До одури

      — Слышь, а когда у тебя день рождения?              Вопрос долетает до Саске из кустов. Затем он слышит, как звучно вжикает молния на джинсах, которые Наруто зачастил носить, и видит его самого. Саске отлил еще в садовом кооперативе, который они обнесли на жимолость и яблоки, поэтому остается сидеть на капоте очередной угнанной тачки. Он вгрызается в сочный спелый бок, из уголка губ струится сладкий сок, и вкус смешивается с горькой от никотина слюной — курить из левой руки непривычно, но правая слишком липкая.              — Двадцать третьего, — отвечает Саске.              — Чего?              Наруто останавливается у капота, между коленями Саске, и тянется губами к сигарете в его руке.              — Июля.              — Так это скоро. — В ночное небо уходит молочное облако чистого дыма. — Надо бы отметить, а? Дачка все еще пустует, там и мясо пожарить можно. Пацанов запрягу, раздобудут нормальную тачку, чтобы номера без засветов. Спокойно сгоняем, без лишней суеты. Или ты со своими хочешь?              О своем дне рождении Саске не вспоминал уже год. Ровно с последнего. И теперь, когда Наруто говорит о нем так, будто это какая-то особенная дата, Саске задумывается.              — Я не праздную.              — С родоками? — предполагает Наруто.              — Вообще ни с кем.              — Ну и заебись. — Наруто хлопает ладонями. — Вот и забились. Тачку я найду, съезжу туда на днях, надо немного разгрестись, а то засралось все. Ну и мой последний там визит надо чуть прибрать… короче, за две недели я управлюсь, но ты поедешь, да?              — Поехали, хуле.              Свинец уже давно не различим в глазах Наруто — они теперь больше напоминают грозовое небо, но так Саске даже привычнее. Особенно близко, когда на губах оседает его дыхание.              — Забились? — снова повторяет Наруто.              — Забились, — соглашается Саске.              Все его последние дни рождения проходили одинаково — он сваливал из дома ранним утром и возвращался поздней ночью. Несколько раз за день звонили дальние родственники, поздравляли, желали стать таким, как Итачи. На следующий после праздника завтрак он ел торт в компании мамы, который она купила еще прошлым днем, но попробовать было не с кем. В этом году все будет точно так же: отец подарит коробку патронов, Итачи — свое отсутствие, а мама что-нибудь полезное, но то, что Саске обязательно навсегда спрячет в верхнем ящике стола. Может, Наруто удастся сделать этот день не таким, как шестнадцать предыдущих, или, как минимум, половина из этого числа.              В ту же ночь Наруто пробивает на разговоры. Он вообще постоянно говорит, не затыкаясь, но Саске слушает все, что вылетает из его рта. Сам нарушает молчание редко, чаще отвечает на вопросы, которыми Узумаки почти не задалбливает.              Тот разговор кажется странным с самого начала. Саске сперва различает незнакомые нотки в голосе, а затем видит слишком серьезное и сосредоточенное выражение на его лице. С чего ради Узумаки решает поделиться историями из своей жизни — вопрос, но Учиха заряжает воздух своим напряжением, когда речь заходит о родителях.              — Батю я вообще не знал. Ни разу не видел, ну, осознанно, — рассказывает он, сидя на поваленном бревне под мостом, рядом с Саске, но по ощущениям — на противоположном берегу, огни которого хорошо просматриваются из этой точки. — Мама как-то метнула в горячке, что он на местного авторитета работал, так его и застрелили. Кто и нахуя — в душе не ебу. Даже не сказала, свои или как-то в замесе… Даже могилу его не показала, злилась на него постоянно.              Учиха молчит. Вода плещет громче слов Узумаки, но Саске все равно слышит только его.              — Она совсем плоха уже была. — Голову задирает, но звезд не видит. Саске смотрит только вдаль. — Я лет с восьми на улице рос, улица меня и воспитала. Матушка у Кибы — добрая женщина, шмотки мне стирала и гладила, если забегал, а батя Шики все пытался заставить учиться, хах… А два года назад я, получается, совсем один остался. Она под конец уже из дома не выходила, меня почти не узнавала. Я думаю, она рукой махнула, когда поняла, что я на батю похож. Все считал, что она сама себя сгубила, до такого довела, но я тоже руку приложил.              — Наливал ей? — хмыкает Саске. Ему чувство вины не знакомо, но, видя, как в нем тонет Узумаки, не протянуть руку — не по понятиям.              — Она не на стакан наступила, — глухо отвечает Узумаки.              Учиха поворачивается к нему слишком резко и успевает заметить то, что любой пацан под страхом смерти скрывать готов. За такую слабость улицы ломают, но Узумаки не прячет ее. Даже не смахивает — чтоб не привлекать лишнего внимания, наверное.              И в его профиле — носу с горбинкой от какого-то перелома и в контуре вновь разбитых недавно губ — читается все то же отторжение к синтетической дури, которой посыпаны улицы и родные подворотни, какое испытывал и сам Саске, когда собирал «Таку», хватался за арматуру или сидел на отсырелом поваленном бревне на берегу.              — А сейчас ты с кем? — Саске не чувствует своих напряженных побелевших пальцев, сцепленных в замок.              — Сначала-то в интернат закинули, но опекун быстро объявился. Мой учитель с началки вызвался. Ему только разрешили на выходные меня забирать, потом он документы оформил, чтобы мы у меня жили — хата в районе моей осталась, куда мне трешка? — Учиха прикуривает, но не себе — отдает сигарету Узумаки, а для себя поджигает новую. — Спасибо. Ирука… Это опекун мой. Короче, он, думаю, уже сто раз пожалел, что вызвался мне помогать. Тоже ему нервы вымотал, хах… он в хате почти не ночует, у себя живет. Я поэтому в дела во всякие не встреваю, чтобы не загреметь обратно в интернат. А то его еще зачмырят, мол, не справился, не уследил… Нахуй надо.              — Не встреваешь?              Саске ловит взгляд Наруто и расслабляется — то странное выражение лица с помесью серьезности и сосредоточенности исчезло. Узумаки вновь смотрит шальными глазами, вновь криво ухмыляется.              — Из кожи вон лезу.              — Оно и видно.              Он не задает встречных вопросов. История семьи Учихи остается нераскрытой, но некоторое время еще висит в воздухе недосказанность. Будто Узумаки сделал первый выстрел и ждет результатов Саске, но Учиха даже не притрагивается к незаряженному стволу. Густая ночь очерняется перед рассветом, и воздух липнет к щекам прохладой. Вместо ожидаемых слов звучит шелестом река под ногами, принося запах рыбы и сырой гальки. Саске привык прятать руки в рукавах, зарывать носки истоптанных кроссовок в песок и не думать, когда он находится рядом с Узумаки.              Ему в такие минуты даже кажется, что не придется никогда ничего говорить. Раз до сих пор он как-то сумел скрыть свою жизнь — значит, до смерти дотянет и унесет эту тайну в могилу.              — У тебя же крестный есть, — вспоминает Саске. — Его же дача.              — На словах-то есть. Шароебится где-то, ни разу не засветился. Мать говорила, что он сразу дачу эту мне подарил. — Сигарета в зубах Узумаки тлеет до фильтра одной тяжкой. — Спасибо за подгон, дядь, хах.              Через пару часов они оставляют машину у доков, в последний раз проверяют все под сиденьями и выгребают найденное из бардачка. Саске протирает поверхности, до каких может достать, влажными салфетками, которые спиздил из ларька Удона пару дней назад. Пацан уж стал совсем зашуганный.              Они доходят до места, с которого всегда разбредаются в разные стороны, натянув капюшоны почти на глаза и засунув руки поглубже в карманы. Сегодня Саске оборачивается.              Короткий светлый ежик на голове Узумаки блестит на фоне бледного рассвета.       

