Преступление на двоих

Тэхён переступил порог квартиры, когда стрелки часов уже подбирались к восьми вечера. За дверью всё ещё шумел дождь — тяжёлый, вязкий, с монотонным шорохом по крышам и окнам. Он шёл с самого полудня, но в последние часы превратился в настоящий ливень. Омега был мокрым до нитки: промокшая куртка липла к телу, тяжёлая от воды, пряди тёмных волос прилипли ко лбу и щекам, а с рукавов капала вода, оставляя на деревянном полу тёмные разводы. Он даже не чувствовал холода — лишь глухую боль в груди, нарастающую с каждой секундой, с каждым эхом слов, произнесённых сегодня Чонгуком. Его шаги были вялыми, будто каждая нога тянула за собой груз, в сотни раз тяжелее тела. Весь он был словно соткан из усталости — не физической, а той, что оседает в костях, в сердце, в самой сути человека. Он не понимал, как добрался до дома. Он просто шёл — сквозь улицы, сквозь дождь, сквозь тупую боль, растёкшуюся по венам. Из глубины квартиры донёсся раздражённый голос: — Ты же сказал, что будешь к пяти! Уже почти восемь! На пороге гостиной появился Юнги. Его брови были нахмурены, губы поджаты, руки скрещены на груди — но стоило ему увидеть Тэхёна, как вся строгость мгновенно исчезла. Его лицо застыло в тревожной растерянности. — Господи, ты на себя посмотри… — он шагнул ближе, голос стал хриплым, полным беспокойства. — Где ты был? Что с тобой случилось? Он подошёл почти бегом. Его взгляд скользил по Тэхёну, будто проверяя каждую черту, каждую деталь: промокшую одежду, бледные губы, дрожащие пальцы, пустой, потухший взгляд. Юнги коснулся его плеч — крепко, но с такой нежной настойчивостью, словно проверял, действительно ли тот перед ним, а не призрак. — Я… в порядке, — прошептал Тэхён, едва разжимая губы. Его голос звучал хрупко, надломленно, как старая фарфоровая чашка, которая треснула от времени. — Я просто… сидел в парке. Потерял счёт времени… Юнги резко выдохнул, отшатнулся на шаг, и его глаза сузились от потрясения. — В парке? Под дождём?! — воскликнул он. — Ты с ума сошёл? Знаешь, что тебе нельзя переохлаждаться! Тэхён, твоё тело… ты же сам говорил, что должен беречь себя, особенно сейчас! Он не стал ждать ответа. Его руки уверенно потянулись к куртке омеги, срывая мокрую ткань с плеч. Движения были резкими, но в каждом сквозила забота, почти отчаянная. Куртка с шлепком упала на пол, оставив за собой влажное пятно. Юнги тут же схватил с дивана толстый плед и накинул его на узкие, дрожащие плечи Тэхёна, укутывая так плотно, словно хотел защитить его от всего мира. — Садись, — тихо, но безапелляционно приказал он, мягко направляя его к дивану. Тэхён не сопротивлялся. Сел, как марионетка, у которой перерезали нити. Его пальцы судорожно сжимали край пледа, глаза оставались устремлены в одну точку на полу. Словно он не здесь, не сейчас, а где-то очень далеко. Юнги присел рядом, всё ещё не отпуская его плеч, будто боялся, что тот растворится, исчезнет, если ослабить хватку. — Что случилось? — его голос стал ниже, теплее, почти шёпотом, но под этой мягкостью скрывалась непреклонная решимость. — Только не говори, что всё в порядке. Ты не стал бы мокнуть под дождём просто так. Особенно сейчас. Омега продолжал молчать. Его лицо было белым, как лист бумаги, а губы подрагивали, будто он держал в себе не один, а сотни криков. Юнги смотрел на него и чувствовал, как в груди сжимается всё, сгорает от беспомощности. Он знал, что Тэхён не из тех, кто жалуется. Но именно поэтому его молчание пугало сильнее любых истерик. — Я… я встретил Чонгука, — едва слышно прошептал Тэхён. Его голос был таким тихим, что Юнги пришлось податься ближе, напрячь слух, чтобы