До одури

      Узумаки исчез.              Первые два дня о нем стоит молва. Говорят, что он всадил «бабочку» в правое легкое Гаары по самую рукоять. Говорят, что вдобавок он исполосовал ему лицо. Говорят, он при этом курил нещадно и в конце потушил бычок о лоб лидера «Суны».              Сперва Саске прислушивался, но от комментариев себя избавлял. Теперь одним взглядом затыкал Суйгецу, которого тема массовой драки стала возбуждать больше красноволосой Карин.              Саске смотрит на него, едва с тонких губ торопливо срывается знобящая внутренности фамилия, и Хозуки мгновенно стихает.              Слышать ничего об Узумаки не хочется — Учиха даже желает ему исчезнуть совсем, лишь бы больше никогда не гулять в разговорах с Итачи по охуенно тонкому льду. Пройдет год, два и с десяток лет, но ощущение остановившегося сердца не забудется до самой смерти. Итачи написал ему почти сразу после драки: «Скажи, что улицы врут». Сколько пояснений ни требуй, но Итачи, если упрется, даже не подумает помогать мыслям в чужой голове вариться, лишь новых вопросов досыплет. И потому Саске, ловя входящий от брата, думал, что игнор его спасет. Итачи приехал следующим утром — получил свою порцию каши, разбудил Саске приходом в комнату и потребовал объяснений. Вопросы «где был?» и «что делал?» прозвучали в тот день единоразово. И Саске звучал убедительно — его подвозил Какаши, а потом он до трех часов ночи таскался по району вместе с Джуго у всех на виду. Причину своего повышенного интереса Итачи выдал крупицей информации — в коробке осталась стальная «бабочка», но без пальчиков. Удачливый сукин сын. Только что продравший глаза Саске был рад избавиться от Итачи, но тот Саске, что спустя сорок восемь часов уже выкуривал по две пачки за сутки и вытеснял энергетиком кровь из своих жил, все никак не мог выбросить из головы вопрос, который нескладно задал в сообщении Итачи: «Ты поэтому его выгораживал?».              Узумаки исчез.              Молва о нем стихает к вечеру понедельника. Сам он на связь не выходит, и Учиха закипает. Он откровенно отрицает любую свою к нему причастность — ни в том отбитом плане с угоном тачки, ни в тех разговорах о пожатых руках, ни в каких-то других выдуманных и не очень ситуациях Саске, как сам лично утверждает, участником не является. А особенно недоверчивые скептики в конце концов все равно вынужденно признают предлагаемую им точку зрения — когда Учиха вдалбливает в них эту версию родным кастетом.              Узумаки исчез.              Саске продолжает бессмысленно шатко-валко слоняться по истоптанным вдоль и поперек окрестностям, где по праву считается чужаком — улицы и принадлежат другим, и его не принимают. С исчезновением Узумаки Учиха впервые задумывается о смысле «Таки». Он не помнит своих мотивов создания группировки — кажется, это как-то было связано с Итачи, — но он точно знает, в какой момент решил не отступать. Тогда Узумаки спрятал копну светлых волос под восьмиклинкой и без слов показал Учихе, как ловко можно орудовать арматурой. Он казался несгибаемым, когда, падая, вставал. И теперь он исчез, оставив после себя холодящий вопрос, который в голове звучит почему-то голосом Итачи: «Ты поэтому его выгораживал?».              «Коноха» смотрит одичало многочисленными глазами, провожает взглядом, едко цепляясь за все части тела, и шепчет за спиной. Суйгецу не церемонится — нарывается, петушаясь, потому что не петушиться уже не умеет — между ног у Карин только такой нрав прокатит, — а потому ввязывается в драки и других ввязывает. Но Саске не против. Он едва не сходится в стычке с Инузукой — из-за какой-то хуйни, цокнул кто-то лишнее да посмотрел не так, — когда почти между ними влезает девчонка. Сестра Гаары. Она отпихивает Саске локтем в грудь, но поворачивается к нему спиной.              — Алло, блять! — ее голос кажется неподходящим гонору: он выше, звонче и звучит совсем по-девчачьи. Девочка ниже и Учихи, и Инузуки, но из-за торчащих во все стороны хвостов на ее голове Саске, по-прежнему не размыкающему зрительного контакта с одним из своры, приходится рефлекторно чуть задирать подбородок, выглядывая поверх. — Ты, по-моему, перепутал, Киба. Ты кого забанил, сволочь? Я тебе звоню уже несколько часов, а ты блок на меня поставил?!              Инузука пытается держать лицо. Орущая на него девчонка в самом разгаре конфликта мешает взвешивать яйца, но старается он очень натужно.              — Я с «Суной» говорить не собираюсь. Шла бы ты отсюда… — он завершает свою мысль, но она так и остается повисшей в воздухе. Вместе со звонким шлепком, с которым ладонь девчонки оставляет след на щеке Инузуки.              