Преступление на двоих

Тэхён стоял в ванной, тяжело опершись на раковину, будто только она мешала ему рухнуть на пол. Его руки тряслись, но он продолжал яростно тереть их мылом, как будто пытался стереть не грязь, а саму вину, сжечь свою память щелочью. Кожа покраснела, стала шершавой, горела от натиска, но Тэхён будто не замечал боли — только продолжал, скрипя зубами, втирать пену в ладони. Вода, давно уже чистая, стекала в слив, но ему всё чудилось, будто с его пальцев капает кровь — тёплая, липкая, неизгладимая. Кровь Чонгука. Тот образ — как нож входит в его плоть, как распахиваются глаза, полные боли и любви, как на бетон капает тёмная жидкость, оставляя за собой кляксы — врезался в сознание Тэхёна, словно проклятие. Его дыхание сбилось, грудная клетка сжималась с такой силой, что казалось, сердце вот-вот разорвётся от давления. Он задыхался. Он умирал. Внутри. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с водой и потом. Он всхлипывал, не в силах остановиться, — каждый вдох был борьбой, каждый выдох — слабым протестом против той боли, что рвала его изнутри. В какой-то миг он сорвался. Руки, скользкие от мыла, сжались в кулаки, а потом вцепились в волосы. Он дёргал их яростно, до боли, будто надеялся вырвать из головы воспоминания, мысли, самого себя. Его ноги подкосились, и он медленно осел на пол, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Он обхватил колени, как будто хотел сжаться в комок, исчезнуть, стать невидимым. Рыдания прорвались наружу — громкие, пронзительные, искренние до предела. Так плачут только тогда, когда душа расколота. Перед ним снова и снова вставал Чонгук. Его глаза. Та самая невыносимая мягкость, с которой он смотрел на Тэхёна, даже когда лезвие вошло в его бок. Он не закричал. Не отшатнулся. Он смотрел — с болью, но без ненависти. Как будто прощал. Как будто понимал. — Прости… — прошептал Тэхён, зажимая рот ладонью, чтобы его голос не разнесся эхом по ванной. Он ненавидел себя. С такой яростью, что не знал, как её сдержать. Он чувствовал себя предателем, трусом, слабаком. Он сыграл эту роль, пошёл на этот ужасный шаг — ради плана, ради спасения, ради Чонгука… Но цена была слишком высокой. Слишком страшной. Он бы предпочёл, чтобы тот удар пришёлся по нему. Он тысячу раз представил, как поворачивает нож на себя, как вонзает его в грудь, чтобы искупить свой грех. Но он не мог. Не имел права. Он не мог позволить себе умереть сейчас. Потому что если он сломается — всё, через что они прошли, всё, чем он пожертвовал, будет напрасным. Он стиснул зубы, пытаясь заставить себя замолчать, затихнуть, спрятаться под маской, которая спасала его в камере. Но боль была сильнее. Она пульсировала в висках, в груди, в самой его плоти. Он сжал кулаки, вдавил ногти в ладони, лишь бы не закричать. Он был в логове зверя. Одно неверное движение — и всё закончится. Он знал это. И именно это знание удерживало его от истерики. Всю ночь он просидел вот так, на полу в ванной, проливая слёзы и только к утру смог подняться. Его ноги были ватными, движения — рваными и неуклюжими. Он плеснул себе в лицо холодной воды, посмотрел на своё отражение в зеркале — красные, опухшие глаза, бледная кожа, дрожащие губы. Он вытерся, глубоко вдохнул и медленно, словно примеряя роль на плечи, натянул на лицо ледяную маску безразличия. Он должен был спуститься вниз. Играть. Слушать голос Ёнгвана и делать вид, что всё хорошо. Он был всего лишь трофеем. Он знал это. Но если он хотел выжить и спасти Чонгука — он должен был стать больше, чем трофеем. Он должен был быть актёром. В гостиной уже накрыли стол. Он был уставлен блюдами, но у Тэхёна подступала тошнота только от вида завтрака. Каждое блюдо казалось фальшивым, как и обстановка. Он вошёл, тяжело ступая, и сразу заметил Ёнгвана. Тот уже сидел, развалившись на кресле, с бокалом вина в руках. Его глаза — чёрные, как уголь, внимательные, цепкие — скользнули по Тэхёну, и губы растянулись в улыбке. — Прекрасно выглядишь, — заметил