таскать тяжести, да мыть пол на карачках. — Бедная ты бедная, — Марфа глядела на нее с жалостью, — ведь благородных кровей, а живешь у этих как холопка.  — Не говори глупости, — Варя обрывала ее, искренне негодуя, — боярыня и боярин всегда были очень добры ко мне и к матушке! Они благодетели наши. Марфа только цокала языком, да отбирала у Вари тяжелые ведра с водой.  Вдруг из-за оконца донесся стук копыт и ржание лошади. Варя подумала, должно быть, гонец к воеводе со срочным донесением. Она бросила взгляд в окно на всадника — и пяльца выпали у нее из рук.  Варя узнала его сразу — лицо стало строже и серьезней, небольшая русая борода будто делала его старше, а на плечах словно лежала тяжесть разлуки и дорог. Но это был он, ее Ваня. У нее защемило в груди так остро, что дыхание перехватило. Она тотчас сорвалась с места, понеслась по лестницам вниз, вниз, вылетела в сени, сбежала с крыльца так быстро, словно сама душа ее летела ему навстречу. Захлебнувшись в рыдании, Варя упала прямо в его крепкие и родные объятия. Иван крепко обнял ее, прижал к себе.  В тот миг весь мир будто исчез: ни осени, ни ночи, ни боярского терема за спиной, только тепло его рук и ее сбившееся дыхание. Она дрожала, он гладил ее спину, и обоим казалось, что их разлука длилась целую жизнь.