расслышать эти слова. — Что?! — изумлённо воскликнул альфа, глаза его расширились от неожиданности. — Здесь? В Лос-Анджелесе? — Да… — Тэхён кивнул, всё ещё избегая смотреть в глаза другу. Его голос дрожал, а взгляд упрямо был прикован к полу, словно он боялся, что, встретившись взглядом с Юнги, не выдержит. — Но тогда… почему ты выглядишь так, будто тебя раздавили? — голос Юнги стал мягче, тревожнее, наполненный искренним волнением. — Ты же мечтал об этой встрече… Тэхён сжал губы, его руки крепко вцепились в край пледа, будто только этот кусок ткани удерживал его от того, чтобы развалиться на части. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, и, несмотря на отчаянные попытки удержать их, они всё равно покатились по щекам — горячие, солёные, как ожоги на бледной коже. — Мы расстались… — прошептал он, голос надломился, словно хрупкое стекло под давлением. — Он больше не хочет меня. Юнги замер, не сразу найдя, что сказать. Он просто смотрел на Тэхёна, как будто не верил услышанному. Затем тихо опустился рядом, не спеша, сдерживая собственные эмоции. Его ладонь легла на плечо омеги — мягко, но уверенно, будто он был якорем в бушующем море боли. — Объясни мне, Тэхён. Всё с самого начала. Что произошло? Тэхён тяжело вздохнул, пальцы продолжали судорожно сжимать плед. Слёзы текли всё обильнее, но он начал говорить — хрипло, прерывисто, словно каждое слово рвало изнутри. — Он был в ярости… — голос его был пустым, но в нём слышалась агония. — Сказал, что места себе не находил, что год искал меня… А потом получил письмо и… сломался. Считал меня мёртвым. Похоронил. Оплакивал. Он замолчал на мгновение, глядя в одну точку перед собой. Когда снова заговорил, его голос дрожал. — Я… я предложил ему всё начать заново. С чистого листа. Но он отказался… Сказал, что только-только смог склеить своё сердце. И если его разобьют снова — он не переживёт этого. Он сказал… что больше не может мне верить. После всего, что было… Тэхён прикрыл лицо руками, плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. — Он… он посмотрел на меня так, будто я чужой, — прошептал он, голос надломился. — Будто не знал, радоваться ему или ударить… Юнги закрыл глаза и стиснул зубы. Он слышал достаточно. Его ладонь сместилась с плеча Тэхёна на спину, тёплая, крепкая, будто пыталась удержать того, кто рушится на глазах. — Он не имеет права так с тобой… — прошептал он сдержанно, почти сквозь зубы. — Не после всего, что ты пережил. — Он имеет, Юнги, — покачал головой Тэхён. — Он страдал. Он искал меня… А я… Я просто исчез. Даже не дал ему знать, что жив… — Потому что ты не мог! — вырвалось у альфы. — Тэхён, ты не виноват. Никто бы не смог в твоём положении… — Но я всё равно чувствую, будто предал его, — перебил его омега, голос дрожал. Его глаза были полны слёз, блестели в свете лампы. — И теперь мне кажется, что я потерял его навсегда. Юнги молчал несколько секунд. Потом заговорил — медленно, сдержанно, каждое слово точно выверено, словно он пытался аккуратно собрать по кусочкам разбитое сердце. — Почему ты не рассказал ему правду? Что у тебя были причины, что ты не исчез просто так? — Потому что я растерялся! — воскликнул Тэхён, его голос взлетел на октаву выше, полон отчаяния. — Я не видел его целый год. Представлял нашу встречу совсем по-другому. Я думал, что он обрадуется, что он… обнимет меня. А он смотрел на меня, как на предателя. Как будто я разрушил его жизнь. Я… я просто не нашёл, что сказать. Юнги нахмурился, глаза потемнели от напряжения. — И ты вот так просто его отпустил? — спросил он, его голос был мягким, но с упрёком. — После всего, через что вы