он, голос его был мягким, как бархат, но в нём таилось что-то хищное. Тэхён ничего не ответил. Он подошёл к своему месту, собираясь сесть, но не успел — Ёнгван плавно поднялся, подошёл и с показной учтивостью отодвинул стул, будто приглашая даму на бал. — Позволь, — произнёс он, улыбаясь. Тэхён замер. Этот жест, театральный, наигранный, вызвал у него такую волну отвращения, что его чуть не передёрнуло. Он сел, но глаза его оставались холодными, лицо — непроницаемым. — Я не инвалид, — тихо процедил он, не глядя на него. Ёнгван рассмеялся — тихо, с наигранным удовольствием, словно эта маленькая вспышка сопротивления лишь добавляла ему аппетита. — А я и не говорил, что ты инвалид, — ответил он, садясь обратно и поднося бокал к губам. — Просто я джентльмен. Неужели в тебе совсем не осталось благодарности? Тэхён бросил на него короткий взгляд, затем снова уставился в тарелку. Слова застревали в горле. Всё, что он хотел сказать — всё, что кричала его душа — должно было остаться под замком. Он должен быть хладнокровным. Он должен быть тихим. И сильным. Тэхён молча придвинул к себе тарелку. Его движения были резкими, почти демонстративными — как будто каждое движение вилки и ножа должно было напомнить: он здесь не по доброй воле. Он не смотрел на Ёнгвана, будто сам взгляд на этого человека мог вызвать тошноту. Аппетита не было: желудок скручивало при одной мысли, что он сидит за одним столом с тем, кто разрушил его жизнь. Ёнгван, наоборот, казался расслабленным. Он откинулся на спинку стула и наблюдал за Тэхёном с ленивой, почти хищной заинтересованностью, как кошка, играющая с мышью. — У тебя глаза красные, — сказал он, голос был обманчиво мягким, но под гладью слышался хрип, угроза, предупреждение. — Что это? Плакал? Сердечко болит по капитану? Тэхён замер. Палочки в его руке задрожали, и он сжал их так крепко, что костяшки побелели. Он знал, что Ёнгван не просто дразнит его — он проверяет. Играет. Взвешивает, как далеко можно зайти. Он заставил себя поднять глаза, натянул на лицо холодную полуулыбку, в которой не было ни капли тепла. — Поблагодарите себя, — спокойно бросил он, голос звучал резко, но ровно. — Прихожу в комнату, а там — пионы. А у меня на них аллергия. Ну, выбросил, конечно, но глаза до сих пор слезятся. Приятный сюрприз, ничего не скажешь. Ёнгван прищурился, и в уголках его губ появилась улыбка — тонкая, натянутая, безрадостная. Он кивнул, будто принял ответ к сведению, но Тэхён знал — не поверил. Или не до конца. И это было хуже: теперь он будет копать глубже. — Надо будет напомнить ребятам, чтобы были внимательнее, — лениво протянул он. — Не те цветы, не тот эффект. Повисла пауза. Они ели молча, но это молчание несло в себе больше напряжения, чем любой спор. Тишина была как туго натянутая струна — едва каснешься, и она лопнет с грохотом. Тэхён чувствовал, как взгляд Ёнгвана будто прожигает его насквозь, пытаясь разглядеть, что скрыто под маской. И он боялся, что тот увидит слишком много. — Если честно, — нарушил молчание мафиози, отставив вилку и сцепив пальцы перед собой, — я думал, у тебя к Чону хоть какие-то чувства были. Что не сможешь его ранить. А оказалось ты — холодный, бессердечный маленький предатель. Тэхён чуть приподнял подбородок. Он чувствовал, как внутри поднимается ярость, смешанная с болью, и заставил себя ответить — тихо, но жёстко: — Чувства — это для тех, кто может себе позволить быть слабым, — произнёс он. — А я выбрал быть на стороне тех, кто побеждает. И вы это знаете. Ёнгван рассмеялся. Смех был лишён веселья, но в нём чувствовалось удовлетворение — как будто он только что получил подтверждение своим мыслям. — Ты становишься всё интереснее, V, — произнёс он, и его голос на мгновение стал почти ласковым. — Всё-таки я не ошибся, сделав ставку на тебя. После завтрака Тэхён сразу поднялся, не дожидаясь, пока разговор перерастёт в нечто худшее. Он хотел уйти. Просто уйти. Чем дальше от этого человека — тем легче дышать. Ноги подкашивались, но