До одури

      Физическая боль полезна. Она помогает отвлечься от того, что ни глазом не увидеть, ни руками не разодрать. Мысли мыслями уже не назвать — череп сдерживает непрекращающийся вопль, а фон его — белый шум. Шумит улица в щели приоткрытого окна, шумит в ванной в конце коридора запущенная стиральная машина, шумит в венах кровь.              По всем признакам Учиха Саске продолжает функционировать — потреблять кислород, реагировать на внешние раздражители и даже стареть, если угодно. Его тело, заброшенное прошлой ночью в багажник — истерзанное, униженное, изничтоженное — по-прежнему способно исполнять приказы.              Этим Саске и занимается с той самой минуты, как, проводив товарища генпрокурора на очередной день службы, мама тихонько приоткрывает дверь, чтобы проверить его. Она просит его принять душ — Саске смывает с кожи грязь, мелкие листья с еловыми иголками, кровь. Она просит его поесть — Саске запихивает, кажется, минуя рот, сразу в желудок манную кашу, не чувствует ее вкус, не запоминает температуру. Она просит его рассказать, что с ним сделали, — Саске проводит большим пальцем по маскирующему желто-фиолетовый круг крему на ее коже под левым глазом.              Больше Микото ни о чем не просит.              Саске не дает ей обработать свои раны — это напоминание ему о темном небе без звезд, сырой земле и запахе пороха. Чем больше рубцов его кожа сохранит, тем понятнее будет вопящая в черепе мысль: Узумаки больше нет.              На телефон летят какие-то сообщения — буквы, цифры, чьи-то бесполезные имена, — но теперь все ощутимо пустое. «Така» не имеет никакого смысла. Улица не имеет веса. Саске не имеет на ней своего места. Он мог найти его по ориентирам неизвестных ему улиц и домов за чертой прогнившего города, пропитанного влиянием товарища генпрокурора, но сделай он это раньше, сейчас пришлось бы терять еще больше.              Телефон гаснет после упорного нажатия на кнопку выключения. Саске засыпает. Снов нет. Только долгожданная тишина и пустота совершенного ничего. Это длится недолго, обрывается его спокойствие так же внезапно, как началось, — когда обострившийся слух ловит шуршащий звук подъезжающей к гаражу машины. Саске кажется, что дверца с водительской стороны хлопает слишком быстро и громко. Его мышцы, конечности не поддаются контролю — их вытягивает струной до края кровати, сковывает. Он может только зажмуриться — и жмурится. Считает удары сердца, прислушивается к шагам на лестнице и замирает, когда они приближаются к двери: тяжелые, напряженные, угрожающие. Саске больше не чувствует себя — он есть онемевшая груда костей. Его можно было спутать с трупом, если б дрожь не била так сильно.              Товарищ генпрокурор проходит мимо, в спальню, а потом вообще спускается на первый этаж, где его точно уже ждет горячий ужин на столе. Саске не просто выдыхает, он окончательно прощается с собой, выпуская воздух из легких с хрипом.       

