Преступление на двоих

Чонгук не верил своим глазам. Его сердце, и без того израненное болью, страхом и яростью, замерло, словно кто-то выдернул из него последние остатки сил. На пороге стоял Тэхён. Тот самый, чей образ преследовал его в каждом сне, чьё прикосновение продолжало гореть на коже, словно ожог, чья улыбка была единственным светом в его погружённой во тьму жизни. Но сейчас… это был не тот Тэхён. Что-то в его облике казалось неправильным, чужим, пугающе незнакомым. Язвительная, почти злая усмешка искривляла губы, а глаза — те самые, полные тепла и жизни, которые Чонгук когда-то любил без оглядки, — теперь были ледяными, колкими, абсолютно лишёнными света. Это было его лицо, но не его душа. Будто настоящего Тэхёна вырвали из тела, а на его место поселили нечто холодное и жестокое. — Тэхён… — одними губами прошептал Чонгук, голос предательски дрогнул, наполненный болью и неверием. Горло сжалось, слова застревали, не желая вырываться наружу. Он отчаянно искал в чертах омеги хоть крупицу знакомого, родного — того, кого он так надеялся когда-нибудь вновь обнять. Тэхён сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, почти звериными — в них сквозила уверенность и нечто хищное. Он слегка склонил голову набок, и на его лице появилась холодная, насмешливая улыбка. — Ну здравствуй, капитан, — произнёс он, голос, некогда тёплый и ласковый, теперь звучал ядовито, будто облитый холодной сталью. — Скучал? А я, представь себе, ни разу не вспомнил о тебе. Он засмеялся — резко, отрывисто, словно хлестнул плетью по открытой ране. Этот смех вспорол душу Чонгука, пронёсся по его телу острыми лезвиями. Его проняла дрожь, по спине пробежали мурашки, а сердце сжалось от отчаяния. Он дёрнулся в путах, и верёвки болезненно впились в запястья, но он почти не заметил — весь его мир сейчас сжался до одного человека. До Тэхёна. Точнее, до того, кто носил его лицо, но не был им. — Что ты… здесь делаешь? — выдавил Чонгук, голос его был дрожащим, но в нём ещё теплела надежда — зыбкая, хрупкая, как тонкий лёд на весенней реке. — С ним… Ты ведь… ты уехал… Тэхён замер в шаге от него. Его глаза сузились, губы растянулись в ещё более циничной, почти торжествующей усмешке. — Ты до сих пор не понял? — произнёс он с ленивым презрением. — Я предал тебя, Чонгук. Он приблизился. Наклонился, и теперь их лица разделяли всего несколько сантиметров. Чонгук видел каждую черту — длинные ресницы, родинку на щеке, тень от дыхания. Всё было до боли знакомым. Всё — кроме глаз. В них плескался только холод и равнодушие, будто перед ним стоял не человек, а отражение, в которое кто-то вдохнул жестокость и пустоту. — Я не верю тебе, — прошептал Чонгук. Голос его был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине звучала решимость. Он отказывался принимать это. Не мог поверить, что всё, что между ними было, — ложь и игра. Тэхён вскинул бровь, уголки губ изогнулись в усмешке, наполненной сарказмом. — Не веришь? — переспросил он насмешливо. — А по какой причине? Глотая подступивший к горлу ком, Чонгук не отводил взгляда. Его глаза, полные боли, смотрели в лицо тому, кого он так отчаянно хотел вернуть. Слова шли с трудом, словно вырывались сквозь слёзы, через стиснутые зубы. Но он знал — сейчас, возможно, у него последний шанс. И промолчать было бы предательством. — Потому что я люблю тебя, — тихо произнёс он, и голос его, несмотря на дрожь, звучал искренне. — И потому что я верю: ты тоже любишь меня. Где-то там, глубоко под всей этой холодной маской — ты всё ещё есть. На мгновение Чонгуку показалось, что в глазах Тэхёна что-то изменилось. Промелькнула искра — крошечный огонёк, словно отблеск той самой души, которую он знал, которую любил. Но вспышка тут же угасла, растворившись в ледяной пустоте. Тэхён выпрямился, откинул голову назад и рассмеялся — громко, хрипло, холодно. Смех его отразился от бетонных стен, словно злое эхо, обрушиваясь на Чонгука тысячей острых, колючих игл. — Любишь? — переспросил он, и в его голосе звучала насмешка, изощрённая и горькая. — Господи, капитан… ты невыносимо наивен. Я чуть-чуть сыграл на твоих чувствах, едва приоткрыл занавес — и ты сразу клюнул. Влюбился, как неопытный