Преступление на двоих

Чонгук поднимался по лестнице, которая казалась бесконечной. Каждое движение отзывалось жгучей болью в теле, каждая ступень будто испытывала его на прочность. Но он не останавливался ни на секунду. В его объятиях, прижатый к груди, лежал Тэхён — бледный, почти невесомый, с раной в животе, из которой сочилась кровь, оставляя алые пятна на одежде и пальцах Чонгука. Омега был безвольно обмякшим, словно тряпичная кукла, и всё же Чонгук держал его так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку, то потеряет его навсегда. Его дыхание было рваным, с хрипами, грудь вздымалась болезненно, а по лицу стекали капли пота, смешиваясь с пылью и кровью. Но он не замечал ничего — только вес в своих руках и тихие, почти неслышимые стоны, вырывающиеся из побелевших губ Тэхёна. — Потерпи... — прошептал он, неуверенно, почти умоляюще. — Мы уже почти там… ещё немного, Тэ… пожалуйста... Ступени под его ногами скрипели и шатались, покрытые ржавчиной и вековой пылью. Стены, влажные и холодные, будто сжимались, давили, словно злобная пасть подземелья не желала отпускать добычу. В этом душном полумраке, где воздух пах плесенью и железом, Чонгук видел только одно — тяжёлую дверь наверху. Их выход. Их шанс. Голова Тэхёна покоилась на его плече, и в какой-то момент омега издал еле слышный всхлип — тихий, наполненный болью и бессилием. Этот звук пронзил Чонгука острее ножа. Он застонал, вжавшись сильнее в ступени, его колени подкашивались, но он продолжал идти, стиснув зубы и сжигая последние силы. — Только не засыпай… слышишь? — прорычал он, больше себе, чем Тэхёну. — Ты ещё мне нужен. Я не отпущу тебя. Никогда. Наконец, он достиг двери — массивной, стальной, покрытой пятнами ржавчины и времени. Чонгук тяжело дышал, чуть не рухнув, перехватил Тэхёна, поправил хватку. Его пальцы дрожали, но он потянулся к ручке, навалившись всем весом. Скрип был оглушающим, и дверь со скрежетом распахнулась. Свежий воздух хлынул внутрь, ударив по лицу, обжигая лёгкие. Но он не принёс облегчения. Чонгук вышел наружу, пошатываясь, с трудом удерживая равновесие. Он ожидал увидеть мрак окраин, заброшенные склады или пустыри, где можно было скрыть логово. Но перед ним расстилалась панорама Сеула — яркого, гудящего, живого. Их выбросило прямо в центр города. Вокруг кипела жизнь. Мигали вывески, шумели машины, мимо проходили люди, каждый спешил по своим делам. Никто не обращал внимания на две окровавленные фигуры, появившиеся из-под земли. Только некоторые с любопытством оборачивались, кто-то с тревогой, кто-то с безразличием. Чонгук застыл. Его взгляд блуждал по улицам, пытаясь осознать реальность. Его внутренности скрутило от ярости — такой, что хотелось закричать. Ёнгван. Чёртов ублюдок. Он был настолько самоуверен, что держал свои логова прямо под ногами у города, под шумом мегаполиса, под тысячами глаз, не боясь ни закона, ни расплаты. Это было плевком в лицо. Но сейчас — не время. Тэхён тяжело задышал у него на руках. Его губы шевелились, будто он пытался что-то сказать, но только застонал. Его кровь всё ещё сочилась, пропитывая одежду, а кожа становилась всё холоднее. — Нет, нет… держись, Тэхён… — прошептал Чонгук, прижимая его ближе, словно телесное тепло могло отогнать смерть. Он обвёл глазами улицу в поисках спасения — больницы, полиции, чего угодно. И тогда увидел: молодой альфа, высокий, в деловом костюме, открывал чёрную машину у обочины. Не раздумывая, Чонгук бросился к нему. Его шаги были неровными, но он держался, как мог. — Эй! Пожалуйста! — закричал он, голос сорвался на крик. — Помогите! Ради всего святого, помогите нам! Альфа резко обернулся, его глаза расширились при виде окровавленного Чонгука и бледного, умирающего омеги на его руках. Он отшатнулся, но Чонгук не дал ему ни шанса убежать. — Я капитан отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями! Каннамский участок! — выкрикнул