До одури

      Когда он встает и сразу разворачивается к докам, чтобы уйти, не проходит и пары минут после случившегося. Липкость в трусах становится прохладной и начинает доставлять дискомфорт. Учиха поправляет штаны в этом месте, пытается натянуть рукав олимпийки, но обнаруживает его почти висящим на локте. Отдирает нитки до конца уже на ходу, изодранная ткань летит в ближайший куст. Он слышит звон забытой арматуры где-то за спиной, но не оборачивается.              — Слышь, ты куда собрался? — спрашивает Узумаки, догоняя, и мертвой хваткой цепляется за локоть. Его попытка затормозить не венчается успехом, потому что Саске выдергивает руку и идет дальше.              — Съебался, — предупреждает Учиха.              — Да с хуя ли, — огрызается Узумаки. Он вновь впивается пальцами в предплечье, тянет на себя и сам вырастает перед глазами, преграждая путь. — Ты не догнал, что случилось, да? Помочь разобраться?              Саске делает шаг вправо, шаг влево. Узумаки ожидаемо копирует его действия.              — Маршрут свой перестрой.              Узумаки отшатывается, когда Учиха толкает его в грудь. До новой стычки — считанные мгновения, но Узумаки делает шаг спиной вперед, потом второй и третий. Смотрит Саске в глаза, и только сейчас осознается, что они у Узумаки не серые, а голубые. Учиха будто всегда это знал, но просто знал, а теперь увидел. И смотреть в них не перестать — даже шагая грудь в грудь, даже теряя решимость.              — Хватит пялиться.              — Красивый ты, Учиха. Не как девчонки. Красивее. У меня от тебя полыхает. — Узумаки сжимает футболку на груди, будто пытается вырвать кусок красно-белой ткани.              — Тогда за штаны хвататься должен. — Саске не перестает шагать, но взгляд на чужую грудь роняет. И зря — сам себя корит, что зря, — потому что так Узумаки будто контролирует его поступки.              Он и смотрит на него с пронзительной уверенностью.              — У меня здесь полыхает, — повторяет он. И для убедительности берет руку Саске, прижимает к своей груди и не дает вырваться.              — Завязывай, Узумаки.              — Полыхает, — повторяет Узумаки. — Просто пиздец как полыхает.              Саске не успевает подумать — рвется вперед, ошарашивает сам себя, и снова почти вгрызается в чужие губы. Их уже не защищает слепая зона тенистой опушки под мостом — они почти в чистом поле, — но желание сильнее. Целует смазано, первый и так настойчиво, что Узумаки отвечает не сразу, а когда догадывается, что нужно делать, Учиха уже разрывает контакт и бьет. Со всей дури бьет, злость и досаду в кулак вкладывая, чтобы Узумаки понял, что не поцеловать — силы нет, а целовать — нельзя. И как, блять, с этим бороться?              Свое собственное непонимание Учиха вымещает в одном-единственном ударе, который приходится Узумаки в челюсть. Он не ожидает подобного, потому сгибается почти к земле и шипит, а Учиха резво огибает его и ускоряется. Дышит рвано, загнанно, бок вот-вот заколет.              Узумаки не идиот. Он не попрется следом. Он же понимает, что нет исхода у того, что они сделали? Вернее, исход-то есть — публичная казнь, но едва ли он к такому готов. Обрывать надо, пока ростка не покажется, пока земля новой жизнью не пропитана. Ее обжечь бы еще, чтоб наверняка...              