мальчишка. Любовь… — он хмыкнул, прищурившись, — любовь — это игрушка для слабых. Для тех, кто не умеет выживать. А я… — он приблизился, встал так близко, что Чонгук почувствовал его дыхание на своей коже, — я с самого начала играл свою партию. А ты в ней был всего лишь пешка. Я никогда не любил тебя, слышишь? Всё это было частью плана. Иллюзией. Или ты правда думал, что я стал бы сотрудничать с полицией? Он усмехнулся, презрительно и почти лениво. Его пальцы мягко, но властно приподняли подбородок Чонгука, заставляя его встретиться с глазами, в которых уже не было ни боли, ни сомнений — только ледяное превосходство. — Я всегда выбираю тех, кто выигрывает. И с самого начала было очевидно, что победа будет за господином Чо. Ты думаешь, я рисковал бы всем ради какого-то жалкого идеала? Нет. Я был с ним с самого начала. Вы все оказались в ловушке, а я — тот, кто её расставил. Слова Тэхёна были как яд, медленно разливающийся по венам, парализующий сердце Чонгука, ломая каждую частицу веры, каждый осколок любви. Он смотрел на него, и его душа словно рассыпалась под весом невыносимой боли. Но даже теперь, даже после этих слов, Чонгук не мог принять сказанное. Не хотел. Тэхён отступил на шаг. Его глаза блестели жестокой радостью, губы продолжали кривиться в надменной усмешке. Он скрестил руки на груди и продолжил, не мигая: — Ты действительно надеялся, что я похож на тебя? Что я, хакер с криминальным прошлым, внезапно превращусь в твоего героя? В твоего спасителя? О, Чонгук… ты такой трогательно наивный, что это даже забавно. Я всегда точно знал, чего хочу: власть, свободу, преимущество. В этом мире выживает не добрый, а сильный. А ты — со своими вечными моральными кодексами, с верой в справедливость и закон… Ты был так предсказуем, так удобен. Я играл тобой, как музыкант на скрипке, и ты даже не заметил. Каждый твой шаг, каждое твое решение — всё шло по моему сценарию. Ты думаешь, я боялся Ёнгвана? Нет, капитан. Я восхищаюсь им. Его интеллект, его власть, его способность держать весь мир в страхе — вот к чему стоит стремиться. А ты… ты был всего лишь средством. Инструментом, который позволил мне проникнуть глубже, занять своё место. И знаешь что? Ты справился. Ты оказался идеальной пешкой. Но теперь игра окончена. Ты больше не нужен. Он замолчал. Его взгляд стал тяжёлым, полным безразличия, словно он смотрел не на живого человека, а на бесполезный предмет. В тишине камеры его слова продолжали звучать эхом, каждое словно вонзалось в грудь Чонгука острым лезвием. Но альфа всё ещё цеплялся за ту искру надежды, что горела внутри него, не позволяя сломаться. Связанные руки дрогнули, грудь сотрясалась от сбивчивого, тяжёлого дыхания. Глаза Чонгука горели — не только болью и отчаянием, но и яркой, несломленной верой. Его голос, хриплый, надломленный, прорезал воздух, как гром, нарушая звенящую тишину: — Нет, Тэхён, — сказал он, тихо, но с такой убеждённостью, что даже Ёнгван, до этого молча наблюдавший со стороны, чуть прищурился, будто впервые услышав что-то по-настоящему интересное. — Я тебе не верю. Ни одному слову. Ты можешь стоять здесь, смеяться, измываться, пытаться убедить меня, что всё было ложью — но я знаю правду. Я знаю тебя. Я видел, каким ты был, когда думал, что никто не смотрит. Я чувствовал твои прикосновения по ночам, когда ты искал защиту, прижимаясь ко мне, словно ребёнок. Я слышал, как ты шептал моё имя — и в этих словах не было фальши. Всё, что было между нами, — наши ночи, наши разговоры, даже ссоры — всё это было настоящим. Я это чувствовал. Чувствовал твоё сердце рядом с моим. И оно билось в унисон, Тэхён. Он сделал короткую паузу, всматриваясь в лицо омеги, в котором он искал хотя бы тень сомнения. Его голос зазвучал громче, отчаяннее: — Ты можешь называть это игрой, можешь утверждать, что я был всего лишь пешкой. Но я знаю, что ты лжёшь. Может, ты врёшь мне. Может, самому себе. Может, даже ему, — Чонгук кивнул в сторону Ёнгвана, чьи глаза на мгновение блеснули хищным интересом, — но я не отступлюсь. Я всё равно тебя люблю. По-настоящему. Без остатка. И верю, что где-то внутри тебя всё ещё есть тот Тэхён, которого я знал. Тот, кто рисковал ради меня. Кто плакал у меня на плече. Кто