он, задыхаясь, слова срывались с губ. — Это мой напарник! Он ранен! Нам срочно нужна помощь, он умирает! Мужчина колебался. В его взгляде боролись страх и недоверие. Но потом он посмотрел Чонгуку в глаза. В этих глазах читалось всё: боль, отчаяние, выгорающая надежда. Он сделал шаг вперёд и дрожащими руками открыл дверцу машины. — Х-хорошо… садитесь, я отвезу вас, — выговорил он, явно потрясённый. — Спасибо… — выдохнул Чонгук, прижимая Тэхёна к себе, — спасибо… Чонгук не терял ни секунды. Осторожно, но быстро он уложил безжизненное тело Тэхёна на заднее сиденье, действуя так, словно в его руках оказался хрупкий фарфор, готовый расколоться от любого неверного движения. Омега был без сознания — он отключился ещё на лестнице. Его голова безвольно склонилась на грудь, а из раны продолжала сочиться кровь, впитываясь в одежду. — Прости… прости… — шептал Чонгук, заползая в машину с другой стороны и тут же опускаясь рядом. Он тут же прижал ладонь к животу Тэхёна, стараясь остановить кровотечение. Его пальцы дрожали, цепляясь за ткань одежды и кожу, а взгляд метался по лицу омеги, искав малейший признак того, что он жив. Он притянул Тэхёна к себе, положив его голову на своё плечо, укутывая его своим телом, словно мог так защитить от смерти. — Ты со мной, слышишь? Не смей… — его голос дрожал, срываясь на шёпот. — Мы почти приехали… ты справишься… я умоляю… Машина сорвалась с места, альфа за рулём нажал на газ, игнорируя светофоры и правила. Его руки крепко сжимали руль, челюсть была напряжена, а глаза — сосредоточены. Он не задавал лишних вопросов, просто вёл машину, как будто от этого зависела жизнь. И зависела. Чонгук не отрывал взгляда от Тэхёна. Он не видел дороги, не чувствовал тряски машины — он был здесь, с ним. Его губы прикасались к виску омеги, его шепот был бесконечным мольбой: — Не уходи… Пожалуйста… Я только нашёл тебя. Я… я не справлюсь без тебя. Кровь не переставала течь. Его рука уже вся была в багровой жидкости, но он не отпускал, сжимая рану, как будто мог удержать жизнь силой воли. В груди бушевал страх — тяжёлый, удушающий, непривычный. Чонгук знал, что боится. По-настоящему. Пятнадцать минут дороги казались вечностью. Когда машина, наконец, остановилась у входа в больницу Северанс — одну из крупнейших клиник Сеула — Чонгук резко поднял голову, вырвавшись из тумана мыслей. Он посмотрел на альфу за рулём, его голос был охрипшим: — Спасибо. Правда. Альфа лишь молча кивнул. Его лицо было мрачным, губы сжаты, но он ничего не сказал — просто остался в машине, глядя, как Чонгук, прижимая Тэхёна к себе, выбегает на крыльцо больницы. Чонгук почти летел. Его плечо пульсировало болью, ноги подкашивались, но он не обращал внимания. Главное — донести Тэхёна. Главное — не отпустить. Вестибюль больницы ослеплял светом, пах антисептиками, звучал голосами. Гул разговоров, шаги, сигналы аппаратуры — всё это смешалось в один тревожный шум, и Чонгук, подбежав к стойке регистрации, практически закричал, глядя в глаза молодому омеге за стойкой: — Омега! Двадцать пять лет! Ножевое ранение, левая сторона, ниже рёбер! Возможно, повреждён желудок! Регистратор вскочил, пальцы застучали по клавишам, вызов пошёл по системе. Уже через секунду из бокового коридора выскочила команда медиков с каталкой. Они действовали слаженно и быстро, лица были сосредоточены, движения — точны. — Сюда! Осторожно! — скомандовал один из них. Чонгук, словно подчиняясь чьей-то невидимой воле, аккуратно переложил Тэхёна на каталку. Его пальцы задержались на ладони омеги, прежде чем он отпустил её. И в этот момент что-то внутри него оборвалось — когда Тэхёна увозили за двери операционного блока, и он исчез из виду. Он хотел броситься следом, рвануться за ним, но его ноги не выдержали. Они подкосились, и он упал на ближайшую скамью, опустив голову. Всё тело дрожало, сердце колотилось в груди, как бешеное. — Эй, вы в порядке? — рядом