* * *

      Изношенный баннер как символ обветшалой инфраструктуры жарится под полуденным солнцем, теряя свои краски и какую угодно связь с той эпохой, когда его нацепили на облезлый бок панельки с целью привлечь внимание местной молодежи. Все так же нараспашку открыт вход в подвал с раздолбанными тренажерами, все так же металлическая дверь гремит под натиском чужого напора. Костяшки пальцев саднят уже на втором ударе, но кулак бьет в третий и четвертый раз, как заведенный.              — Кого принесло? — хрипло разносится эхом по лабиринтам цоколя.              — Ну, не наших, — лающе отвечает некто из своих. — Наши не стучат.              За голосом следуют шаркающие шаги, но их догоняет наказ:              — Пойди, погляди.              Ухмылка липнет к губам, но настойчивость стирает ее. Он здесь не настроением делиться — оно себя само выдает, едва тело приблизилось настолько к логову врага, — а по делу. Делом тем были не то разборки, не то стрелки, не то объявление войны — ебал он разбираться в своих мыслях, пока шел сюда от самого дома Джуго, где телефон окончательно разрядился. Он, собственно, поэтому здесь. Связаться-то иного способа не имеется, а увидеться как-то необходимо. Хочется, если угодно.              Вот Учиха и берет на себя смелость — повод решает придумать по факту, бредет пешком районами-кварталами, срезает в подворотнях по детским площадкам, не тормозит у коробки, внутрь не заглядывает, чтобы не терять времени зазря, а затем — все с той же смелостью в пустом кармане и уверенностью в душе нараспашку — долбит кулаком в не менее распахнутую дверь. Его ведет сюда (и не только, а по жизни) лютое чувство безнаказанности.              — Учиха? — Инузука смотрит, будто глазам не верит. И орет уже громче: — Учиха!              Так с виду и не скажешь, если не знать и не приглядываться, но Узумаки семенит. Торопится, правой рукой в рукав олимпийки не сразу попадает, а попав — тут же пихает левую. Учиха рассматривает его в таком кромешном полумраке, что скорее не глазам своим доверяет, а памяти.              — Хули надо? — спрашивает Узумаки, почти плюет.              А Саске почти верит.              Он ведет взглядом снизу вверх — от истоптанной, плоской подошвы затасканных кроссовок по трем полоскам на боку штанины к карманам со спрятанными в них руками и тускло-красной ткани тонкой олимпийки. Он знает, что под ней — белая майка без рукавов, свежий засос на ключице и серебряный крестик на массивной цепи.              Ему ответить бы так, чтоб Инузука плечи расслабил да слух не так острил, но Учиха потому и Учиха, что простых путей не выбирает:              — Пацаны поведали, что ты искал меня по району, пытался сделку с выгодными условиями предложить? — Пальцы гладят рельефное ребро кастета в кармане. Глаза Наруто размером с хорошую монетку. Инузука тоже весь внимание — выглядывает из-за плеча лидера. — Ну, Узумаки, шевели извилинами. Тачки гонять мы забивались, но сорвалось из-за «Суны», нет? Эти дела вместе решать хотел?              Узумаки смотрит исподлобья, улыбку гасит, в шторме его глаз рвется восхищение — у Саске стояк болезненный, пальцы впиваются в кастетную сталь.              — Эти, — давит Наруто. Он напряжен, он искрит — бесится, что Саске заявляется на его территорию и правила диктует; возбуждается, что Саске заявляется на его территорию и правила диктует. Учиха делит с ним эти эмоции, сам весь вес направляет в пятки, чтобы грудью в грудь не влететь. — Киба, замени-ка меня, пока я вопросы порешаю.              — В чем заменить-то? — негодует Инузука.              — Обзаведись бурной деятельностью и в нее погрузись, — через плечо, но не глядя на него, а смотря лишь в потемневшие донельзя глаза Саске, бросает Узумаки. — Я отскочу.              — Надолго? — задается риторическим вопросом в пустоту Инузука.              Узумаки заговаривает только раз — спустя десять минут, едва начинают виднеться доки, а где-то вдали раздается скрежет металлических колес о рельсы.              — Вот дурной, а… — звучит не жалобой, а настоящим признанием: таким, какое выдают перед капитуляцией.              Саске ощущает вседозволенность; Саске упивается вседозволенностью. Он с силой прижимает Наруто к покатым камням под мостом, подошвой поднимая вверх пыль, когда они оказываются на своем месте.              Он сдавливает пальцами крепкую шею, чувствует, что море по колено, и целует первым — глубоко, со всей отдачей, жадно.              — Да ты сдурел? — с хриплым хохотом, перекатывающимся в стон, отвечает Узумаки.              — Хочу, — коротко и слишком честно объясняется Саске.              Ему нравится, что Узумаки оказался здесь, когда мог бы как угодно обозначить время и место их встречи так, чтобы никто ничего не понял. Ему нравится, что прогулка, сопряженная с риском, сходит ему с рук. Ему нравится, что он по-прежнему способен диктовать правила, потому что где-то все же зудит постоянно мысль, что не он ведет, а он — ведомый.              