смотрел на меня так, будто я был всем его миром. Он сделал шаг вперёд, насколько позволяли оковы, его голос стал напряжённым, горящим: — Я не отдам тебя ему. Не отдам этой тьме, в которую ты пытаешься спрятаться. Ты слышишь меня, Тэхён? Я буду бороться за тебя. Даже если ты сам этого не хочешь. Потому что ты — мой дом. Мой свет. Моя жизнь. И я не позволю тебе исчезнуть. Его голос сорвался. Слёзы, блестящие в уголках глаз, сдерживались последними усилиями. Он смотрел на Тэхёна с такой любовью, с такой чистой, непоколебимой верой, что, казалось, этот взгляд мог растопить любую броню. Но Тэхён стоял, не шелохнувшись. Его лицо было непроницаемо, а глаза — пуще прежнего пусты. Где-то за спиной вновь послышался приглушённый смех — это Ёнгван, не отпуская ножа из руки, довольно усмехнулся, наблюдая за сценой, словно за представлением. — Как трогательно, — протянул он с издевкой, и в каждом слоге звучала ядовитая насмешка. — Но, боюсь, капитан, твоя вера напрасна. Чонгук не удостоил его взглядом. Его глаза были прикованы к Тэхёну — к тому, кто до сих пор оставался для него всем, несмотря на боль, несмотря на предательство. Он ждал. Ждал хоть малейшего знака, искры, намёка на то, что его Тэхён ещё где-то внутри, что он жив, не исчез. Но омега молчал. Это молчание было хуже любых слов, хуже удара, хуже смерти. Ёнгван приблизился к Тэхёну — неторопливо, почти лениво, но в этой медлительности ощущалась уверенность хищника, точно знающего, что добыча никуда не денется. Его рука легла на талию омеги с собственнической небрежностью, от которой у Чонгука всё внутри перевернулось. Это было не просто прикосновение — это было заявление. Демонстрация власти. Как будто Тэхён, его Тэхён, был не человеком, а вещью, игрушкой, которой он распоряжается. Пальцы Ёнгвана сжались на тонкой талии, и в ту же секунду в груди Чонгука вспыхнул яростный, животный гнев. Он рванулся вперёд, но туго затянутые путы лишь сильнее врезались в запястья, оставляя жгучие следы. Боль была острая, но она ничто по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Он хотел сорваться, разорвать всё, вонзиться в этого ублюдка, сломать его руку, чтобы тот больше никогда не посмел касаться того, кто для Чонгука был всем. Сердце стучало так бешено, будто хотело вырваться из груди, а в висках грохотала кровь, заглушая всё, кроме одной — невыносимой — сцены. Тэхён. Его свет. Его жизнь. Стоял, не отстраняясь, позволял этому человеку держать себя… и Чонгук ничего не мог сделать. Ёнгван, заметив, как напряглось лицо альфы, как в глазах вспыхнуло пламя ярости, медленно, с почти чувственным наслаждением, усмехнулся. Его губы растянулись в зловещей ухмылке, а взгляд остался холодным и пустым — как у человека, который наслаждается чужой болью. Он повернулся к Тэхёну, пальцы всё ещё лежали на его талии, и произнёс, мягко, даже игриво, но с опасной стальной ноткой, словно в любой момент мог сорваться с цепи: — Повтори ещё раз для своего тупого капитана, на чьей ты стороне. Тэхён остался неподвижен. Он медленно поднял взгляд, встретившись глазами с Чонгуком. И в этом взгляде не было ни боли, ни тепла — только бесконечная, пугающая пустота. Чонгук едва дышал. Эта холодная, чужая маска, надетая на любимое лицо, ранила сильнее любого оружия. И когда губы омеги изогнулись в усмешке — жестокой, резкой, как удар плетью, — он уже знал, что не готов услышать то, что тот скажет. — На вашей стороне, господин, — произнёс Тэхён ровно, будто чеканил слова, превращая их в гвозди, вбиваемые в сердце. — На стороне победителя. На стороне Чо Ёнгвана. Каждое слово жгло, как расплавленный металл. Чонгук всматривался в лицо омеги, ища хоть намёк на ложь, тень сомнения, малейший проблеск притворства. Но не находил ничего. Тэхён был как стена — глухая, холодная, безразличная. Сердце Чонгука сжималось, не веря в услышанное, и всё же где-то глубоко внутри теплилась надежда — крошечная, хрупкая, как тончайшая нить, готовая оборваться в любую секунду. Он не мог принять, что всё было ложью: их ночи, смех, взгляды, борьба плечом к плечу. Не мог поверить, что человек, в которого он верил до последнего удара сердца, предал его. Ёнгван довольно кивнул. Его рука наконец соскользнула