До одури

      Дома Итачи, и это чувствуется сразу. Саске не спит уже вторые сутки, потому возвращается с надеждой пройти незамеченным в комнату и провалиться в сон на ближайшую неделю, но веселый голос матери, доносящийся с кухни, заставляет напрячься и притормозить. Обувь старшего брата стоит аккуратно у стенки — в укор его собственным развалившимся на коврике кроссовкам; вместо фуражки на крючке висит черная панама. Китель отца исчез.              Саске стоит на месте, раздумывая, показаться на глаза или все-таки раствориться на втором этаже, но решение за него принимает Итачи. Он выплывает в коридор — высокий, жилистый, в простой объемной футболке черного цвета и темно-красных шортах по колено — и с любопытством смотрит на Саске. Так погляди, и будто действительно старший брат вернулся, сейчас расскажет про дела уличные и отмажет за что-нибудь перед отцом.              — Чего шкеришься? — обманчиво подначивает он, язык использует доступный и понятный, будто за своего сойти пытается.              — А ты чего здесь? — спрашивает Саске в ответ. Ему хочется скинуть с себя взгляд Итачи. Этот сканер способен найти все места, которых касался Наруто, и вынести вердикт о степени удовольствия, испытанного Саске при этом, если угодно.              — С дежурства решил заехать, проведать.              — Проведал? — все так же бесстрастно давит Саске, проходя на кухню.              Часы показывают начало десятого. Отсутствие отца в субботу утром не сулит ничего хорошего — либо для того, кого привезли в его отдел, либо для всех, кто обитал в этом доме. Саске решает ретироваться быстрее, чем он появится вновь, но на пороге его тормозит мягкий оклик мамы.              — Саске, позавтракай с нами, — просит она. У них один разрез глаз и цвет одинаковый. Саске послушно садится на свободный стул, а Итачи занимает место отца.              Манная каша пахнет детством, и расплавленный в ней кусочек масла помогает сознанию отторгать ту реальность, в которой был Узумаки — курящий последнюю из мятой пачки «Кэмел», сидящий нагло-близко на заржавелой перекладине под мостом, укрывающий своей истонченной толстовкой чужие плечи, едва глаза начали слипаться. Кажется, что его не существует. Не в том мире, где Саске пытается уйти поскорее спать, а Итачи завязывает разговор о своей работе.              — В прошлом месяце перевыполнили план по раскрываемости. Премию назначат двадцать пять процентов от оклада, — говорит он по большей части матери, но Саске все равно слышит. Хочет спросить, входят ли в число невинно осужденных те, кому подкидывают всякое при задержании во имя палочной системы, и даже складывает мысль, только в последний момент осекается — мама не переносит их стычек.              — Это очень хорошо, — говорит она, ставя на стол сахар и выкладывая рядом с тарелками ложки. — Ты так стараешься, Итачи, папа говорит, что тебе скоро снова повышение дадут.              — Очередные погоны? — хмыкает, не удержавшись, Саске.              — Да. — Итачи смотрит на него мимолетно, будто не хочет тратить слишком много внимания на его присутствие. — Повышение будет, наверное, в следующем месяце. Надо действующие дела довести, а они еще наваливаются сверху. Прошлой ночью вот кто-то угнал машину прямо под окнами владельца и бросил в траве у затона              — Мальчишки, наверное? — предполагает мама, смотря то на Саске, то на Итачи. — Взрослые ведь угоняют, чтобы продать потом, да? А ребятам покататься просто… нет?              Узумаки захватывает фантазию вновь. Опять садится на корточки у исписанной блядскими граффити (кто кому сосал) стены в арке, ведущей в один из колодцев дворов. Саске, отдаляясь, чувствует его взгляд всем телом, и как-то неосознанно ускоряется — быстрее отовариться у Удона, быстрее вернуться. Пацана он обносит на четыре энергетика, две пачки сигарет и упаковку презервативов. Последнюю прячет в рукав, а потом перекладывает в карман ветровки, но Удон все равно давит лыбу так, будто сам собирается ее расчехлить.              — Эти — просто покататься, — кивает Итачи, пока Саске ковыряет свою кашу ложкой. — Может, бросить машину в планы не входило, но им на хвост полиция упала, гнали с бешеной скоростью. Но мы уже отработали вызов, знаем, кто внутри был.              Внутренности холодеют.              Саске не моргает, взгляда от молочных комочков не отрывает. Вместо секунд считает удары собственного сердца, но они кажутся такими медленными, что ориентиром становятся плохим. Итачи не смотрит на него, и Саске не решается смотреть тоже.              — Сейчас один на допросе, с ним отец разбирается, — сообщает Итачи. От скрежета, с которым его ложка проходится по бортику тарелки, Саске вздрагивает всем телом. И Итачи, наконец, смотрит на него — долго, тяжело, изучающе.              — А мне показалось, что папа говорил о наркотиках, когда собирался. Что ему позвонили, потому что нашли кого-то, кого долго искали, — вмешивается мама. Саске почти ощущает боль, с которой воздух вновь просачивается в его легкие.              У Наруто с наркотой разговор короткий.              — Там, возможно, одно дело, — отвечает ей Итачи.              — Спасибо за завтрак. — Саске встает и поднимает тарелку с нетронутой кашей.              — Ты ведь не поел совсем. — Микото тянется, чтобы забрать посуду, но Саске сам уносит ее к раковине, перекладывает все обратно в кастрюлю и находит силы на полуулыбку для матери.              — Я не голоден. Поем, когда проснусь, ладно?              Она не спорит. Микото никогда не спорит.              Почти не касаясь ступеней, Саске преодолевает лестницу и закрывает за собой дверь в комнату. Пальцы дрожат, открывая окно и вынимая из пачки сигарету. Первая тяжка сопровождается легким головокружением.              Итачи входит без стука.              Саске ненавидит себя за то, что вновь вздрагивает и резко оборачивается, чуть не роняя сигарету. Итачи делает вид, что не замечает нервозности младшего брата, проходит без приглашения — и то, и другое лишь сильнее выбешивает. Стискивая зубами сигарету, Саске машет одной рукой на выход, а второй упирается в стол. Знает, что для равновесия, но внушает себе же — а затем и Итачи, — что ради обозначения собственной территории.              — Блять, куда?!              Вибрация оживляет карман. Этого еще не хватало.              — Спокойней, — удивленно тянет Итачи, не отступая при этом: он поднимает руки вверх, но напирает — доходит почти до стола и теряет к Саске интерес. — Я просто хотел узнать, как дела на улице.              — Заебись, — шипит Саске, задвигая обратно верхний ящик, в который успел сунуться Итачи. — Хватит шмонать…              — А пацаны как? — Итачи не реагирует на Саске, продолжает осматривать комнату: поднимает не так и не там лежащие книги, отодвигает носком сваленную в кучу на полу рванную одежду, открывает дверцу шкафа, которую Саске с силой захлопывает.              — Завязывай, — предупреждает он.              Итачи смотрит в упор. И вместо ожидаемого снисхождения в его взгляде Саске видит злость.              — Пацаны как? — повторяет Итачи тем же тоном, каким отец привычно раздает приказы своим погононосцам. И не только им.              — Нормально, — мгновенно реагирует Саске.              — А Гаара как? — Итачи возвышается настолько, что их реальная разница в росте сантиметров в пять-семь резко увеличивается до всех двадцати.              — Кто?              — Или Наруто?              Рука в кармане, сжимающая телефон, немеет от натуги.              — Ты мне имена каждого уличного отброса называть будешь?              — Пока сам не скажешь, с кем тачку угнал, — почти выплевывает в лицо Итачи.              Мыслительный процесс заводится и не останавливается, пока не формируется до объективного вывода: Итачи допустил ошибку, назвав оба имени, значит, он поверхностно ищет из тех, о ком на районе известно. Любого дерни и спроси, кто промышляет угоном, каждый скажет, что это либо «Суна», либо «Коноха» — других вариантов не дано. Мотивы у группировок разные, суть одна. И если пассажир брички оставался Итачи неизвестным — а оно желтым маслом плавило внутренности Саске и растекалось, — то водителя он каким-то чудом угадал, но с огромным нюансом: за жопу младшего Учиху гайцы не схватили, а непойманного вором не назвать.              Весь напускной вид Итачи не больше, чем сыкливая попытка взять Саске на понт. А еще он не в курсе, кто точно управляет «Конохой» — этим всегда мог заниматься кто-то из тени, как и сам Итачи, если угодно.              Учиха затягивается остатками почти дошедшей до предела сигареты и, поднапитав легкие дозой никотина, которая когда-нибудь станет смертельной, выдыхает в серьезное лицо Итачи.              — Кого ты там нашел, я не ебу, но не то ты мне дело подшиваешь…              — Ты на улице так разговаривать будешь, Саске. — Итачи хватает его за ворот и притягивает почти вплотную. Взгляд сверху вниз мечется от одного черного глаза к другому и обратно. — Не угонял?!              — Не угонял, — отвечает Саске. Чувствуя ослабившуюся хватку, не успевает себя остановить от вопроса: — Кого привели к отцу?              Итачи до конца не отступает, Саске из-под пресса не отпускает. Но теперь уже скользит взглядом по пыльным полкам со старыми учебниками, прячет руки в карманах шортов.              — Тебя узнал один из сотрудников, — игнорирует он заданный вопрос. Саске думает, что та вибрация принесла сообщение от неведущего Суйгецу, который спешил поделиться новостями об аресте Наруто. — Повезло тебе к ним попасть, но не везение тебя увело подальше, а мозги. Удрал, молодец. Но меня тяготит, Саске, что ты дорожку скользкую выбрал, слишком ты идеализируешь уличную жизнь. — Итачи, тряхнув запястьем, сверяет время. Не выглядит он торопящимся. А ожидающим — вполне. Саске бы в сон провалиться до тех пор, пока не явится домой отец. — Я ж не собираюсь тебя сажать за то, что ты покататься решил. Будто сам таким не занимался. Ты мне просто имя водителя назови, и разойдемся…              Саске ухмыляется — Итачи даже не в курсе, кто баранку крутил. Такими темпами следствие выйдет на само себя.              Впрочем, он и не ждет реальной помощи от Саске. Просто тянет время, потому что иногда везенье, а не мозги раскрывает дела.              — Ты, если хочешь, можешь топтать мой ковер и дальше, пока буксуешь с выводами на одном месте, а я ночь не спал, так что… — Саске стаскивает носки и бросает их рядом с ножкой кровати, сверху роняет ветровку. Успевает почувствовать на ней запах Узумаки, но не может понять, какой именно — просто сигаретный или немного бензиновый, — но точно его, без сомнений.              — Ты же знаешь, что он сейчас неофициально с головой в наркотических статьях. Это его поле по призванию, — говорит Итачи, ловко избегая называть отца отцом. Саске замирает возле кровати, кивает. — Если у него получится сейчас успешно допрос завершить, то повышение получит. Ему генпрокурора дадут. Ты же понимаешь?              Мозг маринуется в недосыпе.              — Напишу тост заранее, — обещает Саске.              — Ты не сможешь уже скрывать это назначение, — выдает Итачи.              — Ты тоже. — Саске прищуривается. Он давно и даже вслух выжидает момента, когда «Акацуки» поймут, кто ими правит.              Ни тени эмоций на лице Итачи нет. Он смотрит прямо. Практически сквозь.              — Тебе придется почву готовить заранее, как-то сглаживать эти углы. Либо сейчас распускай «Таку» и отходи от дел. — Он ступает к двери, а Саске, наконец, достигает мягкой поверхности, садясь. — Мама говорит, ты на улице постоянно пропадаешь, дома не появляешься. Еще и с тачкой чуть в замес не попал. Так поглядеть, будто и торчать начал, только пока не открыто ширяешься. И все с момента, как кусаться с Узумаки стал.              Итачи почти выгрызает звание самого нежеланного гостя если не в доме, то точно в комнате Саске.              — Слышишь, Саске? У него лучший друг трется вокруг девчонки, чей брат весь район мефом снабжает. Я не в восторге от рассказов Хидана, который видел тебя с лицом всмятку возле дока, но еще хуже вариант, где ты с «Конохой» водишься. Давай-ка и без нее, и без «Суны», договор?              Итачи ждет ответа, а Саске думает об одном: Хидан видел его вчера возле дока. После всего, что было под мостом.              Итачи делает ему предупреждение?              Саске смотрит на него и пытается разгадать. Когда в собственных домыслах убеждение становится крепче сомнений, он произносит твердо и откидывается на спину              — За себя трясись.              Дверная ручка щелкает изнутри.              — Он спрашивал, стоит ли тянуть тебя на службу, — напоследок бросает Итачи, прежде чем исчезнуть: — Я сказал, что китель тебе подойдет.              Как сон поглощает разум, Саске не замечает, но просыпается от звука пришедшего сообщения, когда за окном вечереет. Тихая вибрация вырывает сознание так, будто он вовсе не закрывал глаза. Вспоминает, что не прочитал первое сообщение, вводит пароль и щурится от яркого света.              Почти десять часов назад Узумаки написал: «Можешь битой пиздить, мне похуй, но я, блять, ни о чем думать не могу». И сейчас добавляет: «Влечешь меня до одури».              Дом от присутствия Итачи выветриться не успевает, а телефон Саске уже превращается в главную улику его преступления. И не объяснить Узумаки, в чем он не прав, потому что тогда придется обличать всю подноготную, а с таким послужным списком Учиха рискует и сам попасть в немилость. А его это ебет вообще?              «Узумаки, завязывай       Я говорил не писать мне такую хуйню»              Почти десять часов назад говорил. Когда глушил губами чужой голос и отталкивал кулаками тот же напор. Когда сам противоречиво тянулся, если манилось, и отстранялся, осознавая себя. Ненавистным было общество Узумаки. Обожаемым — отсутствие. И наоборот. Узумаки говорил вслух, как полыхает, вжимал руку Учихи в грудь, и Саске чувствовал. У него полыхало тоже.              На расстоянии проще. Взять бы хоть сутки на подумать, чтобы холодной головой решение принять. Узумаки на него так повлиять не сумеет. Но он пишет:

«Сам ты хуйня

Я влюбился в тебя, ублюдок»

