До одури

      На улице свежо, и ночная прохлада даже дарит ощущение ясности, будто Саске знает, что делает. Пока идет пешком по оживленному мосту, пока прощается с той частью берега, на которой живет, как минимум до утра. Теперь он попадет домой только с рассветом, но его никто не спросит об отсутствии.              Он думает, что знает, что делает, переставляя ногами по направлению к гаражам, что ближе к причалу, изредка в неспешных шагах своих шаркая подошвой о запыленный гравий. Он думает, что знает, что делает, пока не достигает цели. Узумаки опаздывает даже сильнее него — Саске задержался на семь минут, а главаря «Конохи» и в помине не видно. Учиха садится на корточки в тени дерева, прижимая пятки к земле, и натягивает капюшон почти на глаза. Смотрит в одну сторону и знает, что этот вездесущий гад способен вырасти хоть из-под земли.              — Учиха, — в сумерках зовет вечно хриплый от смазанной никотином глотки голос Узумаки. — Ты здесь?              Саске не отвечает — щелкает зажигалкой, рассеивая темноту, и обнаруживает себя. Хмурая тень между бровями Узумаки исчезает. На разбитых губах появляется та самая ухмылка, которую Учиха запомнил в первую встречу — наглая, самодовольная, — а в глазах — шальной блеск. Так бы выглядело беззаконие, будь у него лицо.              — Пришел, — на выдохе констатирует Узумаки, а Саске поднимается. Смотреть на Узумаки он не смотрит, в темноте необязательно. — Погнали, есть одно дело, сейчас по-быстрому решим, а там свободны. Ты водить умеешь?              Шестеренки в голове вращаются быстро, и гадать о том, какие дела увлекают Узумаки, не приходится. Учиха поздно вспоминает о забытом под мостом кастете, потому ослабляет металлический ремешок часов, стягивает его на незаживающие костяшки пальцев и разворачивает циферблатом внутрь, в ладонь. На звук оборачивается Узумаки, и Саске, идущий чуть позади, видит его лицо в свете первого фонаря.              — Не, не понадобится. — Он кивает на руки. — Сегодня мы просто прокатимся. Так что, за баранку сядешь?              — Если разъебаться желание бешеное есть, — отвечает Саске, не имея способности признавать, что он чего-то не умеет.              Узумаки испускает хохоток и отворачивается.              — Почему нет?              Саске ниже натягивает капюшон, прячет глаза, зная, что район даже ночью не спит, а Узумаки вышагивает рядом свободно — расправив плечи, кончики пальцев спрятав в карманах спортивок (уже новых, а не изодранных и пыльных) и позвякивая ключами. Ему идет улица, думает Саске, и улице идет Узумаки.              Они выходят к жилым домам, что не нравится Учихе, но вслух он недовольства не высказывает — чтоб Узумаки не счел его сыклом, коим он не является, разумеется.              Озираясь не загнанно, а с любопытством, будто поджидая, что некто отчаянный или совсем безрассудный выбежит навстречу, Узумаки подступается к одной из припаркованных машин. Не выбирает, а идет целенаправленно.              — Я вскрыл ее, пока тебя ждал, — говорит Узумаки и в подтверждение распахивает водительскую дверь перед Учихой. — Прошу.              Склоняется издевательски, приглашая рукой, а сам подглядывает исподлобья и ждет реакции.              — Я ж тебя прокачу так, что матушка родная не узнает, — цыкает Учиха, но все же садится за руль.              — Она и не узнает.              Вместо ключа в зажигании — комок проводов под рулем. С ним шаманит Узумаки, перегнувшись со своего кресла и уперев локоть между ног Учихи. Пока он смыкает и размыкает контакты, Саске рассматривает фиолетовый синяк на его шее. Большой и свежий. Такой и спрятать сложно, но Узумаки и не прячет — держит шею с массивной серебряной цепью открытой и как бы невзначай демонстрирует засос. От этого у Саске внутренности сворачиваются узлом, темнеет в глазах, в горле першит. Он откашливается, когда машина заводится, а Узумаки возвращается на свое место, самодовольно взирая на Учиху.              — В идеале ее нужно не разъебать. На продажу пойдет, но, если вдруг решишь влететь в отбойник, валяй. Только нас сбереги, а то ночь пойдет не по плану.              — А план какой? — осведомляется Саске, кладя руки на руль.              — Покататься, позажиматься, умереть в один день.              — А говоришь, летального исхода в плане нет. Не мандражируй, Узумаки.              — Наруто, — поправляет Узумаки.              Учиха смотрит на него, думает колкость пустить, но в итоге просто игнорирует замечание:              — Как этой хуйней управлять?              — Вот руль. — Узумаки для верности хлопает ладонью по баранке. — А там — газ и тормоз. — Кивает в ноги. — Маршрут выбирай сам.              Отмахиваясь от раздражения, Учиха из принципа приводит машину в движение. Он чувствует на себе чужой взгляд и лишь благодаря ему увереннее вдавливает педаль газа в пол, дергается корпусом вперед и резко тормозит. Узумаки — на его же счастье — молчит.              Учиха не видит, что спереди внизу, и не чувствует габаритов тачки, ориентируется исключительно на собственные ощущения. И когда слышит скрип металла и звук лопнувшего пластика, понимает, что, во-первых, тоже умеет ошибаться, а во-вторых, кусок бампера останется на поребрике слева. Он продолжает стирать о бетон подшипники со своей стороны с таким визгом, что ничего лучше, кроме как включить магнитолу, на ум не приходит.              — Блять, какой упрямый, а, — сам себе выдыхает Узумаки с шальной ухмылкой и упирается коленями в бардачок, сползая по спинке сиденья, а лицо отворачивает к окну.              Уставленный спящими тачками двор заканчивается проезжей частью, и Саске, прежде чем выехать, притормаживает и смотрит влево. Машин нет — приходится выруливать в общий поток. Не зассать же на полпути, в самом деле. Бричка, заведенная по заветам Узумаки, переваливается с колеса на колесо и инвалидно выкатывается на дорогу. Скорость абсурдная, Учиха и так не имеет возможности смахнуть с лица пристальный взгляд, потому кроссовок утопает в полу, выдавливая газ до лихих шестидесяти. В полумраке салона, освещенного фонарями с проезжей части, щелкает зажигалка — Узумаки прикуривает с удовольствием и мелким треском, затем выдыхает, заполняя машину дымом до самого потолка и чуть опускает стекло со своей стороны.              — Слышишь, если б мне сказали, с кем и как я ночь сегодняшнюю проведу, я б не поверил, — признается он, не глядя на Саске.              А Учиха старательно ведет машину так, чтобы она шла уверенно и без резкого торможения. Даже на светофоры обращает редкое внимание.              И не показывает и тени того незрелого восторга, который пробивает тело дрожью от одной только мысли, что он сам, без надзора, сел за руль.              — У тебя был шанс в больнице прописаться, — укалывает Саске, ухмыляясь, и плавно тормозит на «красный».              — Не больше, чем твой, — усмехается в ответ Узумаки и резко приближается.              Учиха поворачивается вовремя. Губы Узумаки горькие от никотина, и сам он пахнет слитым с чужих тачек бензином, но ни запаха, ни вкуса распробовать не удается — их отбрасывает друг от друга, как по удару молнии, из-за грянувшей справа музыки: какая-то тачка с такими же полуночниками встает нос в нос, ожидая разрешающего сигнала. Учиха видит, как сигарета в руке Узумаки превращается в пепел от глубокой тяжки и окурком вылетает в открытое окно.              Их машина с визгом срывается с места, едва загорается «желтый», но это дает не оторваться от нерадивого соседа, а привлечь его внимание. Обитатели той тачки, явно прихмелевшие, решают, что им брошен вызов и принимают его, прижимаясь сзади и мигая фарами.              — Вот уебки. — Узумаки перегибается между кресел назад, а Саске внезапно догоняет, для чего на лобовике висит зеркало. — Дай-ка руль перехвачу, на перекрестке перелезешь на пассажирское. Махнемся, я оторвусь.              Саске выруливает вправо, не давая себя обогнать. Их вильнувшая машина на сантиметр уходит от столкновения. Зато позади идущей приходится скинуть скорость.              — Отдыхай, Наруто, — усмехается Учиха и давит газ в пол.              — Дурной. — Взгляд Узумаки пропитан не меньшим восхищением, чем его голос. Он тише добавляет, возвращаясь на место, но прирастая вниманием к зеркалу со своей стороны: — И меня дурным делает.              — Жизнь есть риск.              Саске входит в азарт уже на следующей десятке, перевалившей на спидометре: дорога почти свободная, и редкий поток не мешает, потому ему удается проскочить дважды на мигающие и не дать себя обогнать. Водитель позади исходится на говно — сигналит, мигает фарами, а Узумаки закатывается хриплым смехом и закуривает очередную. Учиха не скрывает своего удовольствия, пока Узумаки запоздало не предупреждает:              — Блять, гайцы…              Их «хвост» тормозят — маленькая победа, триумф от которой оказался бы сладким, не вспыхни в зеркале заднего вида сине-красная гирлянда.              — Ебучий случай, — оценивает Учиха.              — Не тормози, — предупреждает Узумаки.              Саске хочет сказать, где вертел совет, но его больше заботит не поднимающаяся выше сотки стрелка спидометра, настигающая их машина с проблесковыми и вероятность угодить в отдел. Лучше бы ему оказаться застреленным при задержании, чем попасть на допрос к отцу. Даже предположений, как он мог закончиться, нет.              — Слышишь, сейчас поворот будет, возьми левее, но там резко уходи вправо, понял? Подпусти только ближе.              — К затону? — сразу подхватывает Саске.              — Смекаешь, — подтверждает Узумаки, и Саске различает обеспокоенность в его голосе. — Там их скинуть проще.              — Тачку надо скидывать, пока шины не пробили.              Ровно на повороте, подпуская сине-красный маячок поближе, как уславливались, и обманно выруливая вправо, тачка под руками Саске лишается заднего правого колеса.              — Ай, сука, — шипит рядом Узумаки, первый смекнувший, что по их шинам начали стрелять. Учиха же из-за звука решил, что рядом что-то сдетонировало. — Нормально, не мороси! Не скидывай скорость, на затоне вылетим. Дожмешь?              — А хули делать?              Дожимает Саске прям до затона: ему удается оторваться от гайцов на приличное расстояние, но ближе к месту окольными путями их настигают. В последний момент Учиха гасит фары, а затем выпрыгивает в высокую траву на ходу. Его тащит вниз песочный берег, но Саске сопротивляется — ищет в сумерках Узумаки, цепляется за проступающие корни. Машина глохнет в паре метров, и благодаря погасшим фарам Саске не видно в темноте. Он слышит журчание двигателя служебной тачки, слышит голоса гайцов и на ощупь пробирается, пригибаясь, туда, куда должен был укатиться Узумаки.              Его почти не различить в темени из-за натянутого на голову капюшона, но Учиха безошибочно поворачивается в его сторону. Их дотащило до выступающей наружу водопропускной бетонной трубы.              Оба видят в ней единственный выход и, хлюпая грязью, спрыгивают вниз, ныряя в отверстие. Пройти по коллектору — не вариант. Единственное, что можно — укрыться здесь на пару минут, чтобы обдумать дальнейший маршрут.              — Сейчас они будут нас выкуривать, — шепчет в узости трубы Узумаки. Его дыхание обрывается над виском Саске, пока они оба высматривают в темноте блики фонариков наверху. — Пальчиков наших там… эх, светит пиздецом, но нам сперва выбраться надо. Ты по малолетке гремел?              — Не попадался.              — Я тоже. Значит, шанс есть. Так, смотри. — Саске поворачивает голову в ту сторону, куда указывает палец Узумаки. — Там трава высокая, и начинаются деревья, нужно проскочить по мели между ними, пока те раздупляться будут.              — Там не мель, а болото. Они даже не полезут за нами, дождутся, когда по пояс засядем, и выдернут сразу в наручники. — Саске качает головой. — Гайцов комплектуют по двое, один всегда остается в тачке, значит, шерстит сейчас второй. Он далеко от машины не отойдет в одиночку, потому что видел наверняка, что нас тоже двое. Надо сейчас по-тихому выбираться и по траве вверх идти, обогнем их, пока они подкрепление ждут. Угнанную-то оформить нужно, это на месте делается.              Узумаки слушает, не перебивая, и прищуривается.              — Точно по малолетке не гремел?              