он заставлял себя держаться. Он уже повернулся к двери, как вдруг чья-то рука резко сжала его запястье, грубо разворачивая. Ёнгван оказался совсем рядом. Лицо его было в опасной близости — Тэхён мог рассмотреть каждую черту: холодный блеск глаз, высокие скулы, едва заметную усмешку. Усмешку, в которой было нечто глубоко неестественное — как будто он носил чужую маску. — Всё ещё не изменил своего решения? — спросил он, почти ласково. Его рука поднялась и тыльной стороной пальцев провела по щеке Тэхёна. Прикосновение было не грубым — и именно это вызывало отвращение. Оно было нежным, как поглаживание дрессировщика перед тем, как загнать животное в клетку. Тэхён вздрогнул и резко отшатнулся, будто его ударили. Глаза полыхнули гневом. — О том, чтобы стать вашей шлюхой? — процедил он. — Нет, спасибо. Ёнгван чуть наклонил голову. Его улыбка стала шире — и злее. — Я не хуже Чона в постели, — сказал он тихо, почти шепотом. — Возможно, даже лучше. А если ты станешь моим любовником — у тебя появятся привилегии. Не тебе ли всегда этого хотелось? Тэхён встал ровно, сквозь дрожь в теле. Кулаки были сжаты, ногти впивались в кожу ладоней, но он не отводил взгляда. — Я не на продажу, — прошипел он. — Ни за привилегии, ни за ложную безопасность. В следующее мгновение всё изменилось. Ёнгван резко шагнул вперёд и с силой сжал запястье Тэхёна, притягивая его к себе. Их тела соприкоснулись, и Тэхён не успел даже вдохнуть, как губы альфы впились в его собственные. Поцелуй был грубым, навязчивым, полным власти. В первые секунды Тэхён застыл — ошеломлённый, как выбитый из тела. А потом в нём взорвалось всё: отвращение, страх, ярость. Он начал вырываться, биться, упираться ладонями в грудь противника, но тот не отпускал. И тогда Тэхён укусил. Изо всей силы, до хруста челюсти, до вкуса крови. Ёнгван резко отпрянул, выругавшись. Кровь стекала по его губе, а взгляд был пылающим. Он вытер рот тыльной стороной ладони, глаза сузились, в них плясало что-то опасное. — Ты совсем страх потерял, V, — произнёс он низким, угрожающим голосом. — Думаешь, можешь играть со мной? Тэхён тяжело дышал, сердце колотилось, как бешеное. Он выпрямился, даже если всё внутри звенело от паники. — Я не стану вашей игрушкой, — выдохнул он. — Ни... Но не успел договорить. Удар был мгновенным, как вспышка молнии. Рука Ёнгвана со свистом разрезала воздух, и резкая боль обожгла щеку. Тэхён не удержался — рухнул на пол. Секунду он просто лежал, ошарашенный, чувствуя, как по подбородку течёт тёплая кровь. Он упёрся ладонями в пол, тяжело дыша. Глаза защипало, но он не позволил слезам выйти. Он поднял голову — и встретился с взглядом того, кто только что его унизил. — Ты забываешься, — прошипел Ёнгван, нависая над ним. — Здесь я решаю, кто кем будет. Тэхён медленно встал. Дрожащими руками упираясь в пол, с трещащей болью в щеке, с ощущением, будто душу вывернули наизнанку. Но он стоял. Он смотрел в глаза чудовищу. И в его взгляде уже не было страха — только ненависть и решимость. — Я запомню, — сказал он тихо, голос дрожал, но в нём звучала сталь. — Каждое ваше слово. Ёнгван молча смотрел на него, затем резко развернулся и вышел. Просто ушёл, оставив после себя гул пустоты. Тэхён остался стоять один. Его руки дрожали, подбородок был залит кровью. И тогда, наконец, он позволил себе упасть на колени. Беззвучно, по-детски. Слёзы катились по щекам, впитываясь в ковёр, пока сердце, будто треснувшее от удара, не сжалось окончательно. Он был один. И всё, что у него оставалось, — это надежда. Что Чонгук выживет. Что поймёт. Что простит. *** Утро в больнице было необычайно тихим, почти нереальным. Серое, мутное сияние раннего рассвета просачивалось сквозь тонкие пластиковые жалюзи, растекаясь по палате Чонгука холодным, мертвенно-бледным светом. Воздух казался застывшим, будто весь мир затаил дыхание, не решаясь нарушить это хрупкое затишье. Намджун уехал на ночь домой, но сердце его осталось здесь — в этой палате, рядом с другом, израненным