с талии Тэхёна, но Чонгуку это не принесло ни малейшего облегчения. Мафиози махнул рукой, и этот, казалось бы, небрежный жест был сигналом. Где-то в тени затаился наблюдатель — дверь скрипнула, впуская в камеру человека. Высокого, широкоплечего, с лицом, скрытым под капюшоном. В его руке блеснул пистолет — чёрный, холодный, как сама смерть. Чонгук напрягся, мышцы инстинктивно сжались в попытке подготовиться, но верёвки держали крепко, не давая ни шанса вырваться. Его взгляд метнулся к Тэхёну, и в этот миг мир словно замер. Всё вокруг исчезло, осталась только эта сцена, как вырезанная из кошмара. Ёнгван подошёл ближе, его улыбка стала ещё шире, почти звериной, полной предвкушения. Его глаза блестели, как у садиста, получающего удовольствие от зрелища чужой боли. Голос его зазвучал мягко, почти ласково, но в этой бархатистой интонации прятался нож. — Я хочу, чтобы ты доказал, что действительно на моей стороне, V, — прошептал он, будто доверяя страшную тайну. — Возьми этот пистолет и убей капитана Чона. Чонгук замер. Его дыхание оборвалось, грудь осталась без воздуха, а глаза широко распахнулись — не от ужаса, нет. Страх так и не пришёл. Вместо него появилась пугающая, режущая своей отчётливостью ясность. Он смотрел на Тэхёна — на его лицо, на его руки, всё ещё застывшие в воздухе — и задавался только одним вопросом: неужели всё закончится именно так? Неужели он действительно умрёт от руки того, кого любит больше собственной жизни? Но даже сейчас, в шаге от смерти, он не ощущал ужаса. Мысли его были заняты не страхом, а Тэхёном — его дрожащими пальцами, его глазами, полными невыразимой муки, его последней улыбкой, прежде чем он исчез. Если такова его судьба — погибнуть от руки любимого, — он примет её. Потому что верит в него. Потому что всё ещё любит его. Тэхён посмотрел на пистолет, протянутый ему подручным Ёнгвана. Лицо его оставалось спокойным, почти каменным, но Чонгук уловил еле заметный подрагивающий жест пальцев и проблеск сомнения в его глазах — неуверенность, страх, слабость, которую тот тщетно пытался скрыть. Омега медленно покачал головой. Его голос звучал ровно, почти холодно, но в этой ровности сквозила едва уловимая дрожь: — Убить? — произнёс он, и в этом вопросе прозвучало что-то неуместное для его маски безразличия. — Нет. Я не стану. Ёнгван прищурился, его губы расползлись в хищной ухмылке, словно он уловил запах крови. Он шагнул ближе к Тэхёну, его взгляд прожигал насквозь. — Не станешь? — переспросил он с ядовитой насмешкой. — Неужели ты всё ещё что-то чувствуешь к этому дураку? Тэхён усмехнулся — резко, холодно, с отголоском горечи. Но Чонгук заметил, как сжались его кулаки, как вены проступили на запястьях, как будто он сдерживал рвущиеся наружу эмоции. — Чувства? — переспросил он с сухим смешком. — Господи, Ёнгван, не смешите меня. Если хотите причинить ему настоящую боль — зачем убивать сразу? Разве что-то может быть мучительнее, чем видеть, как любимый вновь и вновь предаёт тебя? Ёнгван замер, словно что-то взвешивал. Его глаза сузились, но в них вспыхнул интерес. Он слегка наклонил голову, на губах играла зловещая полуулыбка. Он явно оценил коварство мысли, прозвучавшей в словах Тэхёна. — Интересно, — проговорил он с медленным одобрением. — Хорошо. Поиграем по-твоим правилам. Но я всё равно хочу убедиться, что между вами всё действительно кончено. Вот, держи. Он протянул Тэхёну нож, который до этого лениво вертел в руке. Лезвие вспыхнуло стальным отблеском под тусклым светом лампы — холодное, острое, безжалостное. Орудие, способное нанести не просто рану, но оставить след, который не заживёт. Тэхён взял нож. Его пальцы медленно сомкнулись на рукояти, он покрутил его в руке, будто примеряясь. Лицо оставалось бесстрастным, но Чонгук заметил, как изменилось дыхание омеги, как его взгляд чуть задержался на лезвии, будто внутри него шла борьба, которая вот-вот вырвется наружу. — Вы хотите… чтобы я ранил его? — произнёс он. Его голос звучал спокойно, даже отрешённо, но Чонгук уловил в нём почти невидимую тень колебания. — Именно, — с удовлетворением ответил Ёнгван, в голосе звучало садистское нетерпение. — И чтобы было больно. Очень больно. Тэхён долго смотрел