прошли? Тэхён усмехнулся, горько, почти с ненавистью к самому себе. — А что мне оставалось? — его голос был резким. — Удерживать его насильно? Умолять, чтобы он остался? Я всю жизнь был один, Юнги. И сейчас тоже справлюсь. Мне никто не нужен. Юнги молчал. Потом поднял на него пронзительный, почти огненный взгляд. — Ты правда в это веришь? — тихо, но твёрдо произнёс он. — Ты любишь его, Тэхён. И он любит тебя. Любовь — это не что-то лёгкое и безболезненное. Это борьба. Это выбор. Это боль и ошибки. Но это и надежда. Шанс. И если ты отпустишь его сейчас — ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Не потому, что ты слаб, а потому что ты умеешь любить. А настоящая любовь… она не отпускает так просто. Он наклонился ближе, его голос стал глубже. — Ты сбежал сегодня, потому что испугался. Но страх — не повод сдаваться. Так что хватит рыдать. Вставай. И поехали остановим твоего капитана. Тэхён замер, его глаза расширились, будто слова Юнги разбудили в нём что-то, что уже почти угасло. — Уже поздно… — прошептал он, голос дрожал. — Он сказал, что вечером улетает… Наверное, уже уехал… Юнги мгновенно схватил телефон, быстро начав листать расписание рейсов. Его пальцы двигались стремительно, взгляд сосредоточенный, полон решимости. — Один рейс вылетел пятнадцать минут назад… — пробормотал он, — но другой уходит через час. У тебя всё ещё есть шанс. Он встал, уже направляясь в спальню: — Я сейчас соберу… — Нет! — Тэхён резко вскочил, голос сорвался. — Так будет дольше. Я сам поеду. Просто останься здесь, Юнги. Пожалуйста! Он на ходу натянул куртку. Его движения были резкими, нервными, но в них читалась отчаянная решимость. Юнги смотрел на него с лёгкой улыбкой, в которой было больше гордости, чем грусти. — Куда я денусь? — мягко сказал он. — Иди, мелкий. Лови своего капитана. Тэхён кивнул, в его глазах всё ещё блестели слёзы, но теперь — от решимости. Он выскочил за дверь, хлопнув ею, и его шаги эхом разнеслись по коридору. Дождь всё ещё лил, холодный и назойливый, хоть и не такой сильный, но Тэхён не чувствовал ни холода, ни сырости. Его сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он не знал, успеет ли. Не знал, примет ли его Чонгук. Но знал, что больше не может стоять на месте. Он должен попробовать. Ради них. Ради любви. Ради будущего, которое он отказывался терять снова. *** Тихий скрип входной двери отозвался в груди Тэхёна дрожью. Он впустил Чонгука внутрь, и будто бы всё вокруг — их встреча в аэропорту, его слёзы, отчаянные мольбы, голос, сорвавшийся от боли — растворилось в каком-то зыбком мареве, словно сон на грани пробуждения. Но тепло руки Чонгука, всё ещё крепко сжатой в его ладони, было настоящим. Осязаемым. Спасающим. Он не отпускал её. Не мог. Внутри сидел иррациональный, звериный страх: если он разожмёт пальцы, если позволит Чонгуку уйти хотя бы на шаг, — всё исчезнет. Альфа растает в воздухе, и Тэхён вновь останется один. Один с этим тяжелым, глухим одиночеством, в котором он жил целый год. Квартира встретила их мягким полумраком. Лампы рассыпали тёплое, рассеянное освещение, запах чего то домашнего, казались почти нереальными на фоне всего, что только что произошло. Но Чонгук не замечал уюта. Его взгляд метался по незнакомому пространству с тревожной остротой: он словно проверял, не затаилась ли где-то угроза, не скроется ли за очередным поворотом новая ложь. Раздался тихий звук шагов. Через пару мгновений в дверном проёме показалась знакомая фигура — альфа с пронзительным взглядом и усталой грацией охотника. Его голос был спокоен, но внимателен: — Ты вернулся… Это был Юнги. Он остановился у входа в комнату, не