Топот и дыхание за спиной — вот ответ на вопрос, идиот ли Узумаки. Учиха не оборачивается, но к нему уже не цепляются, не пытаются остановить. И он сдерживает себя уже силой, чтобы не посмотреть через плечо, потому что слышит хриплое, восхищенное, загнанное: «Вот ублюдок, хах... до одури влечешь».              Узумаки держится на расстоянии весь путь. Учиха слышит его и не набирает скорость. Тело уже хорошо саднит — каждым миллиметром кожи, каждой отбитой мышцей. Ему предстоит еще воспроизвести всю драку по памяти, когда горячая вода начнет заново истязать разбитые кулаки и все ссадины, и лучше бы не вспоминать того, чем стрелка закончилась. Сегодня Суйгецу будет спрашивать, чей район. Саске знает, что способен ответить — «Не твое ебучее дело», — но самому такого ответа недостаточно: чей район-то? Одна драка объективно завершилась двумя проигравшими, а вопросы, остро стоящие, решать как-то надо. Просто сдаться Саске не может, но и принять район в дар он с исключительным чувством собственного достоинства в рот ебал.              Произошедшее теряет связь с реальностью. С каждым шагом, сокращающим расстояние до дома.              — Слышь, — громко обращается к пустой улице впереди Саске, не поворачивая головы. — Район теперь мой.              — А какие вопросы? — мгновенно подхватывает Узумаки. — Щас, только пацанам дам отмашку, чтоб все намарафетили да себя в порядок привели, добро? Подарю и их тоже вместе с районом.              Узумаки притопывает, прихлопывает и щелкает пальцем щеку изнутри — громко, четко и отточено, словно всю жизнь ждал момента, когда исполнит это. Хотя Саске и не сомневается — Узумаки исполняет подобное каждый день.              Территориальный спор остается нерешенным.              Чем ближе их улицы, тем упорнее приходится всматриваться в прохожих. Узумаки, может, и идиот, но точно не дебил — исчезнет где-нибудь, если на горизонте кто-то покажется. В данном случае неважно, чей этот кто-то будет — его или Саске. Вопросов станет больше, чем ответов, а последним и Саске обделен. Ему бы кто объяснил, почему шагать по родному району теперь пугливо и стыдно. Еще как-то придется отвязаться от Узумаки, желательно поскорее, иначе он поймет, что Учиха огибает стороной свой дом. Свой старый дом, где они семьей жили до его пятого класса, а потом переехали в район получше, оставив прежнюю квартиру в память о дедушке. У Саске нет друзей такого уровня, чтобы распространяться о подобных тонкостях. Он не заводит никого, кто подступился бы настолько близко, потому что нащупать причину переезда — как два пальца об асфальт.              Ему удавалось много лет скрывать, что он больше не живет в панельной пятиэтажке под номером семь с раскрошенным шифером на крыше. Это незначительно сказалось бы на его месте в иерархии, но не больше, чем любопытные факты из жизни его семьи, которые посыплются наружу, едва одна деталь станет доступной. И что-то здравомыслящее внутри нашептывает, что теперь все, авторитетом созданное и силами отвоеванное, может попасть под удар, а причина вероятных изменений как раз паясничала за спиной.              