Прошлой ночью что-то надломилось так, что свет рассеялся над будущим иначе: отец будет занят работой по горло, ему до Саске и без того дела нет, а Учиха довольно умный, чтобы прикрыть свою задницу по всем фронтам. Ему достаточно только не палить перед «Такой» свои связи. А Наруто… признаться ему должно смелости хватить. Не так сразу, а чуть позже, когда почва будет готова. Эту мысль он сам посеял в голове Учихи и взрастил — собственной доверчивостью, этим первым шагом с рассказом о матери, той скупой слезой. Саске готов заплатить за это ту же цену — и груз с плеч скинет, и Узумаки по вене пустит. Ему там самое место. По этой причине он почти не сомкнул глаз, проспал от силы три часа и сразу на улицу вырвался — с телефоном на последнем издыхании, зато сам полный сил.              А что касается остальных, то до них дела нет — Итачи годами вертит «Акацуки» и подобных им морщит в отделе. Днем по кабинету в погонах ходит, ночами — по району в олимпийке. Чем Саске хуже?              — Несколько часов как разошлись, — усмехается в открытое плечо Узумаки и ощутимо втягивает кожу губами, оставляя на ней свой след.              Саске сжимает его член в ладони сквозь ткань штанов. В его руках Узумаки становится таким податливым, что у самого мозг отключается. Дуреет, если угодно.              — Скажи, что довольно, да вновь разойдемся.              Вместо ответа Наруто напирает — обхватывает, как обхватывал всегда; дышит глубоко, рвано, горячо; целует, кусаясь, и водит языком везде, где вздумается. Одежда не снимается полностью никогда — она стягивается исключительно по колено или задирается за шею, оголяя грудь и живот. Контраст кожи Учихи и Узумаки разительный, но ни один, ни второй этого никогда не замечал. Как и того, как далеко они продвинулись с первого раза: тогда вспышками боли слепило глаза, теперь же Узумаки томительно растягивает Учиху, готовит его, сам хрипит от предвкушения, но медлит — хотя бы потому, что в определенный момент Саске сам начинает вести, ведь терпением обделен. И тут, как по сигналу, является поезд, заглушая крики-стоны, шлепки их влажных тел, приглушенный отборный мат и нечто глубокое, интимное.              Наруто обыденно шепчет:              — Ты мне внутренности дробишь. Так влечешь, что я теряю себя и в тебе растворяюсь.              А Саске ему отвечает:              — Завязывай, Наруто.              От его голоса Саске быстрее кончает — он быстрее кончает и от его касаний, и от близости, и от всего происходящего. Особенно от мысли — где и с кем. Он отдает себе отчет, что от всего этого уже никогда не сумеет отказаться, но также отдает отчет, что едва ли станет распинаться в своих чувствах, подбирая слова. Если то удел Узумаки — пусть, но Саске иным способом все пояснит. Пусть уж Наруто понимает, как может.              И он, вероятно, понимает — потому что не останавливается в попытке войти на всю глубину, замереть так на пару тягучих почти бессознательных минут, затем огладить каждый открытый сантиметр тела и помочь прийти в себя. И в этот раз Учиха даже оборачивается и первым наклоняется перед Наруто, почти садится на колени, чтобы поднять покоившиеся на уровне кроссовок штаны и натянуть их на пояс Узумаки вместе с трусами. Полный презерватив при этом он кидает куда-то за спину, не глядя, и следом снимает свой.              — Ты как сегодня? — спрашивает Наруто. Его расфокусированный взгляд мечется, не цепляясь, по лицу Учихи.              — Самый живой, — невпопад отвечает Учиха.              Кажется, Наруто нравится это. Он впивается губами в губы и шепчет что-то бессвязное.              Второй мост — ржавая конструкция для поездов, — под которым они обычно проводили ночи, в удобстве уступает. Но это место, как было известно, не пользуется популярностью из-за воображаемых полицейских рейдов. Только в жару об этом с трудом думается. Мост, разделявший два берега, люднее, а значит, опаснее, но вседозволенность по-прежнему дурманит разум и кипятит кровь. Они и приходят сюда только по ночам, чтобы не нарваться на лишние взгляды, но сейчас речная прохлада манит и не оставляет шансов на отказ — настолько, что Наруто на ходу стягивает с себя одежду и бросает на поваленное бревно, готовясь войти в воду.              Саске впервые идет за ним следом. Безразмерная футболка влажным от пота комком падает чуть мимо коряги, но цепляется за ее кривой сук, повисает. Истонченные кроссовки разлетаются в стороны, поднимается пыль. Штанам добавляет тяжести погасший в бессознательности телефон, и они глухо падают на бревно.              Вода темная и мутная. Она пахнет рыбой и тиной. Дна не видно, и Саске просто входит в нее, как Наруто, — ныряет с разбегу, отталкиваясь от полусгнившего мостика.              На другом берегу в лучах солнца тонет кусок города, над головой, по крепкой свежей переправе, мчатся машины разных мастей: наверняка среди них можно встретить и уважаемые с мигалками и с мигалками —неуважаемые; за спиной тупиком стоят доки, а еще дальше разносится эхом раскатистый грохот груженного товарняка. Звуки глушат сильнее попавшей в уши воды. Дезориентируют, но глаз не обмануть — они находят лицо Узумаки с огромными штормовыми глазами, его кривую ухмылку, россыпь фиолетовых синяков на шее с крупными каплями воды. Губы Узумаки тоже фиолетовые — трясутся от холода, но давят улыбки. Зубы стучат.              — Слышь, а какой у тебя любимый цвет? — спрашивает дрожащим голосом Наруто.              — Синяка, — отвечает Саске. — Свежего.              Узумаки вскидывает брови.              — Как у тебя на шее сзади?              Учиха понятия не имеет, какого там цвета синяк. Он не представляет и представлять не хочет — он уходит под воду с головой и толкается вперед один раз, затем второй, а на третьем утыкается макушкой в живот Наруто. Дает себе вынырнуть. Дает себя поцеловать. Вседозволенность обжигает губы.              Избегая марева в речной прохладе, они провожают июльский день. Ближе к вечеру небо затягивает стальными облаками, и они, сталкиваясь, рассыпаются громом — ливень проходит сплошной стеной и после себя оставляет резкий озоновый запах. Духота отступает, становится легче дышать.              Последний автобус уносит Саске в сторону дома, но он решает сойти на одну остановку раньше — от него пахнет рыбой и тиной, а в транспорте все еще жарко, и вонь кажется невыносимой. Проезд он не оплачивает и как-то даже благодарно кивает кондуктору на выходе — мол, бывай.              Тело саднит. Приятно саднит, с тянущим удовольствием. Перед расставанием они использовали еще пару презервативов, нарушив все негласные правила безопасности под тем мостом, который ближе к дороге. Сумерки уже сгустились, шум машин не утихал, идея казалась рискованной, а что есть жизнь?              У самого дома Саске закуривает и сбавляет скорость. На подъездной дорожке машины нет. Он даже выдыхает с еще большим удовольствием — с головокружением от тяжки, с головокружением от прошедшего дня. Идиотских мыслей в голове целый рой, но одна жужжит, не переставая, — хочется и завтра как-нибудь так заявиться к «Конохе», чтобы Наруто еще больше взбесился. А беситься-то есть повод — наверняка молва уже пошла. О том, что Саске приходил; о том, что они где-то с Наруто вместе пропали; о том, что «Така» готова с «Конохой» общие дела иметь. Он знал бы все подробности, что шепотками прямо сейчас разносятся по улицам, будь у него хотя бы один процент заряда на телефоне.              Из того роя мыслей выбивается еще одна — так-то ведь и дела можно общие иметь. Разве шутка? И «Така» перестанет казаться бесполезной, даже в глазах отца авторитет заимеет.              Он выбрасывает окурок в свежескошенный газон и идет по нему же.              В коридоре свет горит, а лестница вновь тонет в полумраке. Из кухни тянет чем-то вкусным и горячим. Саске скидывает обувь по привычке в кучу, идет на запах и звуки.              — Ты сегодня рано, — улыбаясь, говорит мама. — Будешь ужинать?              Взгляд находит настенные часы — пять минут первого. Что-то гложет в глотке, ухает в грудной клетке. Какой он сын, если это — рано?              — Буду, — говорит Саске. Удивление на лице матери только гуще разводит чувство вины, и он проходит вглубь кухни, к ней — уступающей в росте на добрых полторы головы, в весе килограмм на двадцать, — и целует в висок, едва скрытый черной прямой прядью. — Я рыбой воняю, только душ приму.              Ему достаточно ее блестящих глаз, чтобы поторопиться. Не глядя, взбегает по ступенькам на второй этаж, вытягивает из шкафа первое попавшееся полотенце, следом валит груду одежды на пол и подбирает в ящике чистые трусы. Липкие от пота и уже пропитавшиеся тинным запахом футболка и штаны теряются среди другого грязного белья в корзине.              Горячая вода смывает с ног песок и желтый цвет водорослей, в канализацию утекает затхлый запах реки. Так же быстро проходит их ужин — мать, казавшаяся беззаботной, вдруг сделалась настороженной, погруженной в какие-то совсем несветлые мысли.              — Папы долго нет, — отвечает она на неозвученный вопрос. — Трубку не берет…              Сегодня пятница. Они оба знают, что это значит — если отец не спит в кресле с пустой бутылкой у ног, значит, он напивается где-то в другом месте. Микото научилась создавать дома благоприятную атмосферу, чтобы Фугаку нигде не носило, так он и скандалы не закатывал — молча заливал за воротник и отрубался. Его отсутствие — звоночек.              — Рейд, наверное, — лжет Саске.              — Наверное, рейд, — подхватывает его ложь Микото.              — Мам, — зовет Саске. И, ловя ее взгляд, очень убедительно просит: — Иди спать, уже поздно. Я сам со стола приберу.              — Мой Саске, — произносит она и пальцами убирает черную прядь с его глаз. Это «Саске» всегда что-то для нее значит: и сын, и помощник, и гордость. По крайней мере, голос матери всегда звучит для Саске так, будто ему подходит каждое из определений. — Пойду.              Он провожает ее взглядом. Честно убирает со стола и даже протирает его поверхность от крошек, моет свою тарелку и две их кружки с недопитым чаем. Гасит на кухне свет.              Черный квадрат неба в комнате, найденный глазами, пока сам Саске курит, напоминает мутную темную воду реки, запах которой уже давно утек в слив, но ощущения самой прохлады и глубины никуда не исчезли. Учиха выдыхает дым в форточку, сидя на краю стола, и думает: у Наруто бывали хоть изредка дни, когда он ужинал с матерью? И сразу находит ответ — вряд ли. Едва ли она вообще в последние годы осознавала, что у нее есть сын. Скорее всего.              