Думает Саске быстро. И первым делом решает, что отобьет тот удар, что полетит в сестру Гаары — ведь полетит же, по взбешенным глазам Инузуки видно, что полетит, — а дальше как пойдет. Сталь кастета в кармане греется не зря, в ход уже пора пускать.              Но голос девчонки понижается и грубеет настолько, что глаза округляются.              — Слышишь, «Суна»! — орет она в алое лицо Инузуки. — Я тебе один раз скажу, чтоб зафиксировал и остальным передал: я говорю не от лица группировок ваших ебучих, я от себя пришла. К тебе, блять! Сказать, что твой лучший друг из комы вышел, и можно больше ему на венок не скидываться! — Крик срывается хрипом. — Суки, вы такие суки. Ни один не пришел за двое суток, все по подворотням от ментов шкеритесь… пацаны, блять. Вам лишь бы по коробкам шляться и друг друга ломать.              — Тем… — Инузука неожиданно выдал нечто, походящее на шепот.              — Пошел ты на хуй, Киба. Идешь на хуй ты, твоя ебучая «Коноха» и твой ебучий Узумаки. Группировочники недоделанные. — Она смотрит по сторонам, видимо, ожидая найти взглядом и Наруто, но в итоге расталкивает Инузуку с Учихой, собираясь уйти. Тормозит через пару метров и бросает, не оборачиваясь. — Пусть не ссыт и возвращается, Гаара не пойдет в ментовку.              Инузука застывает на месте: видно, что хочет за ней двинуться, остановить, но не дергается — у него же драка намечалась. Смотрит на Учиху затравленно, а Саске мысленно уже не здесь — думает Саске быстро. Для Узумаки все эти пацанские дела не просто выстрел в воздух, он ведь реально по собственным понятиям живет. Думает, что улица — семья, а потому с ней и хлеб, и воду, и сон готов делить. Друг-коматозник, значит, Узумаки где-то рядом виться будет, даже если прям под окнами операционной целый наряд начнет организовывать штурм. Что там у Инузуки в башке — неизвестно, но, судя по наезду девчонки, особый ум если там и имелся, то теперь уже его можно не искать после стольких стрел и стен.              — Отчаливаем, — говорит Саске Суйгецу, но смотрит четко в глаза Инузуки. Думает, что желание его истинное во взгляде можно прочитать: молча молит сказать хоть слово, что с Узумаки.              Инузука свистит своим, маня рукой, и объявляет срочный поход в больницу. Друга, говорит, проведать надо, а то «как шакалы себя ведете». И «Коноха» в имевшемся на данный момент составе перегруппировывается и берет путь в сторону ближайшей лечебницы. А Саске так и остается на месте без ответа, но с ощущением жжения на каждом участке тела — его-то «Така» без объяснений теперь с него не слезет.              Он отделывается дежурным набором фраз, мол, по-пацански это, потом их размотаем. Но когда объяснять приходится по второму кругу — впрягается уже Суйгецу, быстро вкуривший, что Саске пытается глубоко спрятать свои моральные принципы. Но имеются ли они в реальности — вопрос, ответ на который, как и на тот, что с Узумаки, Саске не знает.              Неизвестный пробивается сквозь спящий режим почти у самого дома. На подъездной дорожке стоит отцовский внедорожник, а чуть дальше — служебная с мигалками и прочими фанфарами. Замедляясь от нежелания входить в дом, Саске берет трубку.              — Привет, — хрипит динамик. Внутренний орган — тот, что самый главный, — останавливается, обещая угробить весь организм. — Ты тут?              Вместо ответа трещит искрами подпаленная полуминутой ранее сигарета. Первый пепел с ее конца срывается вниз и растворяется в темноте.              — И я скучал, родной, — отвечает сам себе динамик. Саске дает ему высказаться, сам слов не подбирает, в такие моменты он думает не быстро — он совсем не думает. Мысли ворочаются в голове, подгоняют друг друга, но ни одна с языка не срывается. — А я тут уснуть не мог, решил набрать, поздороваться.              — Поздоровался?              — Тут, — констатирует, усмехаясь, некто, уже ставший в мыслях покойником. Спокойно констатирует, облегченно. — Расскажи, как там улица без меня поживает?              — Как никогда хорошо.              Половина сигареты истлевает под напряжением.              — А ты как?              — Почему номер не определился?              — С автомата звоню. Тут последний остался, в городе таких уже нет. Работает еще, прикинь? — Голос Наруто на мгновение отдаляется, а затем пробивается вновь — громко и близко, будто у самого уха стоит. — Еле монеты достал, чтобы тебе набрать. Ну так как ты?              — Твоими молитвами, — сдается Саске, и ноги уносят его подальше от дома. Он не хочет говорить, но говорит: — Нара из комы вышел.              