Нащупав смятую пачку сигарет в кармане драной олимпийки, Учиха достает ее и хлопает себя по остальным. Зажигалки нет, а желание закурить только усиливается. Ближайший ларек в метрах пятидесяти через дорогу, Саске думает перебежать, пока машин нет — там, в окошке за железными ажурными прутьями, сегодня, вчера и в любой день недели удерживает своим весом стул пацан, который имеет перед Учихой должок неоплаченный. Саске как-то шугнул других малолеток от киоска подальше, и с тех пор у него появился ручной гонец — через школьника и выяснить что можно, и кое-что получить в долг, который Учиха никогда не отдает. Многого он себе не позволяет — знает, что родители малому Удону за разбазаривание семейного бизнеса дома устроят такое, что проще быть раз отпизженным на улице. Поэтому Саске просто периодически обносит киоск на сигареты, зажигалки и что-нибудь алкогольное в жестянке — никакого беспредела.              И сейчас, готовый сорваться с места, Учиха вдыхает поглубже и собирается бежать, как Узумаки вновь напоминает о себе:              — На.              Саске оборачивается через плечо, но не тормозит: Узумаки протягивает в его сторону зажигалку, держит расстояние. Приличное расстояние, надо сказать, — Учиха думал, что они гораздо ближе. Или Узумаки намеренно стал сбавлять темп, едва они вошли в знакомые окрестности.              От подачки Учиха немо отказывается. И мгновением позже что-то ударяет его между лопатками и падает под ноги. Он тормозит резко, поднимая пыль, и только краем глаза замечает ярко-зеленый «Крикет». Кривая и довольная ухмылка на губах Узумаки разжигает.              — Ты курить хотел, — напоминает Узумаки, когда Саске хватает его за растянутый ворот футболки. — Встретимся ночью?              Зажигалка, желание отравиться никотином, вспышка злости, близость новой драки — все отходит на второй план. Узумаки еще час назад прятал стояк в складках штанов и просил заткнуться, когда очевидное стало совсем явным, а теперь он вел себя так, будто Саске изначально был на его месте.              — Ты двинулся? — глухо произносит Саске, а сам не до конца верит, что кто-то вообще способен пороть подобную чушь. — Какой встретимся? Ты себе хуйни успел надумать? Так передумывай, Узумаки. Считаешь, мы на прогулке сейчас? — Учиха стискивает ткань сильнее, замечая едва уловимые изменения в лице Узумаки: его такая позиция отнюдь не устраивает, видимо, не любит быть уязвленным. Или подконтрольным. — Потеряйся, блять, где-нибудь, пока я тебе ноги не переломал. Если хоть кто-то узнает...              — Звук убавь, Учиха, — резко обрывает Узумаки. Его пальцы смыкаются на запястье правой руки Саске, которой он продолжает истязать чужую футболку. — Я тебе не попугай, чтобы повторять, но один раз проговорю, а ты постарайся зафиксировать: я никому никогда не расскажу о том, что было и что будет между нами, а оно будет, отвечаю. И вот все, что произойдет дальше, оно со мной в могилу отправится, понял? Все трудно, родной, знаю, но теперь ты можешь доверять хотя бы мне. Так же проще, а?              Серо-голубые глаза отражают какую-то до безумия непоколебимую уверенность.              — Ты можешь звать меня по имени, — вновь невпопад говорит Узумаки. — Номер мне свой дай, чтоб не потерялись, я-то тебя сыщу, но ты все же цифры продиктуй.       