* * *

      Главные городские улицы находятся под надзором камер — невидимых глазу, маленьких круглых окуляров. Окраины иные. Здесь за каждым шагом следит один живой организм, собранный из чужих голосов, пульсирующий разномастными мыслями, разносящий молву по своим артериям улиц, где она крепнет и разрастается. Пойди разбери, кто правду шепчет и кому брешут криком. Но улица всегда все знает, подворотни новостями полнятся, и теперь для Саске это ощущается иначе.              Вибрацией по коже. Липкостью на щеках. Ватой под ногами, тихим сердцебиением, замирающим дыханием.              О Саске все всё знают — у него на лице написано. Ярко-фиолетовый фингал под правым глазом, рассеченная бровь — над левым, опухшие разбитые губы с запекшейся кровавой коркой и желтизна лица, контрастирующая с лопнувшими капиллярами на белках. К гадалке не ходи, пиздили его если не толпой, то точно тяжелыми берцами и неустанно.              И всем известно, за что.       Сын генпрокурора не хочет трахать женщин. Люди не будут об этом шептать — о подобном говорят громко и в рупор, прямо в лицо самому генпрокурору, обильно покрывая его новый свежий китель брызгами слюны. Позор, настоящий позор тому, кто под собственной крышей взрастил нечто, подобное Саске. Хуже мусора и гаже сточных вод, так он говорил?              Общественное порицание больше всего ебет того, кто порицает общественность громче остальных. Но огребать будет его отпрыск. Саске.              Эту простую мысль доходчиво донесли кулаки товарища генпрокурора, эта простая мысль впиталась в сознание так же, как сожженный порох впитался в легкие. Каждый уличный пацан знает, что нужно делать, если драка неизбежна. И потому знакомый вес арматуры в рукаве как бы подначивает вышагивать шире, в некотором роде вальяжно, а кастет, ставший украшением перстов, гарантией безопасности согревает руку в кармане. Мнимой безопасности, если угодно.              Идти по-прежнему больно. Саднят ребра, и часто сбивается дыхание на выдохе. Но не идти Саске не может — молва и так по улицам течет, он то русло уже не исправит, но сидеть дома, поджав хвост, тоже не может. Он до сих пор держит телефон выключенным и включает его только тогда, когда проходит мимо выгоревшего на солнце предвыборного баннера какой-то местной депутатки, и сразу прячет в карман. Успевает увидеть тьму пропущенных — полсотни от Узумаки, пара от капитана полиции, на том и все.              Мелькает мысль, не ментам ли собрался звонить, жопу свою спасая, но рефлекторно густая слюна с отвращением летит под собственные ноги — не ментам, конечно, не им.              Он не читает сообщения от Суйгецу — просто знает, куда идти.              И замечают его сразу. С десяток голов, приткнувшихся под тенью пятиэтажки на футбольном поле, вскидываются вверх и прирастают взглядами к его приближающейся фигуре. Потускневшие цветные осколки бутылок шуршат под подошвой и забиваются крошевом в протекторы.              Вибрацией по коже. Липкостью на щеках. Ватой под ногами, тихим сердцебиением, замирающим дыханием. Все всё про Саске знают, все смотрят на него, все громко молчат и думают с порицанием.              — Нихуя себе, — первым оценивает Суйгецу и громко присвистывает.              Саске прибивает его тяжелым взглядом и крепче сжимает в кармане кастет.              — Встали-ка, — говорит Суйгецу уже пацанам и встает сам. «Така» поднимается по команде. — С кем месимся?              Арматура в рукаве встает колом.              — Новости, — отстраненно спрашивает Саске, но его напряжение хоть ножом режь. Сторонится своих же, даже когда они обступают плотно и густо. Готов пустить в ход все, что прячет по рукавам-карманам, если хоть одного за спиной почувствует.              — Тишь да гладь, — вновь инициативно встревает Суйгецу. Тяжелый взгляд Джуго остается без внимания.              — Мм… — отвечает Саске. Его план — не хитрый, но обдуманный — готов рассыпаться в любой момент. — Все?              Суйгецу совсем нагло рассматривает его, брови вскидывает.              — Да все, все. Кого гасить-то будем? — Он кивает на Саске и еще показывает пальцем на лицо. — Тебя машина сбила?              Тут Саске ответить нечего. Он шел с позорным клеймом «пидор» на груди, думал, что за себя стоять будет, отбиваться, пока силы есть, и ни слова сожаления не выказывать. А тут вон как: улицы слухами полнятся, да не теми. Совсем не теми.              — Поезд, — выплевывает он. Все замолкают, прислушиваясь к его тихому голосу, и будто даже подаются вперед. — На путях гулял, — продолжает Учиха, — смотрю: несется. Почти остановил.              Пацаны смотрят на него, ожидая продолжения. Учиха вскидывает брови и толкает, не глядя, одного из них плечом в плечо, остальные сами расступаются, пропуская. К затылку липнут чужие взгляды, и Саске чувствует их, пока идет к забору, где, задерживая от колющей в области почек боли дыхание, садится на изнахраченное покрытие.              — Хлебнуть есть что?              — Сейчас организуем. — Суйгецу отправляет метнуться до ближайшего ларька одного из пацанов, а сам садится рядом, прижимая колени к груди.              «Така» в неполном составе без команды рассасывается по полю — кто-то примеряется к воротам ростом, кто-то попинывает разбросанные повсюду бутылки, другие просто сбиваются в кучу и ждут от старших сигнала присоединиться. Саске не знает, какой в этом смысл.              — Ну, ты расскажешь, м? А то я за ребусы не шарю, пойми, — вырывает из мыслей Суйгецу. Джуго стоит чуть поодаль, но весь вниманием с ними.              — Меньше знаешь, крепче спишь. — Саске поднимает голову и упирается затылком в зеленую сетку за спиной. — Ты не копайся, где не просят.              — Не копайся, — бесстрашно передразнивает Суйгецу почти шепотом. — Сам посуди, как не копаться: то ты с Хатаке по району разъезжаешь, то с Узумаки пропадаешь, то появляешься в мясо размазанный. Ты честно скажи, тебя братки прессанули?              — Какие, блять, братки?              — Серьезные. Хатаке-то только на уровне серьезных водится, там точно кто-то со стволами.              Про стволы Суйгецу стреляет в яблочко, но Саске виду не подает.              — Говорю же — поезд, — отрезает Саске и отпивает с горла только-только принесенной еще запотевшей банки. Кислота щиплет губы, забивается в свежие ранки, оттого Учиха хмурится, но продолжает пить. В сладковатом напитке — недостающий его организму градус химозного алкоголя. Как раньше не додумался гасить боль такой анестезией? — Допросы погонам оставь, — советует Учиха.              Суйгецу смотрит в его профиль пристально и даже не думает, выдавая:              — А Узумаки вообще не потрепанный. Ходит, руки в карманы, и коршуном смотрит. Тебя рыщет, точно чую, что тебя.              Учиху скручивает — он свои внутренности планирует вынуть и выкинуть, когда до дна допьет. А дно уже и показывается слишком скоро, так что Суйгецу вновь приходится отправлять за догоном.              — Ты нахуяриться решил? — уточняет Хозуки и на темный нечитаемый взгляд сворачивает тему, разворачивая новую: — Слышишь, а ты, случайно, никого не обрюхатил? Чей-то батя тебя на дочке поймал?              Условное наименование родителя, помянутого всуе, не екает даже. Только взгляд стекленеет от осознания, как все было бы просто, заберись он на девчонку.              — Я тебе раз скажу, усвой сразу, повторов не будет, — сверля взглядом пустоту перед собой, произносит Саске. Кажется, даже разбредшиеся по полю пацаны навостряют уши. — Я на качели почти ебанул солнышко, понял?              Суйгецу молчит преступно долго, потом фыркает недовольно:              — Лучше про поезд говори, хоть давать за храбрость будут. — Несмотря на то, что разговорить Учиху не удается, он вскакивает на ноги, завидев приближение одного из своих, принимает ящик с черными банками объемом ноль пять и ставит перед Саске.              Или все-таки это и есть план — споить и силой вытянуть правду. Открывая первую банку, Саске уже не против, чтобы все узнали, кем он является — на площадку с турниками, которую видать через забор футбольного поля, приходит свора Узумаки с ним во главе.              Суйгецу присасывается к одной из банок следом и передает другую Джуго — Джуго не пьет, это всем известно, он просто берет в ладони жестянку и начинает греть ее как бы за компанию. Учиха на турники даже взгляда не роняет, только чувствует напряжение «Таки» повсюду: и двух недель не минуло, как они с Инузукой готовы были порешать друг друга голыми руками просто из-за существования в одном районе, а уже сегодня, находясь на минимальном расстоянии, благопристойно делали вид, что то существование друг друга на хую вертели. «Коноха» не стесняется коситься на занятое футбольное поле, и «Така» красноречиво посматривает в сторону Саске, который молча глушит сладость алкогольной газировки, расслабляясь под влиянием греющего кровь градуса. Его пацанам не понять, с чего бы резко теплеть отношениям с узумаковской сворой. Да никому, кроме них с Узумаки, того не понять.              