на нож. Его пальцы крепко сжимали рукоять, так, что побелели костяшки. Затем он медленно усмехнулся — холодно, как ледяной ветер, но в этой усмешке таилось нечто большее. Что-то, чего Чонгук не смог сразу понять. Он поднял глаза и встретился с ним взглядом, и в тот миг всё вокруг — и камера, и верёвки, и даже сам Ёнгван — исчезло. Остались только они. В этом взгляде Чонгук искал хоть малейший намёк — на страх, сожаление, любовь. И хотя видел только холодную маску, в глубине всё же таилась тень — едва заметная, но цепляющаяся за край сознания, как последняя надежда. — Хорошо, — тихо произнёс Тэхён, и его голос был почти шёпотом. Но этот шёпот хранил в себе что-то неразгаданное — не то предупреждение, не то мольбу. Он подошёл ближе. Каждый его шаг казался частью странного обряда. Он остановился прямо перед Чонгуком, левая рука легла на его плечо — будто не для удержания, а как напоминание о чём-то важном. Это прикосновение, несмотря на весь ужас происходящего, было до боли знакомым. Настолько, что Чонгук вздрогнул. Он ощущал тепло его ладони, и в этом тепле было единственное, что удерживало его от падения в пропасть. Он поднял глаза, ища в лице Тэхёна хоть крупицу того, кем тот когда-то был. — Ты… правда это сделаешь? — спросил он с хрипотцой, полупридушенным голосом. В этих словах было всё: и боль, и отчаяние, и бессильная надежда. — Конечно, — ответил Тэхён, вновь усмехаясь, но его взгляд дрогнул. Чонгук увидел в нём ту же тень, что прежде — и теперь распознал её. Это был страх. В следующую секунду Тэхён ударил. Его рука с ножом метнулась вниз, как молния, и лезвие вонзилось в тело Чонгука, чуть ниже рёбер. Удар был сильным, но не точным — клинок скользнул по кости, оставив рваную, кровоточащую борозду. Боль вспыхнула внутри, как расплавленный металл, с дикой яростью разрывая плоть. Чонгук стиснул зубы, не позволяя себе закричать. Всё его тело напряглось, будто сжалось в кулак, но он не издал ни звука. Он не собирался дарить Ёнгвану это удовлетворение. Не хотел показать слабость. Но боль была невыносимой. Горячая кровь хлынула из раны, быстро пропитывая рубашку, стекая по боку и капая на бетонный пол, образуя тёмную, растекающуюся лужу. Нож выпал из руки Тэхёна и с глухим звоном ударился о бетон. Чонгук поднял взгляд на омегу и увидел, как у того дрожат пальцы, как с них стекает кровь. Его кровь... Лицо Тэхёна стало смертельно бледным, глаза по-прежнему холодные, но в их глубине появилось что-то новое — неуверенность, страх, боль. Эмоции, которые он изо всех сил пытался скрыть, но уже не мог. Несмотря на мучительную боль, несмотря на жестокость происходящего, Чонгук продолжал смотреть на него. И верил. Верил, что это ещё не конец. Что где-то под этой маской всё ещё жив Тэхён, которого он знал. Омега обернулся к Ёнгвану. Его голос прозвучал холодно, сдержанно, но в нём дрожала едва уловимая нота — предательски мягкая: — Довольны? Ёнгван, стоявший немного в стороне, усмехнулся — тихо, но с нескрываемым удовлетворением. В его взгляде сверкнуло что-то зловещее, как у кукловода, наслаждающегося кульминацией тщательно спланированного спектакля. — Неплохо, V, — протянул он с тягучим одобрением. В его голосе слышалась похвала, но сквозь неё скользила угроза. — Но… — он сделал шаг вперёд, медленно, с хищной грацией, — я всё ещё жду большего. Это только прелюдия. Чонгук, с трудом дыша, не отрывал глаз от Тэхёна. Его бок пылал огнём, кровь продолжала литься, оставляя тягучий след боли и бессилия, но даже сильнее физической муки ощущалась боль душевная. Он смотрел на омегу — на его дрожащие руки, на лицо, застывшее в маске, на глаза, в которых всё ещё мерцала тень прежнего Тэхёна. Он хотел закричать. Хотел вырваться. Хотел подбежать к нему, обнять, сорвать с него эту ледяную оболочку, смыть ложь и притворство. Но не мог. Мог только смотреть. И верить. Верить, что всё между ними было настоящим. Верить, что Тэхён не предал его. Верить, что он всё ещё там, за этой стеной. — Тэ… — выдохнул он с трудом, голос был слабым, едва слышным, но полным невыразимой нежности. — Я знаю… ты не такой… Тэхён замер. Глаза его расширились — лишь на мгновение, но Чонгук успел это заметить. Омега резко отвернулся, будто