Еще тяжка — а хотелось ли ему такой близости? Может, ему тоже было проще отгородиться? Стыдно же. Ему было стыдно?              Еще тяжка — вряд ли. Узумаки похож на тех, кому совершенно похуй на стыд и неловкость, если дело касается близкого человека. Он в этой своей похожести — абсолютно совершенный, как снежинка.              Подъездная дорожка все еще пуста, когда Саске роняет на пол домашние шорты с майкой и ложится в одних трусах поверх одеяла. Сон утягивает его мгновенно.              Поэтому он не сразу понимает, что происходит, когда тишину вспарывает первый крик. Он продирает глаза, но натыкается на темноту, слышит топот по ступеням. Сердце колотится как оголтелое, разум не догоняет картинку перед глазами, а их слепит — резкой вспышкой света, последовавшей за оранжевой полоской на полу, чуть скользнувшей в комнату из коридора. В спальню врывается отец — дверь за его спиной хлопает по стене и рикошетит обратно, в плечо, которого на месте уже не оказывается: Фугаку не останавливается в проходе, а влетает дальше, к кровати, хватает Саске за шею.              — Где ты был? — крик приходится в лицо. Саске инстинктивно пятится назад, но рука отца держит его намертво. — Где ты был?!              Саске не отвечает. Он только различает, как в темноте, наступившей на секунду, исчезает и появляется потолок, как из носа брызжет — горячее и вязкое. Сглатывает рефлекторно и сразу находит взглядом отца, который того и добивается, притягивая вновь за шею.              — Я тебя спрашиваю: где ты был? — произносит по слогам, а Саске не слышит, по губам читает.              — На улице, — выдавливает он какими-то звуками, даже не голосом. — На улице с пацанами.              Рука у отца тяжелая. Понимается это и впечатывается в память на втором ударе. Саске даже кажется, что он теряет сознание, но нет — слышит приказ. Адресован он не ему.              — Тело поднимайте, — цедит сквозь зубы Фугаку, и место, продавленное его весом, ощутимо распрямляется.              Саске моргает изо всех сил и заставляет себя не терять рассудок. В его комнату входят еще трое, четвертый остается в коридоре — ему в экипировке просто не хватит места. Все одеты по уставу какому-то, не камуфляж, а плотная черная ткань. Перчатки, маски — все как полагается. А на плечах Фугаку новые погоны, звездочки еще блестят.              — Какого хуя?! — Саске подбирается на кровати и вырывает руку, которую хватает один из ночных гостей. — Съебался, блять! Руки убрали, суки, поломаю нахуй!              Второму он бьет со всей дури головой в подбородок, а от третьего огребает сам — заблуждается, сильно заблуждается, думая, что единственный способен дать физически отпор. С ним никто не собирается церемониться, разделываются по уличным понятиям: двое держат, третий хуярит в солнечное сплетение. Саске уверен, что задохнется раньше, чем его порешают. Саске уверен, что его порешают.              Сопротивление выходит рефлекторным, ответные удары, пусть и слабые, не наносящие никакого вреда, летят во все стороны. Ему даже удается вырваться единожды, нашарить в груде одежды кастет и впечатать его куда-то в висок одному из отцовских шестерок — его стошнило бы от мысли, что где-то там сейчас под хмурым загибается какой-нибудь школьник-студент, пока его тут вяжут, но таких все же мыслей в голове нет. Только одна — за что?              Хуже всего то, что он понимает, за что. И вслух не спрашивает. Вырывается, долбит кулаками уже пустыми — кастет отбирают после первого же удара, когда огретого бойца приходится менять тому, кто изначально в комнате не поместился. Саске не кричит — не хочет будить мать. Начинает сдерживаться — и от усталости тоже, — как только его выволакивают в коридор. Отец, оказывается, давно спустился на первый этаж, и Саске не толкают в спину к нему навстречу — его протаскивают по ступеням вниз и бросают к его ногам, чтобы вновь поднять.              — Грузите тело в машину, — спокойно и отстраненно говорит Фугаку. У него стеклянные глаза, и Саске не видит в них и намека на алкоголь.              — Да хуй там плавал, — шипит Саске. В нем загорается уязвленное, вьется как уж на сковородке, трепещет и пытается выжить. Это страх, самый настоящий обнаженный страх, и за него не стыдно — нет ничего постыдного в том, чтобы не желать умереть. А Фугаку смотрит сквозь него такой пустотой, что, кажется, ему ничего не стоит сломать шею Саске прямо здесь. — Руки, блять! По одному подходите, суки, по одному!              Правила диктует Фугаку — кивает на дверь. Звуки стихают, остается только эхо собственного колотящегося сердца — тысячью ударов в минуту — и тихие всхлипы из кухни.              — Не надо, — шепчет Микото. Саске видит ее, всполошенную и заплаканную, в дверном проеме кухни, который спиной закрывает отец. И слышит ее уже крик: — Не надо, я прошу тебя! Я прошу, пожалуйста, не надо!              