      В полумраке комнаты вспыхивает огонек — он поджигает стиснутую зубами сигарету, и в коротком отблеске в окне Саске видит свое отражение. Выражение собственного лица ему не нравится, но все же он отвечает:              «Какой ты проблемный       Давай встретимся»              В дороге звонит Суйгецу и рассказывает, как хорошо он потрахался с Карин — девчонкой-первокурсницей местного промышленного колледжа. Они собачатся напропалую уже года два, но каким-то хером это выливается в сомнительную связь. И Суйгецу — теперь уже не на словах, а на деле — ебется с ней так, что яйца болят. Об этом первым, как оказалось, узнает именно Саске. Впору бы кривить физиономию, вспоминая, как эти двое обещали друг друга выпотрошить при любом удобном случае, но понимание преобладает: есть что-то такое в том, чтобы хотеть убить того, кого просто хочешь. Что-то подсказывает, что Узумаки бы подтвердил. В итоге Саске почти молча выслушивает историю о первом акте нелюбви Суйгецу и Карин во всех подробностях, а Хозуки еще раз сотню подчеркивает, что она-то у него не первая, это ему пришлось ее всему учить, но Саске подвох не просто чувствует — пиздежом смердит сквозь телефонную трубку так, что он уже откровенно кривит лицо.              — Ты конченный, — констатирует Саске.              — Я кончил, да, — подхватывает Суйгецу и почти разрывается на атомы от собственной шутки. — А ты куда шуршишь?              Саске оглядывается, будто Суйгецу мог его преследовать, и на всякий случай пересекает дорогу почти по диагонали — противоположная сторона тонет в густой тени от деревьев.              — По делам, — отрезает Саске тоном, не допускающим дополнительных вопросов.              Но Хозуки за интонации не шарит.              — Там весь район трещит о вас, ты слышал?              — Нет.              — Говорят, вы с Узумаки объединиться решили, вас видели ночью. Мол, руки жали, договаривались о чем-то, а сегодня Гаара с разбитой рожей уныло ныкался по подворотням. Это вы его так? Мы против «Суны» поперли?              Пазл складывается так быстро, что желудок скручивается, обещая исторгнуть мамину утреннюю кашу. Уходя из дома полчаса назад, он задел плечом презираемую синюю ткань уставной формы, но только сейчас рука отряхивает то место, словно по нему Узумаки способен понять, что в мыслях кроет Учиха.              — Ну так?..              — Не жали ничего. — Саске находит в кармане нераспечатанную пачку презервативов и ныкает ее глубже. — Я не виделся с Узумаки со стрелки. А за «Суну» мы никогда и не были, чтоб сейчас резко против идти. Щемим, если борзят шибко.              — Так говорят, что видели вас…              — Расслабляй слух, Хозуки.              — Не скажешь, да? А я ведь тебе самому первому… ну скажи ты, Саске, куда собрался? Может, помощь нужна? А то я дома сидеть затрахался… — нудит Суйгецу. — Я и трахаться затрахался…              Он ждет одобрения, но не находит его в немом собеседнике — Саске уже откровенно озирается по сторонам. Улица впервые предстает живым организмом: слушающим, говорящим, видящим. О том, как уйти обратно, не думается — думается, где найти укрытие поглубже, чтобы до следующего утра вновь ни на кого не наткнуться.              — Слушай, а может, ты тоже баки опустошать пошел, м? — предполагает Хозуки, о существовании которого Учиха думать забыл, только трубку по инерции не повесил.              — Че?              — Ну заправить кого-нибудь под завязку? Вдуть по первое число?              — За твои манеры тебе бы яйца отстрелить, — говорит Саске, сворачивая к детской площадке, где он не останавливается толком. Напрягают плечи взгляды знакомых дворов.              — Ай да красавец, ну нашел, куда спустить! — ликует Суйгецу. — Ну хорош, бродяга! А кто она? Грудь больше или задница?              «Хуй», — чуть не отвечает Саске, останавливаясь. Темнеет медленно, но верно.              — Завтра пацанов созови, — отвлекает Саске. — Надо бы обсудить всякое.              Он понятия не имеет, какое всякое, но, может, что-то интересное само и обрисуется.              — Добро, — охотно отзывается Хозуки. — Ну ты давай там, малой привет передавай.              Ступив за угол первой трехэтажки, Учиха почти разбивает нос о выросшее из ниоткуда лицо Узумаки. Вездесущее бедствие. Он скидывает звонок, не дослушав, и прячет телефон в карман.              — Чего довольный такой? — первым говорит Наруто.              — Тебе привет от Суйгецу.              Пока Узумаки справляется с тем, какую выдать эмоцию, Учиха уже выбирает маршрут — подальше от жилых домов, детских площадок, проезжей части и лишних глаз. Куда-то, где не ошивается никто и никогда.              Звук товарняка манит издали.              