Пока Саске подбирает ответ, где-то неподалеку хрипит рация, отдаляясь.              — Веди, я прикрою, — торопит Узумаки и пропускает Учиху вперед.              И двадцати метров не остается позади, как их замечают. Гражданин в погонах оказывается смышленым — он не требует остановиться, не предупреждает о последствиях, а вырывает их силуэты из темноты ровным кругом света фонаря и машет напарнику, чтобы тот заводил двигатель.              Сговариваться не приходится. По учащенному дыханию Учиха понимает, что Узумаки уже тоже не пригибается, пытаясь быть незамеченным, а переходит на бег. Секундная заминка полиции — тот, второй, запрыгивает на переднее сиденье подоспевшей машины, а водитель буксует в высокой влажной траве, выруливая, — позволяет быстро и по диагонали пересечь склон. Саске выпрямляется во весь рост, взобравшись по холму наверх, подальше от шепчущей мелкими волнами воды и покатых мокрых камней.              Саднящая еще с момента драки нога уже не ощущается болью, когда Саске набирает скорость. В такие моменты его тело превращается в неуязвимый скелет из сплавов самых прочных металлов, обтянутый пропитанными адреналином мышцами. Ступни принимают вес с готовностью, связки реагируют со всей отдачей. Ощущение, что Учиха способен пробежать марафон, если понадобится. Он не командный игрок, но сейчас вспоминает, что двигается не один, оборачиваясь и ища в темноте Узумаки. Тот следует шаг в шаг, а фоном для его шального темно-синего взгляда становятся спецсигналы.              По звуку, кроме завопившей в тишине сирены, Саске различает чирканье кремния. Пока его легкие разрываются от каждого мгновения погони, Узумаки поджигает сигарету — и это вынуждает Саске желать сгустить ночь еще сильнее, удлинить ее, заглушить все возможные и невозможные шорохи. И чтобы Узумаки смотрел на него своим шальным темно-синим взглядом.              Обстановку Учиха оценивает неверно — все-таки Узумаки не прикуривает, потому что следующий короткий взгляд цепляет не сигарету в его руках, а нагоняющую их тачку гайцов. Срезать негде. Прятаться — тоже, а если и есть, то местность до тошноты незнакомая, куда ни сверни — на тупик напороться шанс имеется. И Саске, как впередиидущий, решает быстро и опрометчиво.              — Гаражи, — бросает он через плечо и слышит первый выстрел. Он чуть не тормозит, готовый живо проверить, как глубоко ранен Узумаки, но ловит его хриплый смех. Это он стрелял?              — Давай, без остановок, — подначивает Узумаки.              И теперь Учиха действительно слышит выстрел. Настоящий, громкий, холодящий в венах кровь. Да не один — пальбу: тот, что искал их по кустам с фонариком, открывает ответный огонь.              — Вот сука! — кричит Узумаки, и Учиха понимает, что такой расклад стал для него неожиданностью. Запоздало осознается, что изначально Узумаки отстреливался петардами.              Гаражи у затона железные — на такие запрыгни, так оглохнешь от грохота, с каким металлическая крыша продавливается под подошвой. И вибрацией прошибет до костей. Но когда двигать особо некуда, любой путь кажется порядочным маршрутом. Гаражи друг к другу густо посажены, поэтому достаточно только наверх забраться. Узумаки обгоняет Учиху на пару шагов, и Саске впервые чувствует спиной погоню — даже в свете фар видит свою тень и прикидывает, сколько секунд до выпуска пули на прицел уйдет.              Он не успевает подумать, что Узумаки решил трусливо оторваться от погони, бросив его позади — он не думает, что вообще способен представить такой вариант, — как видит его сгорбившимся у подножия железного изваяния с покатой крышей и готовым подставить ладони, как ступеньку. Учиха в два-три шага преодолевает расстояние между ними и с разбегу отталкивается от скрещенных в доверительном жесте линий жизни Узумаки. Цепляется всеми силами за выступ крыши, подтягивается и не дает себе лишнего выдоха — переваливается за край, протягивая руку. В свете фар полицейской машины Узумаки выглядит преступно спокойно. Он хватает ладонь своей, замаранной подошвой Учихи, и помогает себя поднять.              