Он впервые видит, как она рвется. Она, будто запертая в клетке, тянет руки сквозь ограждения, которыми становится тело Фугаку. Хватает его пальцами и тащит на себя, но он остается непоколебимой стеной. И Саске даже не сразу осознает, что рвется ей навстречу, что ему даже удается затормозить и удержать на месте всех четверых экипированных шестерок, на которых отец этой ночью сделал ставку. Видать, сам руки марать не хотел.              Саске чувствует свою силу, слыша плачь матери. Отталкивает от себя чьи-то руки, хватающие голую кожу.              — Ты девчонку воспитывала? — нечеловеческим криком взрывается Фугаку, оборачиваясь к Микото. — Посмотри на него! Посмотри на своего сына! — Он показывает на Саске рукой, а взглядом не удостаивает. — Каким пидором воспитывала, таким он и вырос!              Рука у отца тяжелая. Это видно и со стороны — по тому, как делает оборот черноволосая голова на хрупкой шее, когда хлесткая пощечина рассекает ее скулу.              Саске падает вместе с матерью. Она сползает по стене, а он перестает сопротивляться. В голове звенит, гул эхом разносится по опустевшей черепной коробке, будто удар получил он, а не женщина, которая пыталась его защитить. Саске, видя, что Микото больше не привлекает внимание Фугаку, позволяет волочь себя до машины и тряпично падает в багажник внедорожника. Там, в густой темноте и тесноте, он упирается спиной во что-то холодное, продолговатое. Непослушные пальцы, сломанные дрожью, узнают черенок лопаты.              Дорога долгая. Так кажется в черном пространстве багажника: Саске считает повороты, пытается мысленно выстроить карту, но сбивается и злится на себя, потому что не в состоянии сосредоточиться. Отец давно не бьет мать. Саске думал, что это сильно в прошлом, когда Фугаку не давали повышения, а он был рад сорваться на семье. Последние несколько лет все же было в порядке — отец не бил мать. А сегодня ударил. Из-за него.              Как молния бьет в центр засеянного поля, так и ухабы выбрасывают с дороги жизни в кювет. Кажется, что все происходит резко и без предупреждения, но нет — любой дурак знает, что в грозу полей избегать надо, покуда шкура дорога. Здесь под щитом вседозволенности не укрыться. Молния цель не выбирает, но бьет так, будто лишь ради этого в бурлящих тучах и рождалась.              Положение вещей понятно и без уточнений: он шибко поверил в себя, в Наруто и в то, что им любой по зубам. Где только хапнули столько храбрости? С таким багажом тайн им бы и пасть не разевать, а они больно смело двигаться решили. Вот и итог — на дне запертого снаружи багажника, в соседстве с лопатой и в холодной близости какого-то слишком необработанного и грубого расчета. По реальным ухабам, в ожидании удара молнии.              В непроглядной тьме глаза просятся закрыться. И Саске закрывает их, а внутри век видит россыпь свежих синяков, короткий светлый ежик, качающийся серебряный крест. В незатейливом и далеком, почти призрачном образе у Наруто разбита губа. Привычно разбита, будто он с такой всю жизнь ходил. Он, наверное, добрел до дома уже и спит давно, если не застрял где-нибудь по подворотням со своими пацанами и не потерял счет времени, или, если его…              Учиху подбрасывает — не то от мысли, не то на глубокой яме. Сердце заводится, а руки начинают искать хоть какую-то брешь. Куда бы ни привез его грузовик — отовсюду можно вырваться, ото всех отбиться. Одежда бы не помешала, но даже босиком и в одних трусах он попытается. Он уверен, что попытается, пока секундой позже не видит вновь лицо отца — оно серое, мрачное. С таким только на похороны ходить.              Саске понимает — это его похороны.              Его вытряхивают из багажника, как мусор, и резко дергают вверх, на ноги ставят, а он с превеликим удовольствием прикладывается кулаком к челюсти. Хуйня это все — кто его закапывать будет? Не звери же, точно не звери. Он поэтому и бьет первый раз, пытается ударить во второй, а на третий — падает, когда черенок лопаты рассекает о всей вложенной во взмах силой его колени со внутренней стороны. Хочешь не хочешь, а падаешь. Коленопреклоненная поза еще унизительней любой, занимаемой под мостом. Теперь Саске это понимает, когда вздергивает подбородок и видит над собой отца.              — Ты сейчас лопату в руки берешь и, не дергаясь, идешь куда скажут, понял? Если не понял — туда посмотри, — говорит отец и не дожидается послушания — сам носком ботинка тычет Саске в щеку и поворачивает в нужную сторону. У кромки леса в окружении крепких сосен один из экипированных курит через маску, а когда Учиха находит его взглядом — шмаляет в воздух из автомата. Очередь прошивает ночное небо с оглушительным грохотом, Саске чувствует ее вибрацию даже на расстоянии. — Еще раз: встаешь, берешь лопату, идешь. Понял?              — Понял.              Ноги сами несут тело, куда сказано. Сухие сосновые иголки прилипают к босым пяткам, но ни это, ни холод, ни тяжесть лопаты в руках не ощущаются. Саске просто идет, пока ему не говорят остановиться, а затем сам понимает, что делать дальше — Фугаку встает напротив и закуривает, по бокам от него становятся спецназовцы.              