пряча что-то, что не должно было быть увидено. Его окровавленные пальцы сжались в кулаки, и Чонгук уловил, как едва заметно дрожат его плечи. Но ответа не последовало. Молчание, тяжёлое и плотное, повисло между ними, глуша всё вокруг. И это молчание ранило сильнее любого удара. Ёнгван, по-прежнему улыбаясь, приблизился, наслаждаясь зрелищем, как садист наслаждается болью своей жертвы. — Как трогательно, — с издёвкой произнёс он. — Но, боюсь, капитан, ваша вера тщетна. V сделал свой выбор. И он выбрал меня. Чонгук не смотрел на него. Его взгляд всё ещё был прикован к Тэхёну. К его спине, его пальцам, его тишине. Он знал — это не конец. Он чувствовал это. Он должен был чувствовать. И он будет бороться. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Даже если его сердце разорвётся на куски. Он не отступит. Никогда. Потому что Тэхён был его всем — его светом, его домом, его смыслом. И тут тишину разорвал вой сирен. Резкий, пронзительный звук ворвался в гнетущую атмосферу склада, словно удар грома в тёмном небе. Чонгук, всё ещё привязанный к стулу, с кровоточащей раной, почувствовал, как сознание ускользает — будто вязкая тень тянула его в бессознательность. Но звук… он стал якорем. Напоминанием, что он не один. Он не пришёл сюда вслепую. Перед тем как отправиться на склад, он спрятал жучок в подошве ботинка — потому что знал: идти к Ёнгвану в одиночку — безумие. И теперь подмога была здесь. Его команда. Его друзья. Полиция. Ёнгван напрягся. Насмешливое выражение исчезло с его лица, уступив место холодной сосредоточенности. Он бросил быстрый взгляд на Тэхёна, затем на Чонгука, и его голос, словно обнажённый клинок, прорезал воздух: — Уходим. Из тени боковых дверей бесшумно вынырнули его телохранители — высокие, мрачные фигуры в чёрных костюмах, с оружием наперевес. Они сомкнулись плотным кольцом вокруг Ёнгвана и Тэхёна, словно непробиваемая стена. Тэхён не сопротивлялся. Его лицо оставалось безучастным, только пальцы, испачканные кровью, чуть дрожали. Перед тем как исчезнуть, он ещё раз взглянул на Чонгука. Всего на миг. И в этом взгляде промелькнуло что-то — чувство, которое Чонгук не успел разобрать. То ли сожаление. То ли мольба. То ли всё тот же ледяной вакуум. Он отвернулся. И исчез в темноте склада вместе с охраной. Чонгук остался один. Его дыхание сбилось, превращаясь в болезненные, прерывистые вдохи. Кровь продолжала сочиться из раны, растекаясь по полу липкими тёмными лужами. Перед глазами всё плыло. Сознание ускользало. Но он держался. Цеплялся из последних сил за мысль: Тэхён не предал его. Это часть плана. Это ещё не конец. Он верил. Должен был верить. Потому что Тэхён — это не просто любовь. Это его всё. И ради него он будет жить. Будет сражаться. До последнего. Через несколько мгновений дверь камеры с оглушительным грохотом распахнулась. Внутрь ворвались полицейские, и их тяжёлые шаги гулко отдавались в пустом, холодном помещении. Среди вооружённых фигур Чонгук сразу заметил знакомое лицо — Намджуна. Его друг бросился к нему, глаза полные тревоги и решимости. — Чонгук! — вскрикнул он, опускаясь на колени перед стулом и поспешно принимаясь за узлы. Его пальцы дрожали от напряжения. — Держись, брат. Мы тебя вытащим. Чонгук слабо кивнул, сознание ускользало, словно далекий призрачный свет, но одна мысль прорезала туман боли: Что здесь делает Намджун? Это было не его дело, не его операция. И всё же... Понимание пришло мгновенно. Он прибыл сюда не как капитан, а как друг. Как человек, который не мог остаться в стороне. Эта простая, но глубокая мысль на мгновение согрела сердце Чонгука даже сквозь пелену страдания. Намджун нахмурился, заметив тёмное пятно крови, расползающееся по рубашке друга. — Ты ранен, — выдохнул он с тревогой и бережно помог Чонгуку подняться, прижимая руку к ране, чтобы остановить кровотечение. — Потерпи. Скоро всё закончится. Движение вызвало вспышку острой боли, Чонгук стиснул зубы, но заставил себя идти, опираясь на надёжное плечо друга. В этот момент в камеру вошёл полковник Пак. Его лицо было мрачным, словно перед бурей, а глаза — полны гнева и сосредоточенности. Он быстро оглядел помещение: кровь на полу, нож, брошенный в углу — картина была