произнеся ни слова больше. Между двумя альфами вспыхнуло безмолвное напряжение. Чонгук мгновенно изменился — в нём сработал внутренний инстинкт. Он шагнул вперёд и, не думая, обвил рукой талию Тэхёна, прижимая его к себе. Движение было рефлекторным, но в нём ощущалась собственническая, почти яростная защита. Как будто он хотел показать: это мой омега. Никому не отдам. Тэхён вздрогнул от внезапного движения, но быстро положил ладонь на грудь Чонгука, заставляя его замереть. — Тише, Чонгук… — прошептал он, мягко, почти умоляюще. — Всё в порядке. Это Шуга. Точнее… Юнги. Он мой друг. Он просто помогал мне сегодня. Чонгук не сразу расслабился. Его взгляд метнулся от лица Тэхёна к Юнги и обратно, будто он пытался прочесть скрытые смыслы между словами. — Юнги… Это настоящее имя? — голос его был глухим, настороженным, сдержанным. Каждое слово отдавало недоверием, как будто он всё ещё ожидал удара в спину. Юнги склонил голову, чуть насмешливо приподняв бровь. — Ещё какое настоящее, — усмехнулся он, но в его голосе не было злобы. Только спокойствие и лёгкий вызов. Затем он перевёл взгляд на Тэхёна — и в его глазах промелькнула мягкость, едва уловимая, но искренняя. — Ладно, мелкий. Я, пожалуй, пойду. Оставлю вас поговорить. Ты… держись. Тэхён кивнул, его губы дрогнули в благодарной улыбке. — Спасибо, что присмотрел за ним сегодня, — тихо сказал он, его голос был тёплым, но дрожал от эмоций. Чонгук замер. Его взгляд метнулся от Тэхёна к Юнги, а затем обратно. За ним? Это за кем? Мысль ударила его, как молния, но он не успел ничего сказать - Юнги уже направлялся к выходу. Он задержал взгляд на Чонгуке, но не сказал ни слова. Только кивнул. И закрыл за собой дверь, оставив за собой тишину, плотную и вязкую, как густой туман. Тэхён вздохнул. Ему казалось, что он только сейчас снова вдохнул по-настоящему. Он всё ещё держал Чонгука за руку, словно боялся, что тот может исчезнуть в любой момент. Они молча сняли верхнюю одежду и разулись. Чонгук всё ещё был насторожен, хотя теперь это ощущение стало чуть мягче, как будто он пытался переварить всё произошедшее. Они прошли в гостиную. Свет приглушён, за окнами шёл дождь — ровный, убаюкивающий. Мягкий диван, подушки, раскрытая книга на столике. Всё было слишком… обыденно. Буднично. Не подходило к буре, которая бушевала внутри обоих. Чонгук остановился, повернулся к Тэхёну. Его взгляд был прямым, но в глубине глаз плескалась неуверенность, страх услышать что-то, к чему он не готов. — Тэхён… — начал он. Но его перебил звук. Тонкий. Слабый. Почти призрачный. И тем не менее — абсолютно реальный. Детский плач. Чонгук резко обернулся, будто его ударили. Его глаза распахнулись. Он замер, как статуя, вслушиваясь в этот едва различимый, но до боли узнаваемый звук. Он знал его. Узнал с первой ноты, с первой вибрации в воздухе. Плач младенца. Он медленно перевёл взгляд на Тэхёна. Лицо альфы побледнело. Губы чуть дрожали. — Ребёнок?.. — прошептал он. Слово сорвалось с губ, как молитва или приговор. Его голос охрип, дыхание сбилось. Он словно боялся, что сейчас услышит то, чего не сможет пережить. Тэхён молчал несколько секунд. Плечи его дрогнули, пальцы судорожно сжались. Он опустил голову, но потом всё же поднял глаза. И в них… в них было столько боли, столько любви и раскаяния, что Чонгуку захотелось зажмуриться. — Да… — произнёс омега почти беззвучно. — Да. Это ребёнок. И на мгновение всё в мире замерло. Как будто даже дождь перестал стучать по стеклу. Тэхён сделал шаг ближе. Его голос задрожал: — И… главная причина... по которой я исчез на год. Причина, по которой я не мог появиться. Почему не звонил. Не писал. Не