Земля в этом месте влажная, оттого и липкая. Отстает тяжелыми комьями, падает в отдельную кучу пластилиново, иногда слетает обратно. Саске роет и думает, что ближайший сезон гроз размоет его рукотворную могилу, если не выкопать достаточно глубокую яму. Но тогда, может, его поднимет на поверхность, и он найдет его тело. Найдет, похоронит по-человечески. Он и мстить бы стал. Точно стал бы — его жгучие губы на коже внушили, что они теперь связаны, и один за второго планету взорвет.              Сталь лопаты с глухим звоном натыкается на мелкие камни, изредка дробит их в крошку, а они, разлетаясь, царапают ноги Саске. Примитивность жизни заключается в том, что даже ступая к краю жерла вулкана и осознавая свой исход, человек способен испытать недовольство хлынувшей жарой. Саске роет себе могилу и думает о том, как замерзли его стопы и как болят уже руки. И что хорошо бы затянуться пару тройку раз перед тем, как лечь тут. В яме, уже подходящей ему по росту.              — Хватит, — воспроизводит его мысли вслух отец.              Саске мгновенно распрямляется и отбрасывает лопату в сторону, на поверхность, а сам остается стоять на дне могилы. Он не поднимает взгляд на отца — не из-за боязливости его возвышающейся фигуры, а потому что не хочет, чтобы его физиономия стала последним, что он увидит.               Фугаку перехватывает автомат у того, кто стоит по его правую руку, одним движением перезаряжает и наводит дуло на Саске. Не вздрогнуть не получается. Смешок срывается с губ.              — Тебя это веселит? — спрашивает отец.              — А мне автомат не дашь? — глядя в бесконечно глубокое дуло, спрашивает Саске. — Или кодекс чести в лесу соблюдать не резон?              — На безоружного человека дуло направлять нельзя. А тебя человеком не назвать, — выплевывает Фугаку. — Ты хуже отброса. Ниже мусора и гаже канализационных вод. Ебаный пидор.              Глотку дерет спазмом.              — Ну мусор-то не я, — усмехается Саске.              Из темноты круглого отверстия, откуда вытолкнутый вспышкой пороха вот-вот должен вырваться патрон, смотрят горящие грозой глаза. Хриплый смех далеким эхом ласкает слух.              — Я тебя здесь положу, — отдает самому себе приказ отец, — а сверху ублюдка твоего брошу. Из-под земли его достану, на твой гнилой запах выманю и живьем закопаю.              Фугаку даже не знает, что делает. А Саске впитывает. Каждое слово впитывает — Наруто где-то не здесь, живой, непойманный. В безопасности, не на прицеле.              Саске трясется всем телом.              — Огонь. — Голоса отца больше не существует.              Кто со смертью одним воздухом не дышал, тот страха перед ней не испытывал. А Саске дышит, всеми легкими дышит, и от пронзившего его страха сжимается — закрывает лицо руками, пытается защитить свое сердце ребрами и, кажется, кричит. Неразборчивое что-то, надрывное. Чистый короткий вопль — вот его послание миру, последнее слово, оставленное в пропитанном лесом и кедровыми шишками воздухе. В него же врывается резкий запах жженного пороха, а мыслей и криков больше не слышно — вместо них дробящий грохот патронов. Узумаки хрипло смеется в ушах, перебивает оглушительную пальбу, и Саске перестает дрожать.              Темнота густая. Она — чистая нефть, топящая сознание. Саске смотрит, но ничего перед глазами не видит. Не чувствует и даже слышать перестает. Все тонет во мраке, теряется и исчезает, а он только думает: смерть — это пустота? Если в той пустоте найдется образ Узумаки — а он находится по первому зову, — то умирать не так уж страшно.              «Сюда, родной»              Ноги немеют. Немеют и держат, страх отступает, возвращаются зрение и слух. Не разом, а по очереди, поэтому Саске сперва видит, что его не задело, а затем слышит, что стрельба смолкла.              Лес вообще стоит до жути немой — черным кольцом вокруг свежей могилы, а Саске все не ложится в нее.              Фугаку бросает под ноги опустошенный автомат и сам спрыгивает в яму. У него все еще тяжелая рука. Саске не уворачивается от ударов, которые один за другим летят в его лицо, дробят кость на переносице, разбивают губы и выдавливают глаза. Он не уворачивается — харкает кровью на золотую звездочку на погонах, и чувствует, как крошится собственный зуб.              Ночь длинная. Самый темный час перед рассветом наступает, когда Фугаку уже не может отличить лицо Саске от куска мяса. Никто не может. Страшнее не избиение — его Саске от шока не чувствует. Страшнее тишина, которую выдерживает и товарищ генпрокурор, и его подчиненные, и сам черный лес.              — Забудь щенка, — рычит Фугаку впервые за всю длительность экзекуции. Он бьет Саске об землю — буквально бьет, вдалбливает его покатый край могилы, удерживая почти на весу, потому что сам Саске уже стоять не может. Он и сознание не в состоянии потерять. — Забудь щенка, ты понял меня?              Саске хрипит в ответ — но этот звук означает лишь то, что он пытается дышать.              — Ты закончишь это, ты понял меня?! Либо, клянусь, я застрелю тебя как собаку и освежую на глазах твоей матери! Я приказываю тебе забыть его!              Заплывший кровью глаз безукоризненно находит лицо Фугаку.              — Есть, — хрипит Саске, наконец отключаясь.       