не только телом, но и душой. Он знал, что боль Чонгука не ограничивалась раной на груди и синяками — нет, она была глубже, болезненнее, тише. Рана, которую не зашьёшь швами и не заглушишь обезболивающим. Поэтому, едва небо за окном посветлело, Намджун уже снова был в пути. Он не мог позволить себе оставить Чонгука одного в такой момент. Не после того, как видел, как он дрожал от боли. Не после того склада. Когда он открыл дверь палаты, Чонгук уже не спал. Тот сидел, опершись плечом на спинку кровати, и смотрел в окно. Его взгляд был отрешённым, будто он искал что-то за мутной пеленой облаков, что тянулись по утреннему небу в ленивом, вязком движении. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени, словно нарисованные углём, а губы сжались в бледную линию. И всё же в его взгляде теплилось то же самое пламя — искреннее, несломленное, болезненное. Пламя того, кто верит, даже когда не осталось ничего, кроме веры. Намджун закрыл за собой дверь и бесшумно подошёл, опускаясь на стул рядом. На тумбочку он положил бумажный пакет с горячим кофе и булочками, прихваченными по пути, но не стал настаивать. Он знал: Чонгук вряд ли захочет есть. Несколько мгновений они молчали. Тишина была тяжёлой, но не неловкой — это была тишина близких людей, чьё понимание идёт глубже слов. — Как ты, Гук? — тихо спросил Намджун, голос его был мягким, почти шёпотом, но в нём слышалась тревога, неподдельная и искренняя. Чонгук не сразу ответил. Он по-прежнему смотрел в окно, будто собираясь с мыслями. Наконец, медленно, с усилием, повернул голову. Их взгляды встретились, и Намджун вздрогнул — в глазах друга было столько боли, что её хотелось стереть, вычеркнуть, унести прочь. Но он знал — это невозможно. — Физически… жить можно, — пробормотал Чонгук, голос его был хриплым, словно слова царапали горло изнутри. — А вот с душой… — он замолчал, опустив взгляд, и медленно положил ладонь себе на грудь. — Болит, Нам. Здесь всё болит. Намджун кивнул, не торопя его. Он просто был рядом, позволяя Чонгуку говорить, если тот захочет. И тот продолжил, всё ещё глядя куда-то в серое утро за стеклом, сжимая пальцами край простыни: — Я не верю, что Тэхён предал нас… Меня. — Его голос дрогнул, но не ослаб. — Он пытался всё скрыть под маской холодности, сарказма, но я видел проблески его настоящих эмоций. Ему было страшно, Нам. Я видел это в его глазах, когда он держал нож. А ещё… — Чонгук замолчал, его горло сжалось, но он заставил себя продолжить, — ещё я видел искру в его глазах, когда сказал ему, что люблю его. Намджун застыл. Он не ожидал этого. Брови его медленно поднялись, глаза расширились. — Подожди… — выдохнул он. — Ты признался ему… тогда? На складе? Чонгук слабо кивнул, его губы дрогнули в горькой, почти болезненной улыбке. — Да, — тихо сказал он. — И ни капли не жалею. Намджун покачал головой, его лицо на мгновение озарилось слабой, почти невесёлой усмешкой. — Нет, ну время ты, конечно, выбрал просто шикарное, — сказал он, пытаясь разрядить атмосферу, но тут же посерьёзнел, его взгляд стал внимательным, — А то, что он всё же ранил тебя… Это не вызывает у тебя сомнений? Чонгук вздохнул. Долго, тяжело. Его плечи вздрогнули. — Он использовал приём, которому я его учил, — тихо сказал он. — Он знал, куда ударить, чтобы причинить боль, но не убить. Это был сигнал. Я уверен, это был его способ сохранить маску, не выдать себя перед Ёнгваном. Он спасал меня, как мог… И я хочу в это верить. Нет — я верю. Потому что видел в его глазах искру, когда сказал, что люблю. Он не был равнодушен. Это не было ложью. Он резко повернулся к другу, его глаза горели — не отчаянием, а просьбой. Просьбой поверить. — Скажи… ты веришь мне, Нам? Или считаешь, как полковник, что я просто безумец, влюблённый по уши? Намджун долго смотрел на него, не отводя взгляда. Потом медленно наклонился и положил ладонь ему на плечо — тёплую, уверенную. — Я верю тебе, Гук, — сказал он с твёрдой искренностью. — Потому что знаю тебя. И знаю, что