объяснялся. Он выдохнул, тяжело, как человек, долго шедший по снегу с камнем на сердце. — Прости… Но теперь… теперь ты имеешь право знать всё. И в этой фразе не было ничего притворного. Только обнажённая, дрожащая искренность. Тэхён осторожно взял Чонгука за руку. Его пальцы были холодными, как лёд, но хватка — крепкой, почти отчаянной. Он держался за него, словно за последнюю реальность, боясь, что стоит ослабить пальцы — и всё исчезнет, как сон. — Пойдём, — прошептал он, голос его был тихим, но в нём звучала решимость. Та самая, что рождается не от силы, а от любви. Чонгук кивнул едва заметно. Он позволил Тэхёну вести его за собой, шаг за шагом, словно он всё ещё не до конца верил в то, что происходит. Его тело двигалось машинально, а в голове всё путалось — воспоминания, чувства, вопросы, страх. Они прошли по мягко освещённому коридору. Пол под ногами был тёплым, как в доме, где кто-то по-настоящему ждёт. Дверь в конце распахнулась, и Чонгук оказался в просторной детской. Комната была словно из иллюзии, но каждая деталь говорила о подлинности происходящего: нежно-голубые стены, занавески с рисунками звёзд, игрушки на полках, мягкий ковёр. Над колыбелью висел мобиль с луной и мерцающими звёздами, медленно вращаясь в воздухе. Из самой середины комнаты доносился негромкий, хрупкий плач. Тэхён шагнул вперёд. Его движения были осторожны, но в них не было ни капли сомнения. Он подошёл к колыбели и, с трепетной нежностью, поднял крошечного младенца омежку на руки. Тот почти сразу притих, уловив знакомый запах, родное биение сердца. Уткнувшись в грудь омеги, малыш посапывал, убаюканный теплом. Тэхён повернулся к Чонгуку. Его глаза сияли от слёз, но в этом сиянии не было страха — только любовь. Такая чистая, такая безоговорочная, что у Чонгука сжалось сердце. — Это… наш сын, Чонгук, — выдохнул он, и в голосе его дрожали чувства. — Ён Со. Так я его назвал. Альфа застыл. Он смотрел на ребёнка, на этого маленького человечка, одетого в мягкий комбинезончик, с пухлыми щёчками и крошечными пальчиками. Его дыхание сбилось, губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова не поддавались. — Наш… сын? — наконец прошептал он, голос сорвался на полувздох. Он казался потерянным и изумлённым, как будто мир вдруг стал шире и глубже. Тэхён едва заметно кивнул, слёзы катились по его щекам, и всё же он улыбался. Его улыбка была уставшей, но искренней. Он прижал малыша крепче, будто хотел передать ему всю свою любовь и теплоту. Они вместе направились в гостиную и сели на диван, бок о бок. Тэхён не выпускал ребёнка из рук. Ён Со уже крепко спал, прижавшись к груди омеги. Чонгук сидел, глядя на них, будто боялся моргнуть. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то необъятное — любовь, страх, раскаяние, нежность. Тишина между ними была плотной, насыщенной невысказанным. Но Тэхён первым нарушил её, набрав в грудь воздух. — То письмо, — начал он, голос дрожал, но был твёрдым, — то, что я тогда отправил тебе… Это была не ложь, Чонгук. Я действительно думал, что погибну. Я писал его, как прощание — чтобы ты знал, что я любил тебя до последнего вздоха. Он сглотнул, выдохнул медленно. — За день до операции… я почувствовал себя странно. Это состояние мучило меня и раньше, но тогда стало особенно сильным. Я… втайне от Ёнгвана купил тест. Просто чтобы успокоить себя. Но он оказался… положительным. Он замолчал на мгновение, как будто эти слова всё ещё отзывались эхом в его теле. — В тот момент я понял, — продолжил он, сжав губы, — что не могу позволить себе умереть. Не имел права. Я должен был выжить — не ради себя… а ради него. Ради нас. Чонгук опустил