На другом конце закашливается Наруто — глухо как-то, лающе. И к концу приступа давит смех, будто из-за него и зашелся.              — Вывез, гад. Знал, что выкарабкается. Рано ему еще на тот свет.              — А тебе? — обрывает Саске.              — М?              — С тобой что? — Саске ждет осознания, закуривает новую.              — Все на мази. Телефон разрядился, а меня Киба тут высадил, мы ж торопились, зарядника нет, вот и кукую один на стены, — пиздит Узумаки. Учиха чует, что пиздит. И Узумаки чует, что Учиху провести не удается, поэтому невпопад добавляет: — С вишни наебнулся вот.              — И глубоко тебя вишня пырнула? — Саске сплевывает себе под ноги, чтобы развернуться и пойти в обратную сторону.              — Два сантиметра ниже сонной. — Узумаки смеется хрипло, кашляет, шипит. В таком закономерном порядке, что Учиха и сам морщится. — Я под счастливой звездой родился, слышишь? Даже поветуха подтвердила, она меня залатала. У бабки руки золотые.              — Больница?              — Повяжут, — озвучивает мысли Саске Наруто.              — «Бабочкой»?              — Ну, — фыркает Узумаки. — Моею же.              — А говоришь, звезда счастливая. — Саске смотрит на свой дом со стороны, садится на корточки у соседского забора и натягивает капюшон на глаза. — А я слышал, что… — Учиха ловит взглядом служебную тачку и на всякий случай обрисовывает ситуацию максимально безопасно: — Я слышал, что «бабочка» на другого села тоже.              Узумаки что-то мурчит неразборчивое, видимо, нахваливая смекалку Учихи, а затем подтверждает.              — Было, родной. И его поправила не меньше, даже в санаторий загремел. Там к нему господа разные приходили, вопросы задавали, но пациент на отходосах двигался. Реальность с приходом путал, так что веры его словам нет. Но на всякий случай я монетки подыскал, тебе набрать хотелось безумно. Голос твой…              — Я понял, — обрывает Саске. — Ты тогда не рыпайся там. Сиди, воздухом свежим дыши.              — Еще пару дней, — хрипит Узумаки. — Нужно Шику проведать. Пацан боролся изо всех сил, надо поддержать. — Его голос затихает. Паузу Учиха использует, чтобы зажечь третью. Едва зажигалка гаснет, как Узумаки вновь заговаривает: — «Бабочку», говорят, изловили.              Саске знает точный ответ, но молчит. Сам еще задумывается, что можно вычленить из их разговора, если вдруг кто-то между проводами пасет. Так-то созвониться с кем-то из другой группировки не возбраняется.              — Слишком быстро «Бобик» подкатил, будто ждали, суки, — продолжает сам с собой Наруто. — Пальчики мои теперь не там, где хотелось бы. Ой не там, родной.              — Заткнись, — предупреждает Учиха.              Наруто усмехается, а Саске только сейчас понимает, что первым донес новость о Наре. Значит, Узумаки за эти дни не успел еще связаться ни с кем, кроме него.              — А может, я тебе адрес дам, а? Тут дом большой, никто не шерстит, потому что не знает. Он не мой по бумажкам, а… ну, не мой он. Я тебе тут все покажу, тоже воздухом подышишь. Вишню любишь?              — Нет, — отрезает Учиха. На все вопросы сразу — один ответ.              — Давай-ка ты адрес запомнишь. Если захочешь — приедешь, — предлагает Узумаки и сразу диктует названия улиц, номера домов, ориентиры. — Это не мой, но доберешься и уточнишь там. Я твою фотку покажу, тебе точные координаты передадут.              — И давно ты мое фото при себе носишь? — только и спрашивает Саске, мысленно повторяя улицу и дом, чтобы в памяти выжглось.              — Давно, родной, — снова мурчит Узумаки, а веки Саске смыкаются, будто внезапно на него навалилась дремота. — Прощаться надо, а то минутки истекают, а я монет еще уже не раздобуду. Свяжусь с тобой завтра, уговор?              Саске думает: нет. Нет, однозначно нет. «Хватит говорить мне эту хуйню, Узумаки», — твердо решает сказать он.              — Посмотрим.              — Договорились. — Саске слышит чужую ухмылку и пересчитывает сигареты в пачке. — Свяжусь с тобой завтра, если до вечера сам не приедешь. На всякий случай баньку подготовлю, здесь настойки есть… давай, родной, — не то уговаривает, не то сворачивает диалог Узумаки.              — Спи уже, — прощается Учиха.              Дома — чужие. Или дом чужой. Он входит бесшумно, привык уже, но его все равно замечают. Отец сидит с другим в погонах на кухне, их культурный досуг обслуживает мать. Саске не помнит имени этого мужика, которому приходится кивнуть — потому что проще кивнуть, чем отчитываться потом за непроявленное уважение перед отцом, — но в памяти всплывает фамилия. Харуно.              — Как вымахал, — замечает собутыльник отца, и Фугаку только хмыкает. Ему некогда рассматривать сына, он роется в кармане кителя и почти победно выуживает пачку «Кэмел». У Саске ощутимо сводит внутренности — он не замечал, что отец перешел на эти сигареты. — А ты не поздно возвращаешься?              Игнорировать вопрос хочется, но не больше, чем отчитываться потом за непроявленное уважение…              — С друзьями задержались, — отвечает Саске, вовремя отказавшись от формулировки «пацаны». — На последний автобус успел.              — Голодный? — спрашивает Фугаку, прищуриваясь от потянувшего сизого дыма.              — Нет, я поел, — врет Саске, кивая маме, которая уже с готовностью открыла дверцу верхнего шкафчика. — Не голодный.              Он собирается уже уйти, как голос Фугаку вновь догоняет в спину.              — На полигон завтра поедешь?              Оборачивается на всякий случай и не ошибается — вопрос адресован ему.              — Поеду.              — Иди тогда к себе, — отпускает Фугаку и обращается уже к тому, в погонах: — Стрелять учу. Он меткий, в красное пробивает с первой пули. Итачи был туже.              Коридорный полумрак, поглотивший лестницу, ведущую на второй этаж, скрыл тень улыбки на губах младшего Учихи. Поэтому Саске даже не замечает цветочный запах духов, который первым делом ударяет его в ноздри, когда он открывает дверь в собственную комнату. Горит настольная лампа оранжевым светом, а на покрывале, наспех наброшенном еще утром, лежит она. Ее имя Саске тоже не помнит, но точно знает, что ее отец сейчас тушит гланды до беспамятства на кухне этажом ниже. Девушка приподнимается на локтях и оборачивается на звук — Саске смотрит на нее в упор, гася минутный порыв перейти на мат сразу.              — Ой, привет! — улыбается она. У нее короткие розовые волосы, густо намазанные черным карандашом зеленые глаза и кружевной черный бюстгальтер, который хорошо видно сквозь полупрозрачную кофточку. Саске подмечает это, потому что девушка лежит на его покрывале, на его кровати, в его комнате спиной к нему. А еще она в короткой юбке, но Саске останавливается у двери так, чтобы не допустить даже мысли, что он мог бы проверить цвет ее белья.              — Ты на моей кровати, — говорит он.              — Наши папы внизу разговаривают, а меня отправили сюда одну. Сказали, что ты скоро вернешься, но я торчу тут уже часа два… — она переворачивается на бок, вытягивает ноги так, что ступни начинают свисать с кровати, и подпирает ладонью голову.              — Имя напомни. — Саске беззвучно прикрывает за собой дверь, вынимает из кармана штанов пачку сигарет, а олимпийку скидывает на пол у шкафа.              — Сакура, — протягивает девушка. — Угостишь?              — Слезь с кровати, Сакура, — говорит Саске открывая окно и поджигая сигарету.              — Тогда угостишь? — мурлычет Сакура. Но не так, как это делал совсем недавно хриплый динамик телефона, а слишком нежно и по-девчачьи. И выглядит Сакура совсем как девчонка — настолько, что Саске даже в мыслях убирает эту характеристику, которой сегодня наградил и сестру Гаары. Та не девчонка, если уж сравнивать, — та больше гроза в погожий день. Женщина, если угодно.              А Сакура прям девчонка.              — Нет, — отрезает Саске, затягиваясь. — В доме не курят.              Сакура хихикает и оказывается рядом, упирает ладони в стол за своей спиной, который Саске когда-то использовал, чтобы делать уроки, а теперь — для складирования любого хлама. Но сейчас поверхность относительно свободна, чем и пользуется единственная дочь пока еще капитана на кухне. Пока еще, потому что, как догадался Саске, где-то на дне рюмки должны плавать свеженькие звездочки — или хотелось ему верить, что у застолья был хоть какой-то повод.              — Но ты куришь, — зачем-то протягивает Сакура. Она присаживается на край стола и ловит взгляд Саске. Но тот смотрит в окно, в которое выпускает кольца дыма.              — Ты внимательная. Следаком будешь, а?              — А гожусь? — Пальцы с блестящими ногтями заправляют розовую прядь за ухо. — Я поступила в академию, с осени начнется обучение.              Она произносит это горделиво, и, если бы не это, Саске бы поморщился. Хотя он и морщится — откровенно и бестактно, — а, затягиваясь в последний раз, произносит почти хрипло:              — Иди к своему отцу на кухню, я спать буду.              