появился медбрат — молодой бета с мягкими глазами. Он нахмурился, глядя на окровавленную одежду Чонгука. — Вы ранены. — Это не важно… — выдохнул Чонгук, не поднимая взгляда. — Это важно. Очень. — голос был мягким, но настойчивым. — Пожалуйста, пройдёмте. Вы не поможете ему, если сами упадёте. Слова задели. Чонгук, словно проснувшись, кивнул и позволил бете провести его по коридору. Он шёл, будто в полусне — медленно, тяжело, как будто каждая мысль тянула его назад, к операционной. В смотровой его усадили, медбрат аккуратно начал расстёгивать рубашку, и Чонгук сжал зубы, когда ткань прилипла к ране. Холодный воздух обжёг кожу, а затем послышалось тревожное: — Пулевое. Без выхода. Вам срочно нужно на операцию. Он кивнул. Мысли были далеки. Он даже не услышал, как его переодели в больничную рубашку, не почувствовал, как его уложили на каталку. Всё, что он ощущал — это пустоту, в которой бился один вопрос: жив ли Тэхён? Когда каталка тронулась, а его везли по коридору к операционной, Чонгук вдруг поднял глаза. Медбрат шёл рядом. Его голос был слабым, шепчущим: — Пожалуйста… поместите... поместите нас в одну палату… с ним… с омегой… с Тэхёном… — Мы передадим, — тихо ответил медбрат, глядя на него с искренним сочувствием. А потом пришла темнота. Тяжёлая, вязкая. Наркоз обволакивал разум, погружая его в беззвучие. Но даже там, где не было ни боли, ни света, ни страха — Чонгук чувствовал Тэхёна. Он видел его улыбку, слышал его голос, помнил, как он смотрел на него с лёгким вызовом. Они прошли через ад. И если судьба даст им шанс, они пройдут и дальше. Вместе. Он выживет. Обязательно. Чонгук просто знал это. И ради него он готов был бороться до последнего удара сердца. *** Чонгук медленно приоткрыл глаза, словно выныривая из тягучей, густой темноты. Веки казались тяжёлыми, будто налитые свинцом, а окружающий мир плыл и дрожал, как акварель, размытая проливным дождём. Всё вокруг было неясным, зыбким — звуки доходили приглушённо, будто сквозь слой воды, а собственное тело ощущалось чужим, подчинённым чьей-то чужой воле. Мышцы будто заменили на мокрый песок: ни силы, ни контроля — лишь усталость, сдавленное дыхание и тупая, ноющая боль, где-то в районе плеча. Она отзывалась слабым пульсом, но даже её приглушала медленно текущая по венам анестезия, оставляя лишь бледную тень страдания. Он попытался заговорить, но губы были сухими, а язык казался чужеродным во рту, как будто стал куском дерева. Всё же из глубины его горла вырвался сдавленный, почти беззвучный шёпот: — Тэ… хён… Одно единственное имя. Как молитва, как заклинание, полное отчаяния и надежды. Но в ответ — только гулкая тишина. Холодная, пугающая, липкая. Ни шороха, ни дыхания рядом — только писк приборов и стук собственного сердца в ушах. Он с трудом повернул голову, но мир сразу же поплыл перед глазами, и накатившая слабость заставила их снова сомкнуться. Всё погрузилось в темноту. Когда он очнулся вновь, ощущение времени было смазанным, будто прошли минуты или вечность. На самом деле — чуть больше часа. Его сознание прояснилось, как небо после грозы, и он начал различать детали: блекло-белые стены палаты, резкий запах антисептика, негромкий электронный писк, размеренно звучащий где-то сбоку. Он лежал на больничной койке, игла капельницы торчала из вены, а тело казалось всё таким же уставшим, но уже своим. Первое, что он сделал, — повернул голову. Его глаза метнулись к соседней койке — туда, где должен был быть Тэхён. Пусто. Постель аккуратно заправлена, подушка нетронута, словно там и не лежал никто. Ни запаха, ни следа. Просто безмолвие. Сердце Чонгука болезненно сжалось, во рту пересохло, а по спине прошёл ледяной холод. Мысль, что Тэхёна могло не быть в живых, ударила по нему с такой силой, что перехватило дыхание. Паника вскинулась в груди, стиснула горло, и он, хрипло, на надрыве, прошептал: — Тэхён… Он попытался приподняться, но