голову. Его глаза были полны боли, он не произнёс ни слова, только слушал. И в этом молчании было больше чувств, чем в криках. — Потом случился взрыв. Обрушилась часть потолка, — голос Тэхёна стал тише, почти шёпотом. — Меня засыпало, я не мог дышать… но, кажется, на адреналине мне всё же удалось выбраться. Я бежал, как сумасшедший. Мне казалось, что за мной повсюду слежка. Я не знал, кто выжил, кто предал, кому можно верить… Поэтому я исчез. Просто исчез. Сел в самолёт, не помню даже как. Уже в воздухе потерял сознание. Он сделал паузу, прижимая малыша ближе к себе. — Я очнулся в Лос-Анджелесе. В больнице. Там мне сказали, что я был в коме почти две недели… У меня было сильное внутреннее кровотечение. Врачи не могли поверить, что ребёнок всё ещё жив… но он держался. За нас обоих. Чонгук опустил голову, его руки сжались в кулаки. Он чувствовал, как внутри него всё рушится — и одновременно рождается что-то новое. — Они сказали, что я могу потерять его в любой момент, — продолжил Тэхён. — И что моё собственное состояние было критическим. Я лежал под капельницами, не мог пошевелиться… но я думал только о нём. И о тебе. Он замолчал, глядя на Чонгука с таким выражением, будто просил не прощения — а просто быть рядом. — Ты был отцом, даже не зная об этом… — добавил он едва слышно. — А я… я просто хотел защитить вас. Пусть даже ценой тишины. Ценой собственного исчезновения. Я… тогда попросил Юнги… чтобы он приехал ко мне, — продолжил Тэхён, голос его был едва слышен, но в нём звучала трепетная благодарность. — Он не колебался ни секунды… просто сел в машину и был рядом. Всегда был рядом. Он помогал, заботился… И всё это время я… правда, Чонгук, я всё время хотел вернуться к тебе. Как можно скорее… — он сглотнул, и его голос дрогнул. — Но врачи говорили, что я в зоне высокого риска… что шансы выжить невелики… и я не мог… не мог связаться с тобой, не зная, переживу ли я хотя бы следующий день… Тэхён замолчал, словно собираясь с силами, а потом заговорил вновь, чуть громче, срывающимся голосом: — Прошёл месяц. Я знал, что ты, скорее всего, уже получил моё письмо… и решил, что меня больше нет. А я… если бы я написал тебе, попросил приехать, сказал, что жив… а потом умер бы у тебя на глазах… — он закрыл глаза, по щекам текли слёзы. — Я знал, ты не справишься. Я не хотел причинять тебе ещё большую боль. Поэтому… поэтому молчал. Он прижал малыша к груди, как будто ища в нём спасение от собственных воспоминаний. — Я просто… думал, что если всё закончится хорошо… если мы оба выживем… я вернусь. Приду к тебе сам. Я надеялся, что это будет не слишком поздно… Чонгук смотрел на него, не в силах говорить. Его губы дрожали, а в глазах стояли слёзы. Он ощущал, как внутри что-то разрывается — страх, гнев, тоска — всё смешалось, оставляя после себя только любовь и боль. — Но вы же выжили… — выдохнул он наконец, с трудом подбирая слова. — Тэ… вы же оба выжили… Почему ты не приехал? Тэхён опустил взгляд на ребёнка. Ён Со всё так же мирно спал, уткнувшись в грудь, и его ровное дыхание было единственным спокойным звуком в комнате. Омега мягко поглаживал его спинку, будто те движения помогали не утонуть в собственных мыслях. — Почти всю беременность я провёл в больнице… — произнёс он глухо. — Были серьёзные осложнения. Никто… никто не верил, что я смогу доносить… что ребёнок родится живым. Что я сам переживу роды. Всё шло слишком тяжело. Но я выжил. И он… наш малыш… он родился слабеньким, но без патологий. Чудом. Он стал моим чудом. Губы Тэхёна дрогнули в улыбке, печальной и тёплой одновременно. Его глаза наполнились светом — тем самым, что бывает только у тех, кто