* * *

      Променад позора и стыда дается с трудом. Еще хуже, когда Узумаки исчезает куда-то — Учиха не сразу обнаруживает его пропажу, а когда делает это, хмурится. Стоило принять тот «Крикет» — до дома рукой подать, и мама всегда морщится, если от Саске пахнет сигаретами.              Он забегает в уходящий автобус и садится в самом хвосте на корточки. Рядом никого нет, а подступающий кондуктор меняет курс, ловя предупреждающий взгляд Саске. Может, наслышанный о таких, как он; может, испуганный его внешним видом. Его желание проходить в конец автобуса становится еще меньше на следующей остановке, когда в салон заходят Суйгецу и Джуго, кивая кондуктору, мол, свободен.              — Я ж сказал, это он, — громко объявляет Суйгецу, когда Учиха нехотя встает. Смотреть на них снизу вверх не положено.              — Как прошло? — спрашивает Джуго.              — Узумаки своих привел, да? Сука трусливая, я так и знал, что нам тоже идти надо, — перебивает Суйгецу. — Нет, ты посмотри, как его уделали! Блять, толпой набросились, псы вонючие! Отхуярили не балуй.              Саске прикрывает глаза и выдыхает, а Хозуки продолжает распыляться:              — Короче, я сейчас брату наберу, мы с ним пару вопросов решим, надо будет благодарность какую собрать, да? Но это мы организуем. — Он толкает в плечо Джуго, а смотрит только на Саске. — Так дела не делаются, стрелка один на один, а они тебя толпой загасили. Надо разъяснить, где они ошиблись. Некрасиво так-то одного валить. Брат мой подсобит. Мы тоже всей «Такой» каждого будет по отдельности ловить и хуярить, а? Добро?!              — Он один пришел, — отрезает Саске.              На уверенном лице Хозуки отражается удивление, а затем понимание. Джуго тоже выглядит почти взбудораженным — чуть поднимает вверх брови.              — А... ну ты просто в крови весь... — мямлит Суйгецу.              Саске вспоминает единственную деталь, кроме тех, что усердно пытается забыть вот уже весь путь до дома, и выдает — лишь бы отвязаться.              — Это не моя кровь. — Он даже не врет — кровью его залил Узумаки, пока нависал сверху.              — Заебись! — хвалит Хозуки.              Они с Джуго успевают получить еще пару односложных ответов на бурные вопросы и едут дальше, а Саске выходит на одну остановку раньше, чтобы пешком добраться до дома. Несколько раз перебегает дорогу в неположенном месте, продолжая озираться по сторонам, будто кому-то могло прийти в голову проследить за ним. Однажды ему на пути даже встречается женщина в возрасте, которая сперва смотрит неодобрительно в его глаза, а затем переводит взгляд на паховую область. И скорость набирается во время бега такая, что остановиться удается только у дома.              На этой улице все как в дорогом каталоге. Домики двухэтажные, на двух хозяев и салатовая аллейка перед каждым. Саске идет по коротко стриженному газону, минуя вымощенную камнем дорожку, и оглядывается в последний раз. Машины у ворот гаража нет.              На щелчок входной двери реагирует, вырастая в полумраке прихожей, мама. Она включает свет и охает, едва рассмотрев лицо Саске. Ее взгляд чувствуется беспокойной рябью на коже, пока Саске неторопливо развязывает шнурки и начинает испытывать стыд за ее будущую заботу.              — Мой Саске, — шепчет Микото, выпуская из рук кухонное полотенце. Она дожидается, когда Саске выпрямится, и уже открыто осматривает его лицо и руки, выводя на свет. — Саске, ну зачем же так...              — Все в порядке, мам, — упрямо тянет он, но не отстраняется от ее ладоней.              — Живого места не оставили, ты посмотри...              Она оказывается неправа — под слоем крови обнаруживается почти целое и не задетое лицо. Саске довольно хмыкает, роняя короткий взгляд на зеркало, думая, что хорошо он приложился к Узумаки, раз он так обильно залил его своей ДНК. И все же увечий достаточно — живот и ребра уже начали наливаться лиловым. Мама помогает обработать все ссадины и раны, пока дверь вновь не щелкает — тогда она опять выплывает в коридор встречать отца, а Саске исчезает в своей комнате на втором этаже.              Он спускается ровно к ужину — приведенный в порядок, вымытый и переодетый. Не прихрамывает, хотя нога уже порядком ноет. Громко здоровается с отцом и, не ловя его тяжелый взгляд, садится напротив мамы. Стул Итачи пустует, как и почти весь последний год — старший брат с ними больше не живет с тех пор, как решил пойти по стопам отца. Учится самостоятельности, как говорил Фугаку. Итачи купили квартиру в придачу к новой должности, а Саске не мог понять, откуда у родителей такие деньги.              — Как дела? — обрывает молчаливый прием пищи Фугаку. Он не смотрит ни на Саске, ни на Микото, но ответить должен кто-то один. Саске дает возможность сказать маме, и ее молчание доказывает, что мысли их сходятся.              — Нормально, — наконец, решается он.              — Где был? — вновь спрашивает отец, и Саске успевает подумать, что его пронесло, он верно понял, кому был адресован вопрос.              Но взгляд отца тяжело лежит на блюде в центре стола, так, что пальцы немеют, сжимая вилку. Губы двигаются сами по себе, и Саске не узнает собственный голос.              — В доках.              Фугаку переводит взгляд на Микото, которая решается посмотреть в ответ. Их немая дискуссия затягивается на несколько секунд. Саске громко вдыхает, не замечая, что перестал это делать с момента первого вопроса.              — Ты слишком часто ошиваться в доках стал.              «Потому что доки контролирует свора Узумаки», — думает Саске. Все же и так понятно, «Така» не может уступить «Конохе».              — Если я узнаю, что ты связался с наркотиками, — игнорирует немые ответы Саске Фугаку, — я тебя задавлю.              Саске чувствует на себе материнский взгляд и очень зря ловит его: в нем обеспокоенность и недоверие. С призрачной заботой.              Они доедают молча. И как только Микото убирает посуду и открывает верхний шкафчик кухонного гарнитура, Саске выходит из-за стола, исчезая в коридоре. И где-то на третьей ступеньке он все-таки успевает услышать хрустальный звон, который заставляет рефлекторно сморщиться. И это, и висящий на плечиках перед входом китель.              С того момента, как Итачи впервые рассказал ему, что управляет группировкой и даже оказывает влияние на район, в котором они выросли, Саске знал, что будет делать со своей жизнью. Он думал, что ими обоими презираема профессия отца и что они оба пойдут против его приказов. Саске видел в Итачи неподчинение и ровно до осени прошлого года восхищался им. Теперь его кумиром проще было бы назвать того же Узумаки, который с большей вероятностью помочился бы в фуражку, чем надел ее. Вероятно, поэтому Саске, точно зная, что он правит «Конохой», упрямо отрицал это — будто очередная дань уважения тому, кто находится с тобой по одну сторону. Итачи тоже многое было известно, только Саске лично от Узумаки узнал, что это правда.              Узумаки вообще вел себя неосторожно. Словно обладал еще восемью жизнями после этой. Невозможно не заразиться этой жаждой риска. В стольких стрелках Саске с ним встречался, в стольких стычках хватался за кастет, арматуру или заборную рейку, усеянную гвоздями.              Прошлое было гораздо проще. Саске думает об этом, лежа на полу своей комнаты, пока за окном стремительно темнеет. Все было проще до сегодняшнего дня. «Все трудно, родной, знаю», — эхом звучит в голове, и сердце заводится с новой силой. Что бы там себе ни думал Узумаки, он и половины не понимает — самоуверенный, а значит, скоро оступится. Саске будет двигаться дальше осторожно: он полтора года добивался того, что сегодня имеет, и терять это все теперь не собирается — причин для такого расклада нет. И так уже даже до него доносятся слухи, основанные на чьих-то беспочвенных помыслах и сплетенные чужими языками. Ему бы обратное доказывать, территориальный спор-то — повод первый попавшийся для стрелки, а ее истинная причина глубже. Он должен был размазать Узумаки настолько, чтобы никто больше и мысли не допускал о том, что что-то между ними нечистое. Фактами обделенные, но не фантазией.              Теперь-то Узумаки собственной физиономией докажет, как глубоко неправы оказались окружающие.              Учиха не дышит. Держит взгляд на одной плитке на потолке, но и ту не видит. Правы были все, только узнали истину раньше, чем до нее успел дотронуться Учиха. Может, и Узумаки был прав, пока нес всякую чушь о том, что видел глубже. Потолок тонет во мраке ночи и в момент, когда Саске уже на десятый раз проходит от начала причинно-следственной связи до ее конца и вновь не видит иного исхода — но точно знает, что причин для такого расклада нет, а повторять ошибки он не собирается, — вспыхивает голубоватым светом. На экране мобильного появляется сообщение от неизвестного номера.       