За второй банкой пустеет третья, ее Суйгецу сопровождает усмешкой: «Не налегал бы», а Саске почти отвечает: «Отъебись», но не отвечает. Молчит, глотает, снова молчит.              Если «Така» с положением вещей мирится быстро, то «Коноха», подобно ее главарю, интереса скрыть не может — Саске даже кажется, что он с такого расстояния слышит, как они шепчутся. Еще и взгляд Узумаки цепляет собственный нещадно, отвести не дает, а как удается, так вновь сверлить начинает.              Саске думает, что впору ему растолковать, где именно он оступается и двигается не так: перед ним вьется одна фигурная блондинка, ладонями турник полируя, а ее бок греет подружка-гимназистка — знает ее Учиха, видел пару раз ступающей в библиотеку в том же самом сарафане, что и сейчас. Он прикинул, что в библиотеку, иначе куда еще в таком сарафане ходить? Но вот она, видать, считает иначе, раз пялит его, чтобы стоять перед сворой Узумаки, молчать и тупить взгляд в землю. Саске рассматривает ее спину, скрытую длинными черными волосами, слышит звонкий смех блондинки и желает Узумаки — правда, желает — оприходовать сегодня одну из них, потому что с таким незаинтересованным выражением на лице, честное слово, перед девочкой и стоять-то стыдно, а тут сразу две. Но осуждать Учиха не может: сам же, опьяненный дешевым пойлом, вновь вспоминает, что жизнь — есть риск, а в сгустившейся темноте между какими-нибудь гаражами и тихо, и тесно — и в груди уже не сводит, а полыхает. Придурок, какой же придурок.              Оставляет девчонок позади, в компании таких же пятнадцати-двадцати неотесанных и распальцованных, как он сам, — барышням, кажется, резонно неуютно становится, потому Учиха слышит тонущий в шуме собственной крови инициативный голос Инузуки, но не более. Дальше видит серебряную полоску на шее с крестом-маятником, различает лязг стальной «бабочки» и чувствует напряжение Суйгецу рядом — его, а не свое. Потому что сам он видит Узумаки лишь боковым зрением и медленно закипает от ненависти к себе — Наруто всего лишь вертит на хую какие-то негласные договоренности, дергает калитку, ведущую в ограду футбольного поля, и проходит в метре от сидящего на покрытии Саске, стрекоча «бабочкой» в руке так, что даже самый тихий из присутствующих Джуго подается вперед, принимая угрозу на свой счет. А Саске сжимает челюсти почти до боли, потому что теперь понимает смысл слов Узумаки: сам дурной, и его дурным делает.              «Така» по количеству едва уступает «Конохе». Забор по периметру — три с половиной-четыре метра. Саске достаточно дернуть пальцем, чтобы одни его пацаны рванули замок на калитке вниз, пока другие валят Узумаки в землю. Сколько нужно секунд, чтобы переломать кости и ту же бабочку всадить в легкое или ею вспороть глотку? Мало секунд, слишком мало — «Коноха» даже опомниться не успеет, потом еще драгоценное время потратит, преодолевая забор, — а для чего все это? Какая цель оправдывает подобный риск?              Один из учиховских пацанов, не выдерживая, присвистывает, когда Узумаки, всем видом показывая, что готов воздухом поделиться, но не более, хватается за верхнюю перекладину железных ворот с изодранной сеткой и повисает на ней, не касаясь земли.              Саске дергает кистью в воздухе — два пальца вверх, неприметный жест, но этого хватает, чтобы привлечь к себе внимание свистящего и заставить его заткнуться. Учиха даже не думает прятать лицо — поздно, на него фонарь светит, а выбранный Узумаки для подтягиваний инвентарь так удобно стоит, что Саске остается либо подбородок вздергивать, либо в колени утыкаться.              Он находит затылком металлическую сетку.              Узумаки подтягивается раз, второй, третий — «бабочку» неудобно зажимает между трубой и пальцами. Она скребет металлом о металл, и этот звук становится единственным на всем поле, площадке, где сидит «Коноха, и, кажется, районе. Стихают голоса узумаковской своры — тоже уже оценил там каждый, что никто не успеет просочиться в коробку, если Учиха подаст сигнал. А Узумаки увлеченно выполняет свои оздоровительные упражнения, и только Саске ощущает его внимательный взгляд — пусть и смотреть Узумаки приходится краем глаза. Учиха думает, что повезло ему усесться именно так, иначе пришлось бы Наруто вставать напротив и нагибаться, чтоб каждую гематому с рванными ссадинами рассмотреть.              