Узумаки тоже рассказывает о том, что слышал. Его синяки как раз обрели самый фиолетовый цвет, и Саске даже кажется, что они не виделись не около двенадцати часов, а сразу несколько недель. Пока голос ведает все, услышанное от пацанов — а «Коноха» сплетнями оказывается не обделена, — Учиха глубже хмурится. У Наруто разбиты губы в правом уголке, там алая кровь собирается бусинкой в трещинке, когда он заходится своим хриплым смехом. Саске же не смешно — он все всматривается в сгустившиеся над высокой травой сумерки и ждет, когда оттуда кто-нибудь повылезает.              — Да пиздят больше, — манит звуком голоса Узумаки. — Лишь бы развернуть байку поострее. Слышишь, Учиха? Там шуму больше.              — Где шумит, туда и смотрят.              — Не смотрит никто. — Наруто берет лицо Саске за подбородок и насильно к себе поворачивает. — Я тебе серьезно говорю: там слухи только о том, что мы в вену долбимся, а не в десна. Или о том, что мы объединились, кто-то пиздеть начал. Слышишь? Ну, хочешь, я всех завалить заставлю, а? Хочешь, район заткну?              Саске дергается и спрыгивает вниз, а под Наруто трясется, скрипя, ржавая труба. Он летит вниз следом, хотя причин никаких нет — Саске опирается спиной на одну из металлически балок, носком истоптанных кроссовок отгоняет подальше какую-то разбитую стекляшку.              — Не надо никого затыкать, просто осторожнее быть нужно, умнее. Знаешь, что будет?              — За что? — резко обрывает Наруто. — За что будет? Ты серьезно думаешь, что мы два раза позажимались, и о нас уже в газеты написали?              Узумаки снова стоит нагло-близко, будто собирается опять стащить со своих плеч олимпийку и укрыть ею Саске. Учиха держит руки в карманах штанов, пальцами гладя одну из граней не пригодившейся упаковки, о которой Узумаки ни сном, ни духом. Думает, как вложить в его светлую голову мысль таким образом, чтобы не сдать себя с потрохами: что опасения основные сейчас не из-за их неровных дел, а потому, что Итачи на карандашик взял и его, и Узумаки, и всю конохскую свору. А избавиться от внимания старшего Учихи можно лишь одним способом — достичь телом нулевой температуры.              Итачи так умело избегал своей фамилии, что улица и впрямь думала, что у него ее нет. Как у того же Гаары — пойди разбери, кто кому там родственник. Пока сами не растолковали, никто и не знал. Итачи скрывался и скрывается мастерски — до сих пор каким-то чудом втайне и «Акацуки» правит, и погоны свои в дальнем ящике хранит. Предупреждал он Саске, но тот не послушал — хотел же лично «Таку» возглавить, чтобы каждый в лицо знал.              Отцу пост высокий дадут, куда щемиться от своих же? Рвать нужно все, пока не вросло.              — Все, Узумаки, — говорит Учиха, толкая того в грудь. Он незаметно подступился почти вплотную. — Позажимались, и хватит. Пора завязывать.              — Нет!              Обрывая попытку развернуться, Узумаки упирается ладонью в ржавую балку по правую сторону от лица Учихи. Ему почти удается остановить Саске, но он слишком уверен в том, что может расслабиться — пропускает такой очевидный удар в солнечное сплетение, резко вздыхает и сгибается почти к земле.              — Я сказал — все, Узумаки. Отдыхай.       В темноте сияет сталью утерянный, как будто в прошлой жизни, кастет, Саске подбирает его на ходу и очень вовремя — Узумаки быстро приходит в себя и с разбегу влетает в него со спины. Валит на пыльную изморенную дневной жарой землю, набрасывается сверху и бьет трижды — со всей силы кулаком в лицо.              — Я, блять, сказал нет! — он рычит в губы, сгребая руками горловину учиховской олимпийки. — Нет, впитал?! Мои пацаны сегодня две тачки угоняют, я в два часа ночи все у контейнеров оформить должен. Слышишь, Учиха? Я сказал Шике, что твои третью пригонят. Сказал, что мы так с тобой условились после стрелы, понял?              Эхо в ушах вторит: Узумаки ебанулся.              — Твои тачку-то не организуют, я сам ее угоню, смекнул? — В темноте он слепит улыбкой.              У Саске темнеет в глазах — от потери не сознания, а рассудка. Он отрывает руки от своей одежды с такой силой, какой отродясь не испытывал — валит опешившего Узумаки ответно, падает сверху и группируется весь. Первым ударом, разбивая нос, безмолвно орет: «Ты долбоеб!». Вторым поясняет опасность: он — ментовский сын, да тот же Шика первым за арматуру хватится. Третьим, почти нокаутируя, шипит, что надо было им попереубивать друг друга здесь же, в первый раз.              Учиха замирает, вцепившись в расстегнутый ворот темно-красной ветровки с тремя белыми полосками на рукавах, держит Наруто навесу и всматривается диковато, непонимающе в свинцовые глаза, растянутую на губах кривую окровавленную улыбку. Чужой крест в ладонь гранями острыми впивается.              Наруто отхаркивается кровавым сгустком в сторону и кладет разбитую руку поверх пальцев Саске, гладит почти невесомо.              — Я не знаю, как еще, родной. Ты таишь себе что-то — я в душу не лезу, свою только выверну. Я обрел тебя и сохраню, понимаешь? Пацаны будут думать, что мы вместе с тобой дела мутим, никто не решит даже лишнего, я тебе отвечаю. Ты меня влечешь до одури, но я это в себе сохраню, мое дороже общего. Попиздят, что якшаться начали, да перестанут, «Акацуки» вон, тоже с другими старшими в ладах, даже двигаются иногда вместе… А мы чем хуже? Мы с тобой тоже вместе можем — вон, тачку же почти угнали. И сегодня угоним, я все улажу, добро? Давай только не порознь, ладно? Ты эти свои мысли оставь, теперь доверять мне можешь, родной, так ведь проще…              «Я сын мента»              Удары Саске Наруто понимал лучше любых слов — чувствовал каким-то самым мистическим образом мысли, терзавшие голову Учихи. Саске пробует на вкус чужую кровь не впервые, но именно сейчас, впиваясь в разбитые губы, она кажется особенно металлической. Почти железной, как стук колес товарняка, несущегося над головами. Его протяжный гудок разрывает ночную тишину на много километров вперед, и Саске даже не слышит, как звучно расстегиваются молнии на олимпийках, а затем — на ширинке Наруто.              Трава высокая, колючая, слишком сухая, чтобы стать хоть немного удобной, но для того под спину Саске Наруто подкладывает его же темно-синюю олимпийку, на миг померещившуюся кителем, который никак не мог ему идти. Узумаки снова весь в крови, застилает собой звездное небо, на ощупь пытается разобраться с протянутой в последний момент пачкой презервативов, но все же отстраняется. В этот момент Саске в последний раз оглядывается — никого.              В следующее мгновение он жмурится на долгие минуты от вспышек боли, белыми пятнами ползущих внутри век. Он запрещает себе шевелиться — даже траву перестает мять в кулаках, чтоб Узумаки не распознал его слабости. Заставляет себя открыть глаза, когда звуки становятся слишком быстрыми, — и сразу натыкается на чистый синий взгляд.              — Как же вьешь, а… ну как вьешь из меня веревки, сам не замечаешь… — невпопад шепчет Узумаки, нависая сверху. Перед глазами в один темп с Наруто качается серебряный крестик, и Саске хватает его губами.              Узумаки замирает. Учиха подавляет болезненный стон, чувствуя, что он полностью внутри. В следующее мгновение он ощущает пульсацию Наруто и его губы на своих — горячие и влажные, как непроизвольно содрогающиеся их тела, распластанные на двух олимпийках, кинутых поверх высокой сухой травы.              Через два часа они собираются расходиться. Учиха прячет голову под капюшоном и исподтишка бросает короткие взгляды на Узумаки — тот стоит рядом, обнаженный по пояс, застегивает ширинку на джинсах и затягивает ремень. Кожа влажная от речной воды, куда минут десять назад он бросил свое тело, чтобы смыть пот и налипшие пыль с травой. Он и Учиху подстегивал, но Саске с берега не сошел: вглядывался в бесконечно черное пятно реки с редкими лунными бликами и отблесками далеких фонарей, вереницей растянувшихся на противоположной стороне. Вода холодная круглый год, сегодня разве что теплее, чем в январе. А идти мокрым и стучать яйцами Саске желания бешеного не имел.              Рядом, от одного краешка берега к другому, нависает мост. По нему мчатся нечастые машины, готовые заплатить за то, чтобы пересечь реку, пока несколько других переправ остаются недвижимыми и разведенными до рассвета. Саске думает, что никогда раньше не видел Наруто в джинсах. Даже слегка удивлен. Кажется, что кроме спортивных трико с тремя полосками и мягких темно-серых штанов в шкафу Узумаки ничего быть не должно.              — Ты марафетился? — Саске поднимает брови, кивая на ноги Узумаки, когда тот оборачивается, все еще не нацепив на грудь футболку, и смотрит непонимающе.              — Ой, завали, — цокает Узумаки. Его светлые брови — правая рассечена стараниями Учихи то ли сегодня, то ли в прошлый раз — сводятся на переносице, и он старательно выворачивает носки, избегая взгляда Учихи.              А смотреть теперь Учихе нравится даже больше. Он и подбородок вздергивает, медленно обводя подтянутое тело Наруто сверху вниз и обратно.              — Вот ублюдок. — Узумаки ухмыляется, ныряя головой в подол футболки, покончив с носками. Его стоящие неподалеку кроссовки, аккуратно выравненные по пяткам, напоминают утреннюю сцену, когда Саске пытался сымитировать тень и скользнуть в свою комнату, лишь бы не пересекаться с братом. И снова кажется, что это было не сегодня и не с ним даже.              Ощущения рассеиваются, а взгляд фокусируется на лице Узумаки. Оно серьезное, несмотря на привычную усмешку, застывшую на губах.              — Может, не пойдешь домой? — предлагает он. — Я тебя к себе пригласить не могу, там ну… сам понимаешь. Все живут в шаге от меня, пасут, но, если тут подождешь, пока я с делами раскидаюсь, я что-нибудь придумаю.              — Я тебя еще под мостом не караулил, — фыркает Саске. — У меня тоже дела есть, позже словимся.              Узумаки берет его лицо своими ладонями и так пронзительно смотрит в глаза, что собственная нагота и в одежде ощущается.              — Давай уже, — торопит Саске, высвобождаясь. — Без тебя все тачки угонят.              Кроссовки у Узумаки истоптаны не меньше учиховских, что делает его ближе к Саске, чем к Итачи. Наруто смотрит на время, что-то прикидывает в голове, обуваясь, и вслух выдает:              — Мои уже должны одну пригнать, вторая где-то в пути. Как мне отзвонятся, я в третью прыгну. От тебя подгон поведу, там уже у контейнеров быть никого не должно. Так-то я потом свободен, может, придумаем что-нибудь…              Причинное место изнывает от боли.              — Дела, — отрезает Саске.              Дел у него нет. Поэтому, когда Узумаки все-таки исчезает в частнике, Саске скрывается в густоте деревьев и выдыхает. Болит все, что может болеть, — даже после стенки на стенку тело не ощущалось так разбито. Саске идет быстро и почти не прихрамывает, вместо этого сжимает в кулаке найденный кастет.              План Узумаки выглядит отбито, с какой стороны ни посмотри. Все теряет смысл, если конохские не уйдут с причала вовремя — кто вообще сказал, что они точно оттуда свалят? Если они в курсе, что третью тачку пригонит «Така», кто сказал, что они не захотят лично встретиться с новыми союзниками? План Узумаки держится исключительно на его авторитетном слове, в непоколебимость которого Учиха не верит до последнего. И все же движется по направлению к дому, пока не забивая голову лишними мыслями. Ему повезло не пересечься с отцом, но кто знает — может, он тоже решит сыграть в полуночника и перед началом рабочей недели задержится на кухне.              Если бы план Узумаки был правдивым, то сейчас Учиха уже вскрывал бы какую-нибудь иномарку с Джуго на стреме. Разумеется, с Джуго. Он-то дышит тише всех и не любит языком молоть, с таким только на ночные дела ходить. Может, Джуго умеет взламывать замки и копаться в проводах. Саске даже задумывается, почему угоном занимаются только «Коноха» и «Суна», пока не замечает поравнявшуюся с ним тачку — она замедляется до пешей скорости, и Саске уже смотрит в ту сторону открыто. Пассажирское стекло опускается вниз.              — Учиха? — кричит кто-то изнутри. — Саске?              — Спрашивает кто? — в ответ отзывается Учиха.              — Хатаке! — В подтверждение в салоне загорается желтый свет, и Саске видит одного из старших. — Подбросить?              Вообще-то, это большой почет. Хатаке год как вернулся из армии и группировку больше не сформировывал, но авторитет свой не утратил. Он как-то проворно втерся в политику, когда вновь в гражданку переоделся, теперь крутится в кругах высоких, пятен едких не имеет, а влияние только увеличивает. Для многих он остается старшим, и Саске — в их числе, если угодно.              Учиха неторопливо, чтоб не семенить, спускается с покатости к дороге, хмыкает про себя свободному месту спереди — если заметит кто, то уже молва о нем с Узумаки точно утихнет, тут-то уровень повыше, масштаб обсуждений больше. Оно и к лучшему, хоть скажет, что дела с Хатаке обсуждал, планами на будущее делился. Или что «Така» теперь под крылом. Он садится, даже не скрывая довольства, и сразу тянет Хатаке руку в знак уважения, почти не кривясь от резко ступившей в седалище боли.              — Смотри-ка, какой юркий, — говорит кто-то сзади, и Саске оборачивается. Иномарка Хатаке набирает скорость. — А шел, как заблудший.              В густой темноте салона ярким контуром сперва проясняется алый обод облаков — ровный, объемный, с острым кончиком слева. Фигура вышита на черной ткани крупно и броско. Совершенно узнаваемо. Затем темнота рассеивается в свете уличных фонарей, и Учиха разглядывает притаившихся бок о бок членов группировки «Акацуки» — молчаливого Сасори и первым заговорившего Дейдару.              Саске не понимает, что происходит и почему они здесь, но не задает ни вопросов, ни показывает хоть тени смятения. Садится ровно и начинает думать.              — Тебя куда докинуть-то? — спрашивает Хатаке. Саске не знает наверняка, но ему кажется, что Какаши уже в курсе, кем для города являются родственники Учихи. Наивно полагать, что не знает. Но они никогда подобных тем не поднимали, да и близко общаться не приходилось. Только здороваться.              — Покажу, — отвечает Саске.              — Этот хоть берег? — уточняет Хатаке, и Саске молча кивает. — Давай тогда пацанов к затону подбросим, а потом я докину тебя.              