* * *

      В себя Саске приходит почти на пороге дома — его, запутанного в каком-то пледе, вытаскивают с заднего сиденья машины. Мелькает мысль, что даже не из багажника, но она кажется неестественной и навязанной, будто такого быть не могло. Саске бы поверил, если бы его тело не отзывалось болью на каждый вздох.              Где-то в коридоре, кажется, вскрикивает мама. Она почему-то не спит. Саске пытается найти ее заплывшими глазами, но толчок в спину заставляет двинуться молча в сторону лестницы. Какие-то наставления звучат мужским голосом, но ему они адресованы или нет — все равно.              С налипшей к стопам землей он забирается в чистую постель. Сворачивается, не доставая до подушки, и беззвучно кричит. Настоящий вопль рвется из груди, обещает расцарапать глотку, но Саске давит его, не пускает и в какой-то момент просто замирает с искаженным ужасом лицом.              Боль приходит медленно: набухает в мышцах, купирует каждую клеточку кожи, заставляет изнывать внутренности. Она только усиливается, так что остается надежда просто не дожить до утра из-за нее.              Перед глазами вспыхивает экран телефона. Он не ставил его на зарядку, значит, мама себе места не находила, пыталась себя чем-то занять.              От Наруто сообщений нет. Саске смахивает их диалог и открывает непрочитанное от Итачи.              Молния не предупреждает, когда бьет в центр засеянного поля.       

23:47

«Я вас видел»

04:51

«Саске, я не думал, что так будет»

      Саске чуть не смеется. Пальцы настолько непослушные, что набирать сообщение приходится несколько раз — его и перечитать толком не удается из-за налитых над глазами гематом.              «Кого бы ты увидел в дуле пистолета?»              Вопрос простой. Ответ — важный.

«Саске, я не думал, что он всерьез»

             «Кого бы ты там увидел?»       

«Тебя»

      «А я ни тебя, ни отца там не увидел. Даже мать на ум не пришла»       

«Да сделай ты, блять, как он просит. Он вас обоих в лесу закопает»

      «Пошел ты на хуй, Итачи       Нет у меня больше брата».