его тут же накрыла волна слабости, такая сильная, что дыхание перехватило. Он опустился обратно, стиснув зубы, и снова произнёс, чуть громче: — Где Тэхён? В этот момент дверь палаты отворилась, и в комнату вошёл мужчина в белом халате — альфа средних лет, с добрым, немного уставшим лицом. В его руках был планшет с медицинскими записями, а походка мягкая, будто он боялся потревожить тишину. Он посмотрел на пациента и, заметив, что тот очнулся, слабо улыбнулся: — Господин Чон, рад видеть вас в сознании. Как вы себя чувствуете? Но Чонгук лишь покачал головой, его голос дрожал, и в глазах пылало отчаяние: — Где он? Где Тэхён? Он… он жив? Врач ненадолго замолчал, как будто дав Чонгуку перевести дух, а потом медленно кивнул. Его голос был ровным, но тёплым: — Тэхён сейчас в реанимации. Около часа назад мы закончили его операцию. Она прошла успешно, никаких осложнений не было. Мы наблюдаем за его состоянием, и в скором времени, если всё будет стабильно, мы переведём его в эту палату. Чонгук закрыл глаза, выдохнув с глухим, сорвавшимся со звоном облегчением. Сердце, сжатоё страхом, немного отпустило, но тревога ещё цеплялась за ребра, как колючая проволока. — Расскажите… что с ним? — голос Чонгука дрожал, глаза блестели от эмоций, затаившихся где-то на грани. Он боялся ответа, словно каждое слово могло стать гвоздём в крышку надежды. Врач, мужчина средних лет с усталым, но добрым лицом, кивнул с понимающей серьезностью. Его взгляд был полон сочувствия, и когда он заговорил, голос его был ровным, мягким, словно он держал перед собой хрупкое стекло: — У мистера Кима ножевое ранение в область чуть ниже левого подреберья. К счастью, лезвие лишь задело край желудка, не пробив его полностью. Это уберегло его от серьёзных осложнений — содержимое не попало в брюшную полость, и мы избежали развития перитонита. Мы обработали рану, аккуратно ушили повреждённый участок стенки желудка. Было и внутреннее кровотечение из-за разрыва нескольких сосудов, но оно успешно остановлено. На текущий момент состояние стабильное, угрозы жизни нет. Он помолчал, позволяя Чонгуку переварить услышанное, а затем добавил: — Порезы на руках мы тоже обработали — они не глубокие, заживут без последствий. Сейчас ему необходим только покой и время на восстановление. Он сильный — он справится. Чонгук слушал, затаив дыхание. Каждое слово врача будто падало на его душу, высохшую от страха, как прохладная вода на раскалённую землю. Он почувствовал, как тиски напряжения, сковывавшие его тело и разум, начинают слабеть. Страх, вгрызавшийся в него с того момента, как Тэхёна увезли на каталке, начал отступать. Он жив. Он выжил. Слёзы наконец прорвались сквозь хрупкий заслон воли, и Чонгук закрыл глаза, выдохнув дрожащим голосом: — Спасибо… большое… Врач кивнул с лёгкой улыбкой и, мягко коснувшись плеча Чонгука, сказал: — Вам тоже нужен отдых, мистер Чон. Не забывайте о себе. Он сейчас в надёжных руках. Он встал и тихо вышел, оставив альфу одного в полутемной палате. Чонгук откинулся на подушки, чувствуя, как волна облегчения прокатывается по телу, смывая усталость, страх и отчаяние. Его плечи опустились, дыхание стало ровнее, а в груди поселилось давно забытое чувство — надежда. Он закрыл глаза и позволил себе вспомнить. Улыбку Тэхёна, упрямый блеск в его глазах, как он, несмотря на всё, снова и снова вставал и сражался — за них обоих. Чонгук знал теперь: он никогда больше не отпустит его. Прошло около получаса. Дверь снова приоткрылась, и в комнату вошёл Юнсок — его верный напарник, тот, кто вместе с ним отправился на тот злополучный склад. Он выглядел измотанным: синяки, ссадины, перевязанная левая рука. Он едва стоял на ногах, но, завидев Чонгука, его лицо просветлело. — Капитан… вы живы… Слава богу, — хрипло выдохнул он, подходя ближе. В его голосе звучала неподдельная радость, а в глазах — облегчение. Чонгук кивнул, глаза его