Саске снова кивает, и Хатаке кончиком пальца крутит колесико громкости на магнитоле. Видимо, общаться с «Акацуки» он не планирует. Хотя все равно их присутствие ощущается странно.              Свой выбор попутчиков Хатаке не объясняет, даже когда они с Учихой остаются наедине. Сасори без слов жмет руку и выходит, а Дейдара тормозит — Саске чувствует, что шестерка Итачи размышляет, выдать ли свою мысль или смолчать, но в итоге тоже покидает машину. О случайностях не думается — какие тут случайности, если дело касается Итачи. Но разумных объяснений все равно нет.              Маршрут Саске выстраивает к дому Джуго. Знает, что вести Хатаке в свой элитный спальник — немудро. Немудро старшим вопросы задавать, но и Саске больше смелостью козыряет, а не мудростью.              — А эти двое что забыли? — спрашивает Учиха как бы невзначай.              Хатаке глушит музыку до минимума, бросает взгляд в зеркало со стороны Саске и перестраивается на правую полосу перед поворотом. До армейки Хатаке носил темные спортивки с полосками по бокам, как сейчас Узумаки, и всегда натягивал воротник до глаз, вжимая голову в плечи. С его долговязостью это все равно смотрелось. Сейчас же Какаши щеголяет подобающе занимаемому положению — в рубашке и брючном костюме, а каждый желающий теперь мог увидеть родинку на его подбородке.              — Там опять пацаны загасили кого-то в коробке, ну и местные подтянулись. Как я понял, «Коноха» с «Суной» сцепилась, а «Акацуки» просто мимо проходили, решили не вмешиваться, все кастеты да ножи повынимали. — Хатаке хмуро смотрит на дорогу и добавляет: — Пацаны жизнь не ценят, думают, что так и надо двигаться.              А Саске в этот момент не думает, как надо двигаться, — он проверяет телефон, не находит новых сообщений и говорит, где свернуть. Распрощавшись, он в два шага оказывается у двери в парадную Джуго, дергает ее с силой и срывает магнитный замок. Джуго живет на первом этаже и открывает, как только Саске обрушивается грохотом на металлическую дверь.              — Саске?              — Собирайся, — коротко бросает Учиха и вновь исчезает на улице.              Закуривает и делает две затяжки, а Джуго, уже готовый, выходит следом. Он не задает лишних вопросов, только прячет руки в карманах штанов и возвышается чуть позади громоздкой тенью.              — Новости какие есть? — бросает через плечо Саске, сам не зная, куда идет, но идет уверенно, размашисто.              Трепаться Джуго не любитель. Он слушатель достойный, изредка может что-то разумное выдать, но в основном — молчит. Пока Саске не начинает задавать вопросы.              — В коробке рядом с художкой замес, конохского загасили. «Суна» толпой налетела, не по понятиям, — рассказывает Джуго, а Саске про себя фыркает. Кому эти понятия упали. — Остальные подоспели почти вовремя, но пацану череп проломили. Там тьма какая-то была, быстро «Бобик» подскочил, кого-то даже повязали. Все вот минут сорок назад было.              Пешком Саске шел минут двадцать, пока его не подхватил Хатаке. Сасори и Дейдара не вписывались, но Учиха не мог знать, как скоро они ушли с места. Может, они вообще не задерживались. И еще не мог знать, сколько времени потребовалось оповестить Узумаки, а тому — перестроить маршрут, рванув впрягаться за своих.              — Кого усмирили? — Дыхание задерживается само.              — Нару, — отвечает Джуго, и Саске даже оборачивается, думая, что ослышался. Джуго уточняет: — Шикамару он, да? Его в больницу забрали, кажется, остальные врассыпную.              — За что?              — Девчонку обидел, что ли… сестренка Гаары. Знаю, что из-за нее. — Джуго нагоняет Саске, и несколько метров они идут шаг в шаг молча, пока он не добавляет: — Узумаки, говорят, Гаару пырнул. Его скорая не забирала, на своих двоих ушел.              Детская площадка у дома Джуго тонет в темноте — сквозь кроны деревьев не пробивается искусственный свет с проезжей части, которым перед переизбранием хвалился мэр. Потому пустующая скамейка, ножками утонувшая в песке, притягивает Учиху своей одинокой пустотой. Вопрос крутится на языке, но Саске его не задает. Слишком много внимания к одному Узумаки, они ж не рукопожатные друг другу, к чему интересоваться? Но беспокойство свербит изнутри. Саске замирает в одной позе, не шевелится, молчит и тихо думает. Джуго даже не закуривает рядом, будто поддерживая созданную немоту. Когда телефон вибрирует в кармане, Саске физически ощущает спадающее оцепенение и сразу читает сообщение.

«Мы там в замес попали»

      «Слышал», — мгновенно отвечает Учиха. Смотрит, как Узумаки набирает следующее сообщение.

«Я свалю к крестному за город на пару дней, не теряй»

      В 01:47 Саске думает: «Жив». И отправляет единственное, о чем готов попросить: «На связь выйди по возможности».