И снова Сакура хихикает. Саске выстреливает окурком куда-то на подъездную дорожку, мгновение наблюдает за тем, как гаснут, разлетаясь, искры, и думает, что могло не так фортануть — взлетела бы на воздух отцовская тачка. Значит, он и сам удачливый. Может, тоже родился под счастливой звездой.              — Твоя мама тебя так и описывала! Говорила, что ты скромный и заботливый. И еще нежным назвала… — Она держит руки при себе, но кажется, что ее ногти скребут кожу против воли. — Она так тепло о тебе рассказывала, вот я и ждала, что смогу с тобой познакомиться.              — Мы знакомы. Ты дочь подчиненного моего отца. Виделись пару лет назад на служебном корпоративе. Теперь иди. — Саске сдирает с кровати покрывало, и на пол летит чужой телефон.              — Ну эй! — Сакура уже не хихикает. Поднимает, проверяет на возможные косяки, а Саске заведомо смотрит на нее снисходительно — даже хочется узнать, способна ли она его прессануть. Затем вспоминает: перед ним же девчонка. Не женщина, если угодно. И далеко не Узумаки — тот и ждать не стал бы, когда его вещи на воздух взлетят: сам бы подкинул, а оппоненту просто втащил бы. Чтоб не втыкал. — Ты же понимаешь, что они не скоро закругляться будут? Предлагаешь мне там торчать и смотреть, как они пьянеют?              — А ты чего хотела?              — Ну я думала, что ты придешь, мы поболтаем о чем-нибудь, может, кино посмотрим, а там и отца уже заталкивать в такси время придет.              Звучит Сакура убедительно, да глаза шалят. Она отлично все понимает: отец ее не соберется домой, пока Фугаку не разрешит, а Фугаку не разрешит до глубокого отруба. Ждать Сакуре своего родителя как минимум до рассвета — он мужик здоровый, крепкий, если заснет сам, так и она его не добудится. Значит, ночевать девочка останется под учиховской крышей. И ей-то хочется провести это время в компании трезвого ровесника, а не двух бухих мужиков, но тут уж Саске ей ничем помочь не мог.              — Иди вниз, — последний раз повторяет Саске, стягивая с себя футболку и бросая ее почти под кровать.              — Да чего ты заладил? Может, тебе моей компании и не хватало…              — Тогда расклад такой: либо мы трахаемся, и тогда можешь остаться до утра, либо ты идешь развлекать себя на кухню. — Саске оценивает замешательство на ее лице, усмешки не выказывает. — Давай, Сакура. Снимаешь свои черные кружева и ко мне под одеяло, или пиздуешь вниз?              — Да иди ты на хуй, мудак, — принимает решение Сакура. — Я еще за ночлежку не давала.              Она дергает ручку двери, и Саске бросает ей вслед:              — За ночлежку давать не надо. Маму попроси, она тебе в гостиной постелет.       

* * *

      Не просыхает отец до самого ужина, поэтому на полигон они едут вечером. Саске ждет его и не уходит на улицу, потому что знает, что иначе его поедут разыскивать с мигалками. Отцу известно о «Таке», но помогать скрывать что-либо он не собирается — интерес проявлять по подобным делам не его уровень.              С пистолетом в руке перед мишенью позвоночник ощущается сжатой пружиной, готовой соскочить в любой момент. Саске умеет отключаться в такие минуты, иначе будет чувствовать тяжелый взгляд, прожигающий в нем дыры. А кроме взгляда — слышать недовольное фырканье.              Черный пластиковый корпус и вес чуть меньше килограмма — Саске считает «Глок» идеально подходящим для себя оружием. У версии в его руке семнадцать патронов, и ему достаточно их всех, чтобы пробить семнадцать дыр в размеченной груди манекена. После каждого выстрела «Глок» отзывается резкой отдачей, но он всегда приводится в действие мгновенно. Собрать, разобрать, перезарядить — пальцы двигаются рефлекторно, каждое нажатие происходит за счет мышечной памяти, а уж она не подводит. На полигоне используются заводские патроны, они не рвут пружину ударника, зато какой-то гений сумел изъебнуться — заменил на всех экземплярах тягу и спуск на регулируемые, но даже к этому Саске приноровился давно. Если б он собирался идти по семейным стопам, то на стрельбищах не нашел бы такой роскоши: там если «Глоки» и выдают, то самые стандартные, их и в служебных целях не всегда поставляют — австрийский огнестрел в почете, но молча.              А еще «Глок» не дает осечку.              На очередном подходе Саске соскребает коротким ногтем несгоревший порох, заглядывает в дуло и не видит ничего, кроме уходящей в никуда пустоты. И дергается от подзатыльника, чуть не довзводя ударник.              — Совсем страх потерял? — заходится отец. — Куда ты глаз суешь?!              Саске отводит пистолет от лица, только сейчас замечая, как разогналось сердце.              — Давай в мишень, а не в себя. — Отец машет в сторону манекена. — И никогда больше на себя дуло не направляй, понял?              — Понял, — эхом отвечает Саске.              — Взялся за ствол, значит, кодекса придерживаешься: ни в себя, ни в безоружного не прицеливаешься.              «Кодекс, — мысленно хмыкает Саске. — Будто каждый второй задержанный свой обрез под подолом прячет. Сколько их таких безоружных было?»              Только звучит голос отца в такие моменты слишком убедительно. Даже верить хочется, что есть какие-то неписанные правила.              — Итачи считает, что тебе в академию поступать нужно, — вновь заговаривает отец, когда Саске прошибает бездушную цель между глаз, точно в нос, в подбородок и по собственному желанию в легкие — по одному отверстию на каждое. Стрелять бесконечно в единую точку скучно, он развлекает себя, воображая мысленно места или органы, которые патрон должен найти. Патрон находит их безупречно.              — Я не хочу в академию, — отвечает Саске, не переставая стрелять. Ему не дают команды перестать. На полигоне под открытым небом эха нет, но пули со свистом прорезают воздух, а рука дробится от отдачи, так что голос приходится повышать.              — Не хочет он, — повторяет отец тоном, которым не отдает приказы, но вот-вот начнет отдавать. — А куда ты вообще собираешься? По улицам таскаться будешь?              Ответ Саске известен давно.              — В армию, — чеканит он. — Как вернусь — пристроюсь куда-нибудь.              С таким положением отец как будто бы мирится. Не слышит, что у Саске в планах сторчаться или пойти воровать.              — Ты давай определяйся, — все же выдает отец, дробя его же цель из своего ствола. Ему больше «Сечкин» по нраву. — Армия — это хорошо, но корочки тебе нужны. У тебя будет последний год подумать.              Саске не говорит, что думать не о чем. Хатаке отлично приткнулся после армии, смысла куда-то двигаться лишний раз нет. Тупым Саске назвать трудно, значит, как-то устроится по жизни.              — Пошел бы в академию, устроили бы тебя в управление. — Саске сглатывает и молчит — в его обойме кончились патроны. — Стреляешь больно хорошо, да все в холостую.              — Я не хочу.              — Тебе бы у Итачи сговорчивости поучиться, — бросает Фугаку, но в этой фразе Саске считывает всю глубину наплевательства, с которым к нему относится отец. Саске уже видел его новый китель с такими погонами, каких уже ни у кого нет. — Сейчас каждая собака твою фамилию знать будет.              Это Саске понимает. Его фамилию и сейчас знает каждая собака, но не так, как должно, а так, как он ее поставил.              — Пользы от твоей группировки никакой.              Диалог сворачивается сам по себе. Скажи ему подобное раньше — он отдачей выбил бы весь воздух из легких, потому что верил, что способен справиться и с этой тайной. Просто душу не выворачивать, и все. В конце концов, когда никто не знает, кто он, чем и как дышит — гораздо проще все обрубить, свернуть, загаситься. Сейчас известного о Саске больше и не стало, но как-то сложнее все даже в мыслях обрубается, сворачивается, гасится. Где-то он дал осечку.              Настрой отца сбивает с толку — после стрельбища он оставляет Саске у ближайшей остановки, сам едет по каким-то рабочим делам, но напоследок сует в руку свернутую красную купюру. Говорит, на кино там, на свидания. Саске прячет деньги в карман и не сходит с места, пока квадратный угловатый внедорожник не скрывается в общем потоке машин.              Возвращаться домой слишком рано, а ехать за город, искать какой-то дом по указанным ориентирам и продираться сквозь незнакомую местность — поздно. Маршрут перестраивается на теплый запах запекшегося хлеба. Саске переходит дорогу к рынку, раскинувшемуся тлетворным палаточным городком. Его сносят лет уже двадцать, а он стоит, крепенький, и не накреняется. Где-то здесь они с Суйгецу когда-то покупали свои первые кастеты. Не тот, что Саске носит по сей день — его он отжал у какого-то бедолаги во время мутной сходки, — а другой. Он еще был с бензиновым отливом и почти сразу разбился на две части, войдя глубоко между хрящами среднего и безымянного пальцев и оставив там же белесый грубый рубец. Ту самую палатку Саске не находит, но натыкается на целый стол, усеянный блестящими лезвиями.              — Закрываюсь, — говорит мужик за прилавком, наматывая на кулак бечевку, которая стягивала тент, прячущий от солнца, к колышку в земле.              — Почем? — Саске кивает на ровный ряд стальных «бабочек».              — По пять.              