«Слышь

Все, что я сказал, это от сердца было, понял? От души блять»

      Саске отвечает мгновенно: «Я понял». Переписка — безопасна, им лучше держаться на расстоянии. Саске проще загаситься на пару недель, поошиваться по окрестностям, передать все дела Суйгецу — на время. Пока все не утихнет, не остынет. Лучше выжидать и осторожничать, чем нестись на поезд, который несется на тебя. Да и Узумаки не совсем потерянный, чтобы лишнего допускать в сообщениях.       

«И я тебя поцеловал, потому что захотел, ясно?»

      Блять. Он все погубит.       «Хуясно, Узумаки       Мне по сто раз повторять не надо, я там был»              Сам Саске смотрит в экран, но его рука ныряет за пояс штанов и до боли сжимает вставший член, будто это может хоть чем-то помочь. Он не успевает придумать следующее сообщение, как его перебивают.

«Дерзишь

Я не ебу, что будет дальше, твои ублюдки меня на дух не переносят, хах

Но блять, я за тебя теперь порву»

      Представляя себя со стороны, Учиха выдергивает руку почти с отвращением.              «Завязывай, — пишет он, — подташнивает от нежностей твоих».              Эрекция не спадает, но Саске намерен свернуть разговор.       

«Аааааа пиздишь

У меня засос на шее»

      Саске перечитывает на ходу: несмотря на болезненное возбуждение внизу живота, он влетает в ванную и включает свет, боязливо осматривая в зеркале свою шею и даже плечи. Следов нет, только ссадины и царапины. С пропустившим удар сердцем Саске выдыхает, возвращаясь в комнату.              «Идиот»              Узумаки пишет быстро, необдуманно, как и говорит в жизни. Впрочем, как и живет ее.       

«Давай встретимся, а?

Учиха, давай?

Не могу, хочу тебя увидеть»

      Саске смотрит в экран и качает головой, только Узумаки не дано его увидеть. Но, увидев, все равно не дано остановиться. Саске это знает.              «Спи уже»       

«Слышишь, через 20 минут на нашем месте под мостом»

      «Блять       Там мои ошиваются»              «Така» не ходит туда, никто не ходит. Саске знает это, поэтому часто под мост ходит сам, но Узумаки почему-то так уверенно повел его, будто тоже нередко обитает в том месте. И ему должно быть известно, насколько там малолюдно.       

«Я их шугну»

      Узумаки непрогибаемый, неуправляемый локомотив. Его невозможно остановить, когда он завелся. Но он не знает, где Учиха живет — это его единственная защита.              «Нет», — отрезает Саске. На этом разговор окончен.              Он гасит экран и снимает футболку. Нет. На пол падают штаны. Нет. Скидывает с кровати теплое одеяло, оставляет только покрывало и распахивает окно. Свежий воздух удерживает его на месте, заставляет всматриваться в подсвеченную желтыми фонарными огнями улицу и искать на фоне чужих лужаек красную олимпийку с наполовину белыми рукавами.              Новых сообщений в диалоге нет.              «И с хуя ли оно наше?»              Найденная в ящике стола зажигалка от «Винстон» орошает подставленную ладонь брызгами искр дважды, на третий раз таки подпаливает кончик сигареты, и он трещит в тишине на вдохе.       

«Я тебя там зажимал»

      Саске упирается ладонью в стол, делает новую глубокую тяжку и внимательно смотрит в экран.

«Наше же, нет?»

      Жизнь есть риск.              «Ты придурок»              Зубы зажимают сигарету, пока руки натягивают носки и штаны. Саске быстро докуривает ее, выстреливает бычком в темноту ночного неба, следом плотно закрывая окно, подбирает с пола футболку и одним движением надевает ее.              «Возле гаражей, которые к причалу ближе, через полчаса»       

«Выдвигаюсь»

      На пороге Учиха подхватывает со стула ветровку и вспоминая о недавно появившемся — читай, угнанном — байке Узумаки, добавляет: «Мотоцикл оставь, шума много».       

«Веревки вьешь».

      На лестнице он ступает тихо, осторожно. В коридор из зала льется голубой мерцающий свет от телевизора. Саске знает, что мама уже давно ушла к себе — по пятницам она ложится спать раньше, — но все равно заглядывает в комнату: ночной выпуск новостей остается без внимания, пока единственный в этом доме его зритель спит, сидя в кресле. В стекле пустой бутылки у ног отца гаснет телевизионный свет.