потемнели. Он поднял взгляд на Юнсока, и голос его стал спокойным, но жёстким: — Что с Ду Сиком и Ён Ханом? Тень пробежала по лицу Юнсока, и он опустил глаза. На мгновение повисла тяжёлая пауза, затем он медленно заговорил: — Ён Хан в больнице. Состояние тяжёлое, но врачи уверяют, что он выживет. А Ду Сик… — голос его сорвался, — он погиб на месте. Слишком много ранений. Скорая… они не успели… Словно ледяной клинок вошёл в грудь Чонгука. Он закрыл глаза, в горле встал ком, а сердце сжалось от боли. Ду Сик был не просто подчинённым — он был приятелем, братом по оружию. И теперь его не стало. — Его семье сообщили? — спросил он глухо. — Да, — кивнул Юнсок. — Я сделал это лично. — Это моя вина, — прошептал Чонгук, глядя в пустоту. — Нет, капитан, — твёрдо возразил Юнсок. — Это не ваша вина. Это был бой. Он знал, на что шёл. Чонгук молча кивнул. Ему не нужны были оправдания — боль от утраты жгла слишком сильно. Через миг он снова посмотрел на Юнсока: — Что происходило после того, как меня вырубили? — Я сам потерял сознание почти сразу, — ответил Юнсок, опустив плечи. — Помню только, как двое из тех ублюдков схватили вас и V и куда-то поволокли. Когда пришёл в себя — вас уже не было, но на место прибыла подмога. Мы сразу начали поиски… но, как видите, вы справились сами. На лице Чонгука появилась горькая усмешка: — Не я. Это Тэхён. Он освободил нас… и заплатил за это. Юнсок молча кивнул, в его глазах светилось уважение: — V… оказывается, совсем не тот, за кого мы его принимали. Он спас вам жизнь. И это главное. Вы оба живы. — Спасибо, Юнсок. Иди, тебе тоже нужно восстанавливаться, — тихо сказал Чонгук. Юнсок кивнул, на губах дрожала усталая улыбка. Он вышел, и палата снова погрузилась в тишину. Но ненадолго. Дверь отворилась вновь, и в комнату вкатили каталку. Чонгук поднял голову, и сердце его сжалось. На каталке лежал Тэхён. Без сознания. Бледный, как фарфор, волосы прилипли к вспотевшему лбу. Его подключили к аппаратам, капельнице, дыхание было едва заметным — словно тонкая нить, соединяющая его с жизнью. Медбратья осторожно переложили его на кровать, проверили показания приборов, и, не сказав ни слова, вышли, оставив их вдвоём. Чонгук не мог отвести взгляда. Он словно не верил своим глазам — Тэхён был здесь. Живой. Рядом. Игнорируя ноющую боль в плече и слабость во всём теле, он медленно поднялся с постели. Дрожа, держась за стойку с капельницей правой рукой, пока левая висела не перевязи, он подошёл к кровати омеги. Его движения были ослабленными, но решительными. Он опустился на стул и взял Тэхёна за руку. Ту самую — в бинтах, в пластырях, в следах борьбы. Она была тёплой. Живой. Его пальцы обвили её с осторожностью, с трепетом, словно он держал не руку, а само сердце. Он прижал её к щеке, чувствуя её тепло. Глаза его заблестели, и он прошептал, почти не слышно: — Ты жив… Тэ, ты жив… Он не отпускал её. Смотрел на его лицо — такое бледное, безмолвное, усыплённое сном или забытьём, но родное, дорогое сердцу. Он не знал, сколько они так просидят, сколько потребуется времени, прежде чем Тэхён откроет глаза. Но Чонгук был готов ждать. Сколько угодно. Потому что пока Тэхён дышал, пока их руки переплетены, — он был жив и он был его. И этого было достаточно, чтобы снова бороться — за него, за их будущее, за всё, что они обрели друг в друге. Чонгук сидел рядом с больничной кроватью, не отпуская руки Тэхёна. Его пальцы осторожно обвивали перевязанную кисть омеги, словно именно это прикосновение удерживало его самого на плаву. Он не сводил глаз с бледного, почти прозрачного лица Тэхёна — не потому, что искал изменений, а потому, что боялся упустить хоть один вздох. Казалось, если он отведёт взгляд, всё исчезнет, растворится в этом стерильном мире антисептиков, ламп и равномерных писков медицинской аппаратуры. Мир за стенами палаты перестал существовать. Время остановилось, сжавшись в точку, где было лишь