выстоял против всего. — После родов моё здоровье серьёзно пошатнулось. Врачи запретили мне любые перелёты минимум на полгода… а с младенцем — год. Я был буквально прикован к этому месту. Чонгук чувствовал, как в груди всё сжимается. Он смотрел на Тэхёна и не узнавал в нём того хрупкого, растерянного омегу, которого однажды встретил. Перед ним сидел человек, прошедший через ад и сохранивший в себе свет. — Но ты ведь мог написать… хоть слово… — прошептал он, и в голосе уже не было упрёка, только надежда на объяснение. Тэхён покачал головой. Его плечи задрожали, слёзы стекали по лицу одна за другой. — Я хотел… очень хотел… — сказал он, сипло, словно каждое слово царапало горло. — Как только стало чуть легче… мы с Юнги пытались связаться с тобой. Но… всё было под контролем оставшихся людей Ёнгвана. Мы понимали, что электронные письма отслеживаются. Мы писали с фейковых адресов, тестировали… и всё равно — сообщения исчезали. Их перехватывали. Мы были словно в клетке… Я чувствовал себя отрезанным от мира. Он вздрогнул, будто его снова пронзила память о бессилии. — Юнги прятал нас. Он знал, как опасно возвращаться. Знал, что мы с малышом — цель. Что мне обязательно захотят отомстить, если найдут. Потому я… я был здесь… и не мог сделать ничего. Чонгук смотрел на него, и теперь не только боль, но и восхищение светилось в его глазах. Он медленно протянул руку и коснулся плеча Тэхёна. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, но в нём было всё: понимание, поддержка, нежность. — Тэ… — выдохнул он, голос дрожал. — Я не держу зла. Я правда теперь понимаю… Всё, что ты сделал — ты делал ради него. Ради нас. Тэхён не выдержал. Он всхлипнул, крепко прижимая малыша к себе, и, словно не веря, осторожно склонился к плечу Чонгука. Его лоб лёг на него, как молитва. — Спасибо, Гук… — прошептал он. — Спасибо, что не отвернулся. Что поверил. Между ними воцарилась тишина. Живая, полная тепла. Только дыхание, только биение трёх сердец — омеги, альфы и их сына. Чонгук не отрывал взгляда от лица малыша. Ён Со мирно посапывал, будто знал: теперь всё будет хорошо. В груди у Чонгука поднималась волна чувств — любви, ответственности, нежности, но вместе с ними возникали и вопросы. — Тэхён… — проговорил он медленно, словно готовился к неизбежному. — Ты ведь… не хочешь возвращаться в Корею, да? Тэхён чуть напрягся, прижал ребёнка ближе. Его плечи ссутулились, взгляд потух. — Меня там посадят, — прошептал он, будто это было приговором. Молчание длилось мгновение — и оборвалось резким выдохом Чонгука. Он выпрямился, его лицо стало твёрдым, почти грозным. — Не посадят, — сказал он уверенно. — Я не позволю. Никому. Тэхён слабо покачал головой. Его глаза были полны сомнений и страха. Он не мог поверить, что мир может быть так прост. — Чонгук… ты ведь не судья, — Тэхён поднял на него покрасневшие глаза, полные тревоги. — Ты не сможешь изменить систему… Не в таком деле. — А ты сделал слишком много, чтобы это забыли, — возразил Чонгук, его голос стал твёрже, в нём звучала внутренняя сила. — Ты помог разрушить империю Ёнгвана. Без тебя бы мы до сих пор собирали по крошкам хоть какие-то улики. Тебя не посадят, максимум… максимум условный срок, если вообще будет дело. Но сейчас не об этом. Он наклонился ближе, его взгляд был серьёзен и прямой. — Я спрашиваю тебя не как полицейский, а как человек, который всё ещё любит тебя: ты хочешь вернуться? Тэхён на мгновение закрыл глаза. Было видно, как внутри него борются разные чувства. Он медленно выдохнул и покачал головой, его голос прозвучал почти шёпотом, но в нём звучала не трусость — только честность и боль: — Я… я не