Саске берет один нож в руку, второй, третий — легко вращает запястьем, открывая и закрывая лезвие. И кусающая, и безопасная рукояти испещрены мелкими сквозными узорами — аккуратно, почти ювелирно, — но сама «бабочка» от этого легче не становится. Она ощущается даже тяжелее «Глока», хотя и не способна навредить на дальнем расстоянии. Ее прелесть в том, что необходимо приблизиться максимально, чтобы зацепить жертву. Саске считает, что «бабочку» при себе носят понтов ради, но, держа одну такую в руке, не может отрицать удовольствие от ее опасного холода.              — Четыре, — говорит Саске. Стальные крылья хлопают, пряча острое лезвие; палец давит на ручной замок, застегивая.              — Пять, — отвечает продавец.              — Пять и кастет.              Палатка находится за двумя поворотами от входа, при желании Саске просто сбежит, прихватив и бабочку, и кастет, и еще что-нибудь, что успеет зацепить, но мужик смотрит каким-то странным взглядом, в котором сквозит отдаленное понимание.              — Совершеннолетний?              Саске вынимает из кармана купюру, бросает ее на стол и примеряет черный матовый кастет.              — Совершеннолетний, — врет он.              — Эту берешь? — Продавец показывает на сложенную бабочку, Саске кивает. — Футляр к ней есть.              Пятнадцатью минутами позже Саске сидит под козырьком остановки, прячась от лучей заходящего солнца, и крутит в пальцах натертый до блеска футляр. Теперь в каждом кармане олимпийки лежит по кастету, руки-то две. А сам он не может вспомнить, чтобы хоть раз в своей жизни покупал кому-то, кроме матери, подарок.              И весь следующий день Саске не проводит за поисками указанного дома с выбитым в памяти названием улицы. Запутываться сильнее нельзя — не выпутается. И «бабочка» эта становится ошибкой, которую даже чисто символически не преподнесешь. Скинуть ее в овраг и не вспоминать. Но вместо того Саске приносит ее с собой, в самую гущу «Таки». Перепрыгивает борт хоккейной коробки и первым делом получает новости.              — Узумаки вернулся, — объявляет Суйгецу. — Его во дворе больницы видели, всю свою свору под окна стащил. Внутрь, кажется, не заходил. Ссыт, что пасут.              — И правильно ссыт, — бросает Саске, поджигая сигарету. — Еще что?              — Гаара сбежал. Говорят, ночью в окно вылез.              — Ломка повела. — Саске надавливает средним пальцем на переносицу, отметая назойливые мысли, и затягивается покрепче. Выпутываться надо. — Все?              — Все, — вместо Суйгецу отвечает Джуго.              С ними Саске торчит до глубокой ночи. «Така» не шумит почем зря, на рожон не лезет, потому обычно, даже в полном составе из чуть больше десятка пацанов, их сходки проходят гладко. Суйгецу липнет взглядом к Саске и имеет смелость не отводить его, ловя предупреждающие и очевидно пугающие. Учиха докуривает пачку и сам идет к ларьку Удона. Отоваривается по привычке — четыре энергетика, «Винстон» и «Кэмел». В последний момент шарит на дне коробки с презервативами, выуживает упаковку и прячет в кармане. Удон сегодня необычно тихий, Саске даже кажется, что он смотрит не то с подозрением, не то с осуждением.              — Прессует кто? — спрашивает Саске на пороге.              — Нет, — отвечает Удон. — А ты к кому?              От смелости вопроса Учиха вскидывает брови — пацан малой еще, попутал. Пальцами ерошит волосы на макушке школьника, а в горле сжимается, когда он затравленно дергается в сторону. Саске давно знает, что дома его пиздят.              — Не твое дело, малой, — отвечает Учиха и прикрывает за собой дверь в киоск, куда посторонним вход заказан.              Отдаленный гудок товарняка ускоряет сердцебиение. Телефон весь вечер лежит в кармане непроверенным, а ноги идут, ведомые какой-то неизвестной ранее уверенностью. Сжимается в ладони теплая сталь футляра. Под ноги Саске не смотрит — только вперед. В десятке метров впереди различает мельтешащий в сумерках огонек сигареты, он становится ориентиром и влечет.              Узумаки стоит, привалившись спиной к перекладинам, руки держит в карманах, а сигарету — в зубах. Ухмыляется так, что даже в вечернем бесцветии видно.              Учиха на ходу достает начатую пачку «Винстона», вынимает сигарету и закладывает одну между губ, а вторую — за ухо. Сам делает еще несколько шагов и останавливается: вплотную, ребрами к ребрам. Мажет взглядом по кипенно-белому марлевому ободу на шее, пока прикуривает от чужой сигареты.              Сердце Узумаки долбит по собственному, а то вторит ему.              — Сюда, — хрипло зовет Узумаки и сам тянется навстречу, и Учиху на себя тянет. Быстро кончает дотлевающую до фильтра сигарету, выстреливает ее окурком в небо и той же рукой зарывается в черные отросшие на затылке волосы. Сжимает у корней, у Учихи глаза закрываются.              Узумаки не целует — кусает, жадно почти вгрызается в шею Саске, но, оттянув кожу губами, горячо проводит по ней языком. Саске ненавидит путы, обвивающие его. Ненавидит барахтаться в тине, ненавидит идти на поводу у внутреннего зова, который влечет его к Узумаки. Он знает, что должен отдать нож-бабочку, сказать, что на этом все. Фугаку стал новым генпрокурором, как быстро глаза Наруто остекленеют, когда он узнает? Как быстро он отвернется? Ведь отвернется же — Саске бы и сам отвернулся. На двух стульях сидеть — настоящий талант, таким похвастать дано только Итачи, а он, Саске, другими мерилами живет и иначе свое место видит. Оно вот здесь, под мостом, если угодно, в сизом облаке никотина, выдуваемого легкими; в тугом кольце рук, исполосованных в драках на ножах; в жаре чужого дыхания.              Он охотно сжимает в пальцах красно-белую олимпийку, ответно кусает плечо и сам же подставляет губы.              — Я ждал тебя вчера, — говорит Наруто в полупоцелуе, — до ночи ждал. Горечью весь пропитался, думал, вместе попаримся. Шишек насобирал кедровых.              Саске тихо усмехается.              — Давай вместе съездим, а? Учиха, давай съездим? — Наруто берет лицо Саске одной рукой, большим пальцем гладит тень под глазом. — Там звезды низко светят.              Саске молча вытаскивает из кармана футляр и, не отводя взгляда, на ощупь ищет вторую руку Наруто на своем бедре, вкладывает в нее. Узумаки хмурится, но начинает рассматривать. А Саске ловит изменения в его лице.              — Тут «бабочка», — говорит Узумаки, на пробу лязгая металлом в приличной близости к предплечью Саске. — Но не моя.              — Теперь твоя.              Узумаки смотрит на него взглядом, от которого внутренний орган — тот, что самый главный, — щемит и сжимается.              — Опять одуревшим делаешь, — шепчет в губы Узумаки, пряча «бабочку» в кармане.              Подарок его распаляет. Настигающий их поезд развязывает руки. Теперь они ощущаются жаром повсюду.              — Может?.. — начинает Узумаки, но Учиха его обрывает.              — Нет, не может.              «Ладно, может…» — спустя пять минут слабой борьбы, которая уже становится частью прелюдии, думает Саске, прижатый щекой к стене. Он не слышит ни хрипов Наруто за своей спиной, ни влажных шлепков тела о тело из-за грохота проезжающего над ними товарняка, но чувствует его руки — одна обхватывает поперек живота, вторая сжимает бедро.              Сам процесс болезненный, только к концу удается получить толику удовольствия. Но ощущение мозолистых пальцев и вид разбитых в кровь костяшек, мнущих собственную кожу, не воспринимаются разумом нормально, не вписываются в эту категорию, не становятся хоть сколько-нибудь приемлемыми ни в одной из существующих плоскостей, а потому будоражат кровь и делают ноги ватными. Настолько, что правильным остается только тот факт, что Узумаки держит его, прижав плотно к себе, и не отпускает. А Учиха пытается остудить полыхающее лицо прохладой покатых крошащихся камней под мостом. Он вообще часто думает, что ржавая конструкция должна когда-нибудь рухнуть на них справедливости ради. Но даже такая безнаказанность открывает второе дыхание.              Этот раз кажется не таким, как прошлый, будто особенным — Наруто прижимается плотнее и чаще гладит, а Саске думает, что эти касания слишком интимные. Интимнее даже Наруто в нем. Ночной воздух, плотный и липкий, еще не остывший от дневной духоты — он кутает своим теплом и помогает расслабиться. Он и Узумаки, ощущающийся повсюду. Саске отчетливее слышит звук соприкосновения их тел, чувствует руку Наруто, сжимающую член, его губы на плече. И резкий заряд тока, прошивший внутренние органы до дрожи. По коже градом выступает пот, и даже Наруто отзывается низким стоном.              — Так? — хрипит он.              — Да, — еле отвечает Саске.              В глазах темнеет, но темноту прожигают белые пятна — они слепят вспышками, загораясь на каждом толчке. Ногти скребут каменную кладку, скользят по покатым камням, и, в конце концов, Саске встает коленями на землю. Об унизительности позы он подумает позже, а сейчас эти мысли глушит хриплое дыхание Наруто. Он помогает кончить, надрачивая, и ощутимо сдерживается, чтобы не кончить первым. Пульсация настигает внутри и снаружи, но в глазах — все еще темнота.              — И я скучал, родной, — шепчет во влажное плечо Наруто, наваливаясь так, что его приходится держать.