если ты увидел в Тэхёне что-то хорошее… значит, оно там есть. Но… — он усмехнулся чуть-чуть, тепло, по-дружески, — ты всё же немножко безумец. Совсем чуть-чуть. Без обид. — Нисколько, — прошептал Чонгук, и улыбка на его лице впервые за долгое время была живой. Грустной, да, но настоящей. Он отвёл взгляд, но уже не так отчуждённо, как раньше. Его плечи дрожали — на глазах проступили слёзы, которые он пытался удержать. Он молчал, но дыхание его сбилось, грудь сжалась от еле сдерживаемых эмоций. Намджун не спешил говорить. Он просто сидел рядом, рядом с тем, кто сейчас цеплялся за надежду как утопающий. — Знаешь, — вдруг заговорил он мягко, — я тоже не верю, что Тэхён такой уж подонок. Чонгук поднял на него глаза, полные удивления и почти детской надежды. — Правда? — Правда, — кивнул Намджун. — Потому что Тэсон… он к нему привязался. А дети не тянутся к плохим людям. Они чувствуют фальшь, даже когда взрослые ничего не замечают. А Тэсон до сих пор вспоминает «дядю Тэ». Постоянно. Это не забывается. Он замолчал, улыбнулся уголком губ, будто вспомнив что-то светлое. — Тэхён был с ним настоящим. Я это видел. И если он был настоящим с моим сыном — он может быть настоящим и с тобой. Чонгук отвернулся, глаза щипало. Он закрыл лицо рукой, стиснув зубы, будто стыдясь слабости, но плечи его дрожали. Его сердце, разодранное, уставшее, всё ещё билось — и теперь в нём теплился свет. Слова Намджуна, такие простые, но искренние, прошли сквозь всё: сквозь отчаяние, сквозь страх, сквозь боль. — Спасибо… — выдохнул он. — Спасибо, что не оставляешь меня одного. Намджун сжал его плечо сильнее. — Мы найдём его, Гук, — твёрдо сказал он. — Обещаю. Но ты тоже обещай мне: восстановись. Отдохни. Ты должен быть сильным чтобы всё выдержать. Ты, между прочим, за последние два месяца стал постоянным клиентом скорой помощи. Так не пойдёт, ясно? Чонгук кивнул, слабо, но уже увереннее. Его взгляд снова обратился к окну, и серое небо показалось ему теперь не таким глухим, не таким чужим. Он видел перед собой Тэхёна — его дрожащие пальцы, его хриплый голос, его страх и мужество. Всё, что было настоящим. И он поклялся себе: он не сдастся. Он найдёт его. Вернёт. И больше не отпустит. *** Глубокая ночь окутала резиденцию Ёнгвана, словно чёрный саван, поглотивший всё живое. Тишина стояла такая густая, такая вязкая, что казалось — она давит на грудь, не давая сделать вдох. Тэхён лежал на кровати, раскинув руки, глаза его были прикованы к потолку, но взор оставался пустым. Тени, что рождались от слабого света луны, пробивавшегося сквозь тяжёлые шторы, скользили по белой поверхности, но для него они были лишь безликим отражением той пустоты, что разрасталась внутри. Сон не приходил. Хотя тело было измотано, веки налиты свинцом, а глаза горели от усталости и слёз, пролившихся накануне — заснуть было невозможно. Как уснуть, если сердце рвётся на части? Как закрыть глаза, когда каждый раз перед ними встаёт лицо Чонгука — искажённое болью, и всё же наполненное той самой любовью, которой Тэхён не считал себя достойным? Сегодня он выяснил, что Чонгук в больнице. Что операция прошла успешно. Что альфа выжил. Что удар, нанесённый его собственной рукой, не оказался смертельным. Но вместо облегчения эта весть стала очередным ножом, вонзившимся в сердце — острым, беспощадным. Чонгук вновь оказался на больничной койке. Вновь страдал. И в этот раз по его вине. По вине Тэхёна, его решений, его плана, его предательства. Мысль об этом душила, сдавливала горло, мешая дышать. Он помнил, как Чонгук смотрел на него в камере — глазами, полными боли, но всё ещё ищущими в нём хоть крупицу света. И Тэхён ненавидел себя за то, что не смог дать ему её. Что, вместо любви и тепла, подарил только муки. Пальцы бессознательно сжались в простыне, комкая её так, будто могли удержать от падения в бездну, разверзшуюся внутри. Он хотел быть рядом с Чонгуком. Хотел ворваться в палату, упасть на колени у его кровати, схватить его руку — тёплую, сильную, родную — и держать, не выпуская. Шептать слова прощения, пока голос не сорвётся, пока слёзы не иссякнут, пока Чонгук снова не посмотрит на него так, как раньше — с нежностью, что некогда спасала его. Но он не мог. Он был здесь, в этой проклятой резиденции, в золотой клетке, которую сам для себя построил. В клетке из лжи, власти и страха. И эта тюрьма простиралась не только вокруг, но и внутри него — в его душе, в сердце, в каждом вдохе. Тэхёну было невыносимо. Даже слово "боль" звучало слишком мягко, слишком человечески для той агонии, что раздирала его изнутри. Он чувствовал себя опустошённым, разбитым — как будто всё светлое и живое, что было в нём, умерло вместе с ударом. Исчезло, растворилось в той крови, что стекала с его рук. Слёзы покатились из глаз, обжигая кожу. Они впитывались в подушку, а он даже не пытался их остановить — не было сил. Его тело дрожало, как в лихорадке, грудь сжималась, будто внутри взрывалось что-то неуловимое, разрывая его на части. И тогда, во второй раз в жизни, в голову закралась пугающая, тёмная мысль: покончить с этим. Взять что-нибудь острое, перерезать вены — и больше не чувствовать. Не слышать. Не помнить. Никакой боли, никакой вины, никакого Ёнгвана. Только тишина. Только покой. Но он не пошевелился. Не встал с кровати. Не потянулся к ящику тумбочки. Он остался, потому что знал — это не выход. Потому что знал: Чонгук всё ещё жив. Он там, в больнице. Он борется. Он верит. Он любит. И Тэхён не мог предать эту любовь. Не мог оставить его одного. Даже если это значило — жить с этой болью, с этой тьмой, с этим парализующим чувством недостоинства. Он должен был выстоять. Он закрыл глаза, но слёзы продолжали течь, оставляя на щеках солёные следы. В памяти всплыл голос Чонгука — хриплый, едва слышный, но всё такой же нежный: «Я люблю тебя». Эти слова, сказанные в камере, под прицелом, под тяжестью взгляда Ёнгвана, стали для Тэхёна исцелением. Спасательным кругом, за который он судорожно цеплялся, чтобы не утонуть в собственной лжи. Он помнил, как в тот миг его сердце дрогнуло, как на мгновение треснула маска, которую он носил, и наружу вырвалась та любовь, которую он тщетно пытался скрыть. Он хотел крикнуть в ответ, сказать, что тоже любит, что всё это — ложь, что всё, что он делает — ради них. Но не мог. Он молчал. И это молчание жгло его хуже пули. — Я люблю тебя, Чонгук, — прошептал он в мыслях. Его губы едва заметно шевельнулись, но ни звука не сорвалось. Он не осмелился произнести это вслух — не здесь, где стены могли слышать, где каждый шорох мог быть замечен. Но в сердце эти слова звучали отчаянным криком, эхом разносились по каждому уголку его души, наполняя её болью и слабой надеждой. — Прости меня… пожалуйста, прости… Рыдания стихли, но не прекратились. Он свернулся клубком, прижав колени к груди, будто ребёнок, ищущий укрытия от кошмара. Пальцы сжались в подушке, слёзы продолжали падать, пропитывая ткань. Он представлял Чонгука — лежащего на больничной койке, бледного, с капельницей в руке, с закрытыми глазами. Представлял, как тот открывает их и ищет его взглядом — и не находит. Мысль об этом причиняла такую боль, что хотелось выть. Он должен быть рядом. Держать его за руку. Гладить волосы. Шептать, что всё будет хорошо, что он вернётся, что они будут вместе. Но реальность была иной. Он здесь, в холодных стенах резиденции. Один. И всё, что у него оставалось, — это память и вера. Вера в то, что Чонгук поймёт. Простит. Дождётся. Тэхён лежал в темноте, и сердце его билось в такт этой боли, этой любви, этой вине. Он знал — сна не будет. Ни сегодня. Ни завтра. Возможно, никогда. Но он будет жить. Ради Чонгука. Ради любви, которая — несмотря ни на что — продолжала тлеть в его душе, словно крошечный, но живой огонёк. И он поклялся себе: он сделает всё, чтобы вернуться. Даже если за это придётся заплатить всем, что у него есть. Даже если это разорвёт его на части. Потому что Чонгук — его свет. Его дом. Его жизнь. И он не сдастся. Никогда.