одно — Тэхён. Его слабое, едва заметное дыхание, неподвижное тело и ощущение, что он всё ещё здесь, всё ещё борется. Чонгук сжимал его руку чуть сильнее, будто таким образом передавал свою энергию, свою силу, свою жизнь. Но даже самая крепкая воля не могла до конца противостоять истощению. Организм Чонгука, подорванный болью, стрессом и последствиями наркоза, начал сдавать. Плечо ныло тупой, настойчивой болью, тело подёргивалось от мелкой дрожи, а веки наливались свинцом. Он до последнего держался, упрямо не давая себе позволить слабость, но в какой-то момент она всё же одержала верх. Сжав зубы, он неохотно поднялся, движения его были медленными, как у куклы на изношенных нитях. Опираясь на стойку с капельницей, Чонгук шагнул к своей койке и, не сводя взгляда с Тэхёна, опустился на постель. Подушка приняла его голову, но сон не пришёл. Он продолжал смотреть — неотрывно, внимательно, почти моля взглядом омегу дышать, выжить, вернуться. Мысли путались, образ за образом всплывали перед глазами: окровавленный Тэхён, нож, боль, паника, крик… Он стиснул зубы и зажмурился. Нет. Он жив. Он рядом. Он должен вернуться. Прошло, может быть, два часа. Может, больше — Чонгук потерял счёт времени. В палате царила полутемнота, в которой свет от мониторов казался неестественно ярким. Вдруг что-то изменилось — лёгкий, почти неуловимый шорох, движение ткани, дыхание, чуть более глубокое, чем прежде. Сердце Чонгука подпрыгнуло в груди, и он тут же распахнул глаза. — Тэхён?.. — выдохнул он, не веря себе. Омега пошевелился. Его веки дрогнули, брови едва заметно нахмурились, а пальцы в его руке чуть шевельнулись — как будто он пытался нащупать путь обратно. Всё внутри Чонгука рванулось вперёд. Он вскочил, не обращая внимания на боль в плече и тяжесть в теле, и шагнул к кровати. Капельница жалобно закачалась, но он уже сидел рядом, вновь беря руку Тэхёна в свою — нежно, с благоговением, словно это был самый драгоценный в мире дар. — Тэхён… пожалуйста… посмотри на меня, — прошептал он, его голос дрожал, срывался. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо… Веки омеги дрогнули ещё раз, и наконец он открыл глаза. Взгляд был мутным, затуманенным болью и слабостью, но стоило ему увидеть Чонгука — в них мелькнуло узнавание. Едва заметная искра, крошечный огонёк — но такой яркий для Чонгука, что у него перехватило дыхание. — Чонгук… — Тэхён прошептал еле слышно, губы его едва шевелились. — Да, я здесь, — поспешно отозвался альфа, придвигаясь ближе. — Слава Богу… Боже, Тэ, ты не представляешь, как я за тебя боялся. Ты молчал, ты не просыпался, я не знал, что делать… Он не смог продолжать — голос задрожал, и ком подкатывал к горлу. Он прижал руку Тэхёна к своим губам, целуя каждый перебинтованный палец. В этих поцелуях не было страсти — только трепет, благодарность и молитва. Он не переставал шептать: — Ты здесь… ты жив… спасибо… спасибо… Тэхён попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, словно тенью прежней, но всё равно осветила его лицо. — Я… не собираюсь сдаваться, — прошептал он. — Так просто не отделаешься… В его голосе слышалась привычная дерзость, слабо, но отчётливо. Чонгук с трудом сдержал всхлип. Он провёл рукой по щеке омеги, стараясь не дрожать, и, наклонившись, коснулся его губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было всё — и страх, и облегчение, и любовь, и обещание: я с тобой, я не уйду. Тэхён ответил слабо, но уверенно. И в этом почти незаметном движении было больше жизни, чем во всех звуках палаты. Чонгук, затаив дыхание, смотрел в его глаза, и, впервые за последние сутки, почувствовал — он действительно вернулся. Чонгук осторожно отстранился, его лоб мягко коснулся лба Тэхёна, словно он стремился слиться с ним дыханием, почувствовать, что тот действительно здесь — живой. Голос его сорвался шёпотом, хриплым, полным боли, мольбы и той привязанности, которую он