знаю, Гук. Правда не знаю. Я боюсь. Боюсь не за себя — за него. За Ён Со. Он ещё такой маленький… Я хочу, чтобы он рос в мире, где ему ничего не угрожает. Где никто не придёт по нашу душу посреди ночи… Он прижал малыша крепче, будто пытаясь заслонить его от всего зла мира. Чонгук внимательно смотрел на него, и в его взгляде не было ни тени осуждения — только тёплая, тихая решимость. Он медленно кивнул. — Я понял, — мягко сказал он. — Ты всё правильно говоришь. Это и есть самое главное — его безопасность. Но мне всё равно нужно вернуться в Корею… хотя бы на время. Уладить всё с начальством, подать рапорты, прикрыть хвосты… Но как только смогу — я вернусь. Обязательно. Не надейся от меня отделаться. Он попытался улыбнуться, но в его голосе слышалась неподдельная тревога. Он будто клялся, будто в последний раз что-то оставлял, что так дорого. Тэхён поднял на него глаза. Слёзы стояли на ресницах, но сквозь них пробивалась тихая, почти детская улыбка. Улыбка человека, которому впервые за долгое время дали надежду. — Хорошо… — прошептал он, его голос был полон доверия. — Я верю тебе, Гуки. Если ты сказал — ты вернёшься. Чонгук подвинулся ближе, его рука легла на плечо Тэхёна, и в следующий момент он осторожно обнял их обоих — и омегу, и малыша. Его объятие было крепким, но бережным, будто он сам стал щитом от всех бед. Они сидели так в тишине, слушая, как за окном барабанит дождь, и как равномерно дышит их сын. Всё остальное исчезло. Чонгук опустил взгляд на малыша. Ён Со посапывал, уткнувшись носом в папину грудь. Чонгук медленно отстранился, провёл рукой по волосам, потом по затылку — и, словно собираясь с духом, неловко произнёс: — Тэ… я могу… подержать его?.. — его голос дрогнул. — Я… правда не знаю, как это делается. Вдруг уроню… или неправильно возьму… Тэхён посмотрел на него с удивлением, а потом вдруг, неожиданно, рассмеялся. Тихо, мягко — это был живой, светлый смех, которого Чонгук не слышал уже целую вечность. Его сердце сжалось — это был тот смех. Смех его Тэ. — Конечно, можешь, — сказал он, улыбаясь. — Он же твой сын. Только… аккуратно. Ему всего три месяца. Головку уже держит понемногу, но он родился слабеньким… Вот, смотри… Он осторожно приподнял малыша, придерживая затылок и спинку, и, подсказывая, вложил его в руки Чонгука. Движения были выверенными, заботливыми. Чонгук напрягся, словно держал в руках живое хрупкое чудо. Его пальцы слегка дрожали, дыхание сбилось, но он не отводил глаз от сына. — Поддержи вот тут, — тихо сказал Тэхён, поправляя его руки. — Да, вот так… Видишь, он уже чувствует, что ты рядом. Чонгук смотрел на малыша, не мигая. Ён Со слабо пошевелился, его крошечная ручка сжалась в кулачок, а губы слегка поджались. — Он… он такой крошечный… — прошептал Чонгук, едва слышно. — Наш сын… В его голосе было всё — и трепет, и удивление, и благоговейная любовь. Он поднял глаза на Тэхёна. Они блестели от слёз, но он улыбался — широкой, по-настоящему счастливой улыбкой. — Ты сделал это… Ты спас его… и себя… — Мы это сделали, — ответил Тэхён. Его голос был почти неслышным, но в нём звучала уверенность, та самая, которая рождается только после боли. Он подвинулся ближе и, положив голову на плечо Чонгука, закрыл глаза. Они сидели так — трое. Трое, которые прошли через ад, чтобы обрести этот момент. За окном всё так же лил дождь, небеса плакали за всё, что было потеряно. Но в этой комнате, в этом тёплом дыхании и биении сердец, рождалось нечто новое. Семья. Дом. Будущее. И сколько бы ни было впереди неизвестности, страха, борьбы — они знали: теперь у них есть то, ради чего стоит жить. И ради чего стоит возвращаться. Всегда.