Каждый прыжок разносится железным грохотом на десятки метров вокруг. Саске видит, как гайцы пытаются объехать вереницу гаражей слева, пока они с Узумаки несутся по крышам вправо. Там, где нестройный ряд заканчивается, приходится спрыгивать и вновь забираться, помогая друг другу. И так несколько раз, пока вопящая сирена не стихает, а проблесковый маячок не замирает где-то между рядами гаражей, которые остаются теперь далеко позади.              Стук сердца все еще бьет по перепонкам, и Саске дергается на каждом шелесте, боясь упустить хоть что-то из-за своей глухоты. Но Узумаки такой же внимательный, пусть и недостаточно осторожный — он не шепчет, обращаясь, и даже восхищается вслух, мол, «уделали долбоебов». Сбросить скорость Учиха себе позволяет только тогда, когда речной запах перестает щекотать ноздри, и их спины скрывает густой перелесок неподалеку от жилых пятиэтажек. Своеобразный зеленый участок спальника, но в темноте он кажется довольно плотным.              И эту мысль разделяет Узумаки, не думая ни секунды, прежде чем вцепиться всеми пальцами в Учиху и пробраться ими под взмокшую ветровку. Его не останавливает даже футболка. А Саске не останавливает его темная толстовка — она стягивается так быстро и податливо, что грех не воспользоваться. Теперь губы Узумаки не только горькие — они соленые, влажные, дурманом обжигающие. Учиха пропускает поцелуй, пробует на вкус чужую кожу, обтягивающую плотно сжатую челюсть, видит, как играют желваки, как замирают руки Узумаки на его ребрах и поясе штанов, и кусает то место, где бьется, спрятанная, сонная артерия. Узумаки выдыхает на ухо хрипло и горячо. Этого хватает, чтобы вновь напомнить себе, что жизнь есть риск. Собственные пальцы кажутся мертвенно холодными, когда они ныряют в свободные серые спортивки и обжигаются о распаленную кожу твердого члена, миновав преграду в виде трусов.              — Учиха, блять, да что ж ты делаешь, а... — почти шипит Узумаки, сгибаясь и вонзая зубы в плечо Саске. — Пиздец, я же хочу тебя, сука... Раздразнишь же...              — Ты план обозначил, — сбивчиво отвечает Учиха, — это пункт про позажиматься...              Дрочить у Учихи умение имеется. Он только никого, кроме себя, не трогал. Вообще. Но он раньше и в штаны не кончал до сегодняшнего дня, и думать об этом не думал. А теперь он чувствует губы Узумаки на своей шее, его влажные поцелуи почему-то кажутся такими опытными, что Саске сжимает пальцы сильнее вокруг ствола, покрытого выступающими венками, и без отвращения ведет к головке, ощущая появившуюся смазку. И делает он это так уверенно, будто не впервые трогает член другого пацана в тени деревьев у жилой панельки, окна которой на нижних этажах наверняка открыты с целью прогнать из квартир душный июльский воздух.              Близость не кажется нежной и робкой.              Она пронизана зарядом возбуждения, как разогретые адреналином и готовые к погоне мышцы. Так Узумаки хватается за бедра Учихи и сталкивает их тела, и рука Саске теперь скользит в тесноте.              Она — жгучая и резкая в своей скованности, как волна онемения, парализующая каждый обнаженный нерв после удара электрошокером. Узумаки расправляется с какими-то своими внутренними барьерами или просто принимает, что никаких — даже условных — границ больше нет, проталкивает руку в штаны Саске и неумело хватается за его член. Но даже его шероховатая ладонь ощущается слишком правильно.              Она — тихая, но как ожидание перед перестрелкой: когда таится дыхание и не сглатывается слюна, когда веки не опускаются во избежание шума. Так и Узумаки — хрипящий и содрогающийся под руками Саске — смотрит на него, а тот весь вес направляет на ступни, чтобы тверже стоять на ногах, но все же цепляется одной рукой за влажную шею Узумаки, второй — за его член, и взгляда не отводит, пока не кончает в чужую ладонь. Обильно, горячо и облегченно. Так, будто вся погоня вела именно к этому моменту.              — Ты у меня иголками под кожей, Учиха, — хрипло шепчет на ухо Узумаки, а Саске губами находит его загнанный на шее пульс.              — Саске, — поправляет Учиха.