однозначной. — Прочесать здесь всё! — рявкнул он, голосом, от которого задрожали стены. — Ёнгван не мог уйти далеко. Найдите его! Намджун осторожно вёл Чонгука к выходу, крепко поддерживая, чтобы тот не упал. Полковник Пак и его люди шли следом, быстрым, целеустремлённым шагом. Как только они вышли со склада, холодный ночной воздух хлестнул по лицу, и Чонгук непроизвольно вздрогнул. И тут с оглушительным рёвом мимо промчалась чёрная бронированная машина. Окно со стороны заднего сиденья было опущено, и в тусклом свете уличных фонарей Чонгук успел разглядеть лицо — знакомое, с холодной, торжествующей ухмылкой. Ёнгван. Его глаза светились садистским торжеством. Но не это пронзило сердце Чонгука. На заднем сиденье рядом с ним сидел Тэхён. Бледное лицо, опущенные глаза, сжатые губы — но он был там. Рядом с этим монстром. — Это был V?! — выкрикнул полковник Пак, в его голосе смешались изумление и ярость. Он выхватил пистолет, но было уже поздно: машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь облако пыли и гул мотора. Пак резко обернулся к Чонгуку, его глаза метали молнии. — Чонгук, скажи! Это был V рядом с Ёнгваном? — спросил он, не в силах сдерживать гнев. Его голос дрожал, уже почти переходя в крик. Но Чонгук молчал. Его взгляд был прикован к точке, где исчезла машина. Внутри бушевала буря — боль, растерянность, отчаяние. Он не мог найти слов. Не знал, что сказать. Или не хотел. Полковник шагнул ближе, его голос стал резким, как удар: — Капитан Чон! Намджун, по-прежнему поддерживающий измождённого друга, поднял руку, вставая между ними. — Полковник, спокойно, — сказал он твёрдо, но без агрессии. — Он ранен. Возможно, в шоке. Сейчас главное — доставить его в больницу. Остальное потом. Пак сжал челюсти, лицо налилось гневом, но он всё же отступил, не говоря ни слова. Намджун быстро усадил Чонгука в свою машину и сел за руль. Полковник и его команда остались, чтобы продолжить преследование, а Намджун направился в больницу, не отрывая глаз от дороги. В больнице царила суета: врачи, медбратья, запах антисептика, холодный свет. Чонгука сразу передали в операционную. Рана оказалась глубокой, но, к счастью, не задела жизненно важные органы. Хирургическая бригада начала работу, а Намджун остался в коридоре, сжимая кулаки и не сводя глаз с двери. Время тянулось мучительно медленно. Он знал, что Чонгук силён. Всегда был. Но сейчас всё было иначе. Намджун вспоминал последние месяцы — как Чонгук менялся, как боль утраты, тоска по Тэхёну становились частью его сущности. Любовь, гнев, надежда — всё переплелось в нём, как в огне, который то пылает, то тлеет, но не угасает. А теперь… теперь Намджун не знал, как его друг справится с новым ударом. Он мог лишь ждать. И молиться. Когда операция завершилась, Чонгука перевели в обычную палату. Он лежал на больничной койке — бледный, с закрытыми глазами, под капельницей. Его лицо было спокойно, почти безжизненно, словно он всё ещё находился где-то далеко — за гранью сна и боли. Рядом, в напряжённой тишине, сидел Намджун. Его выражение оставалось суровым, но в глубине глаз читалась тревога, спрятанная за маской сдержанности. Когда Чонгук начал медленно приходить в себя, его веки дрогнули, затем медленно распахнулись. Он уставился в потолок, будто не узнавая, где находится. Намджун сразу подался вперёд, голос его прозвучал мягко, почти шёпотом — с осторожностью, как будто он боялся спугнуть этот тонкий момент пробуждения: — Гук, ты как? Всё хорошо, ты в больнице. Врачи сказали, что рана зашита. Ты поправишься. Но Чонгук не ответил. Его глаза оставались пустыми, отрешёнными. Он смотрел сквозь потолок, будто всё ещё был в той комнате — с Тэхёном, с ножом, с кровью. Намджун нахмурился, но не стал настаивать. Он понимал: сейчас не время для разговоров. Ему оставалось только быть рядом — молча, терпеливо, не отворачиваясь в трудный момент. Прошло около двух часов, когда дверь распахнулась, и в палату вошёл полковник Пак. Его шаги звучали глухо и тяжело, а лицо перекосилось от ярости. В его взгляде пылал сдерживаемый гнев — холодный, цепкий. Подойдя к кровати, он скрестил руки на груди и громким, резким голосом разорвал напряжённую тишину: — Я с самого начала