больше не пытался скрывать: — Не смей меня покидать, слышишь? Омега еле заметно кивнул. Его глаза, блестящие от слёз и слабости, встретились с глазами альфы. В них отражались всё: страх, усталость, признание, нежность. — Не покину… — прошептал он, будто это было обещание не только Чонгуку, но и самому себе. Альфа медленно опустился на стул рядом, его пальцы всё так же сжимали ладонь Тэхёна, удерживая его в реальности, словно только этот контакт мог удержать омегу от скольжения обратно в темноту. Он боялся отпустить — не руку, а саму жизнь в ней. Палата вновь наполнилась привычной тишиной — лишь ритмичный писк монитора, мерцание слабого света и запах антисептика напоминали, что вокруг всё ещё больница. Но для них этот мир сузился до одной точки — до соединённых рук, до тишины, полной доверия и любви, до тихих, едва слышных вздохов, говорящих больше любых слов. Собрав остатки сил, Тэхён заговорил. Его голос был почти не слышен, словно его с трудом вырвали из груди. — Я так испугался… — глаза его опустились, ресницы дрогнули. — Думал… что погибну. Чонгук крепче сжал его ладонь. Черты его лица изменились — стали суровыми, но не от гнева, а от решимости, непоколебимой, как скала. — Я бы никогда не допустил этого, — произнёс он глухо. — Ни за что, Тэ. Ни за что. Ты нужен мне. И в этих простых словах было больше силы, чем в любой клятве. Они прозвучали как крик души, как истина, которая не требует доказательств. Омега медленно поднял на него взгляд, в глазах отразилась едва заметная улыбка. Его губы дрогнули, и в голосе, несмотря на слабость, мелькнула тень той самой дерзости, что так сводила Чонгука с ума. — Можешь… поцеловать меня ещё раз? — шепнул он, прищурившись. — Так, кажется… боль отступает. Чонгук фыркнул, усмехнувшись, не скрывая нежности, и слегка покачал головой. — Проказник, — сказал он с кривой улыбкой, в голосе звенела ирония, но в глазах сияло тепло. Он приподнялся, проигнорировав тупую боль в плече, и снова наклонился к омеге. Его губы легко коснулись губ Тэхёна, на этот раз чуть увереннее, глубже, но всё ещё осторожно — с трепетом, словно он целовал не человека, а мечту, которую боялся спугнуть. Омега слабо ответил, его дыхание было неровным, но в этом движении было столько силы — силы жить, быть рядом, держаться. Отстранившись, Чонгук провёл рукой по щеке Тэхёна — большим пальцем убрал прядь, упавшую на лоб, и вновь опустился на стул. Его взгляд не отрывался от омеги ни на секунду. Молчание вновь окутало их, но теперь оно было другим — не тревожным, а умиротворяющим. Их пальцы всё ещё были переплетены, словно корни одного дерева, выжившего в буре. Сердца били в унисон, и каждый вздох другого отзывался эхом в их груди. Тэхён, несмотря на боль, выглядел спокойнее. Его дыхание стало чуть ровнее, веки больше не дрожали, а в глазах отражалась жизнь. Присутствие Чонгука было для него якорем, голос — лекарством, а рука — обещанием, что всё ещё возможно. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как всё внутри сжимается — от любви, от страха, от облегчения. Он знал, что путь впереди будет трудным — слишком много было боли, слишком много теней из прошлого. Но он также знал: пока Тэхён рядом, он справится. Он выдержит. Он победит. — Ты должен поправиться, Тэ, — тихо проговорил он, чуть сев ближе, будто хотел, чтобы его слова впитались в кожу, в кости, в кровь. — Нам ещё Ёнгвана ловить. Вместе. Омега слабо улыбнулся. Его голос был почти беззвучным, но в нём звучала решимость, которую ничто не могло сломить: — Вместе, капитан… И в этих двух словах было всё: вера, преданность, боль и надежда. В них был весь мир. Они сидели так — два человека, вырванных из лап смерти, связанных невидимой нитью. Рядом лежал мир, полный боли и борьбы. Но здесь, в этой тихой палате, в тусклом свете и мерцании капельницы, существовала только их двоих — два сердца, одно дыхание. И этого было достаточно.