говорил, что доверять этому V — ошибка! — прорычал он, каждое слово его было наполнено ядом. — Преступник не меняется. Предатель остаётся предателем. Он — подлая тварь, аферист, вонючий шпион! Ты сам видел его, Чонгук! Он был рядом с Ёнгваном! Чонгук медленно повернул голову к полковнику. Его лицо оставалось бледным, но в глазах читалась боль, упрямая, несгибаемая вера. Он встретился с Паком взглядом — твёрдо, несмотря на слабость. — Он не предал нас… — произнёс он негромко, но с такой уверенностью, что его голос разрезал воздух. Пак остолбенел на секунду. Затем его лицо исказилось ещё сильнее, и он взорвался: — Не предал?! — выкрикнул он, едва не срываясь на визг. — Ты в своём уме? Мы нашли нож! В той самой камере! Твоя кровь — его отпечатки! Это он тебя ранил! И ты всё ещё защищаешь его?! Намджун вздрогнул. Он перевёл взгляд на Чонгука, в его глазах мелькнуло изумление, смешанное с тревогой. — Это правда, Гук? — тихо спросил он, будто не веря в услышанное. Чонгук кивнул. Его глаза снова опустились, сосредоточившись на собственных ладонях, покоящихся на покрывале. — Да, — хрипло произнёс он. — Это правда. Но он сделал это не по собственной воле. Он лишь пытался втереться в доверие Ёнгвана. Только ради этого. Пак усмехнулся коротко, горько — усмешка была полна презрения и усталости. — Чонгук, ты с ума сошёл… — процедил он и сделал шаг вперёд. — Он ранил тебя. Он стоял рядом с тем ублюдком, как его верный пёс! Это не стратегия. Это — измена. Чонгук поднял взгляд. Его глаза блеснули — не от гнева, а от боли и решимости. — Нет, — твёрдо сказал он. — Я видел его страх. Видел, как дрожали его руки, когда он держал нож. Он не хотел. Он вынужден был это сделать. Он старался выжить… обмануть врага. Я знаю, кто он такой. Я знаю Тэхёна. Полковник покачал головой. Его лицо покраснело, губы сжались в тонкую линию. — Дрожали руки, говоришь? — ядовито переспросил он. — А у кого они не дрожат в первый раз, когда приходится ранить человека? У тебя самого не дрожали, когда ты впервые поднял оружие? Это не оправдание, капитан. Чонгук сжал кулаки. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось. Он хотел закричать, хотел доказать, что Тэхён — не предатель. Что всё, что между ними было — правда. Настоящая. Но боль в боку, слабость и усталость мешали. Тем не менее, он не отступал. — Это другое, — выдохнул он. — Я верю ему. И я это докажу. Что бы ни было. Пак смерил его долгим взглядом. Его глаза полыхали гневом, но в них сквозила и усталость. — Нет, это совсем не другое. Этот V вскружил тебе голову до такой степени, что ты уже не в силах мыслить здраво. — Полковник… — попытался вмешаться Намджун, но Пак резко поднял руку. — Довольно, Чонгук, — резко оборвал он. — С этого момента ты отстранён от дела Ёнгвана. Забудь об этом. Твоя задача сейчас — лечиться. И больше я тебя к этому расследованию не подпущу. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но Пак снова жестом остановил его: — Это приказ, капитан. И не вздумай его нарушать. После этих слов полковник развернулся и стремительно покинул палату. Его шаги гулко отдавались в коридоре, исчезая вдалеке. Намджун остался на месте, его взгляд неотрывно был прикован к другу. Он хотел что-то сказать, найти слова поддержки, но понимал, что сейчас любые слова будут лишними. Чонгук лежал с закрытыми глазами, бледный, измождённый, но даже сквозь боль и бессилие в нём всё ещё жила та самая несгибаемая решимость. — Гук… — осторожно начал Намджун, но запнулся, не зная, как продолжить. Чонгук медленно повернул голову. Его голос был тихим, но в нём звучала сила: — Я найду его, Нам. Я докажу, что он не предал. Я верну Тэхёна. Намджун сжал его ладонь, тепло и крепко. В его глазах горела тревога — но также и поддержка. — Я с тобой, брат, — сказал он. — Но сначала — восстановись. Мы справимся. Вместе. Чонгук закрыл глаза. Его дыхание постепенно выровнялось, боль понемногу отступала, но в груди всё ещё пылал огонь. Огонь веры, любви и решимости. Он знал: это ещё не конец. Тэхён где-то там — в руках врага, в одиночестве и страхе. Но он найдёт его. Вернёт. Во что бы то ни стало. Потому что Тэхён был его светом. Его домом. Его жизнью. И он никогда не сдастся.