На десятом рывке вверх Узумаки разжимает пальцы и приземляется. «Бабочку» даже не роняет, опрометчиво прячет в карман и громко провозглашает:              — От души, пацаны. — И, ухмыляясь, движется к калитке, затем закрывает ее за собой, а спустя пару секунд вновь растворяется в своей толпе.              Учиха грешит на паленку в банке, потому что начинает мыслить странные вещи: например, думает, что больше не видит смысла в дележке, из которой все стычки вытекают. Что им пилить? Улицу? Так завтра на верхах решат сравнять тут все с землей, и за что боролись? Да и чем та улица ценна? Воспоминаниями? У Саске их тут почти нет. Школу сменил сто лет назад, все секции посещал возле дома, из-за Итачи только вновь сюда потянулся, а остался — из-за Узумаки. Он ведь и драться хотел из-за него. При таком раскладе все наполненность получает, а без него — пустоту.              — Так мы типа теперь без вражды? — спрашивает Суйгецу.              Саске находит его лицо в сумерках. Тени от металлической сетки падают на кожу неестественно, будто ветки чертят луну на осколки. Холодок проходит по затылку — темнота вокруг вязкая, липкая, как нефть.              Отгоняя непрошеные образы, принесшие даже звук перезаряда, Учиха смотрит сквозь Хозуки.              — Тебе без отбитых почек живется хуево? — Саске двумя глотками добивает банку и ставит ее у ног, следом достает пачку сигарет.              — Да я вообще всегда чувствовал связь с Леопольдом, — отвечает Хозуки, чиркая зажигалкой под носом Учихи. — Тоже не резон поломанным ходить, уже одежды целой не осталось. — Суйгецу прикуривает и сам, но долго не молчит. — Ты лишнего не думай, я от своих не отказываюсь, но Узумаки меня в какой-то степени восхищает. Живет каждый день как последний, завидую.              А Саске завидует Суйгецу. Хозуки может признаться, что Узумаки его восхищает, а Учиха молчит — параллельно с сигаретными затяжками пьет, глотает и снова молчит.              Озвученная мысль заставляет усмехнуться. Саске не прячет ухмылку, несмотря на ее болезненность, — выдыхает облако в небо и находит взглядом «Коноху». В какой момент к ним присоединились Нара с его девчонкой — Саске не заметил, но почему-то теперь задумывается, зачем она там. Если она печется о репутации, то торчать среди пацанов точно не стоит — всем известно, что ошиваются в таких кругах те, кого поебывают. Своих девушек на сходки никто не тащит. Для услады глаз и вероятного продолжения в тачке или в падике — у кого какие вкусы — приглашают обычно уже потрепанных. Не гимназисток в сарафане, это точно. Но и не девушек своих. Это дурной тон, если угодно. Одну такую смазливую можно и с пацанами поделить, все же общее, а вот свою, чтоб не раздавать ее направо и налево, на пушечный выстрел к группировке не подпускают.              Даже Суйгецу, каким бы ублюдком ни был, Карин свою от чужих глаз прячет, бережет и на точку не водит. Чтобы не шептались о ее доступности. Сам он, конечно, в том никогда не признается, скорее скажет, что не ради себя, а ради других ее не показывает. Но всем и так все понятно.              Сейчас-то вряд ли приведенную девчонку возьмут силой и пустят по кругу — потому, наверное, блондинка с гимназисткой стоят и шуткам радуются, — но шептаться о ней точно будут. Так заведено.              А кем заведено? И для чего? Саске ответа не знает. Просто так было до него, останется и после. Есть моменты, стоящие особняком: свою девчонку ни с кем не дели, а если поделиться хочешь — приводи в общак; улицу до последней крови отстаивай — даже если воспоминаний никаких она для тебя не имеет, отстаивай и вопросов не задавай. Вообще лишний раз не задумывайся: бей всегда первым, если драка неизбежна. А как понять, что ее не избежать, если у всех кулаки наготове и даже мысли остановиться нет?              Установки в голове опасно крошатся.              Темари — так ее с глубоким уважением величал Наруто — ни на шаг не отходит от Нары. Того из больницы выпустили сутки как, еле на ногах стоит, но все равно приперся к пацанам и девушку с собой притащил. Может, поэтому она там и есть. А может, ей просто никто не рискнул сказать остаться дома.              Есть еще момент, о котором не говорят, потому что такого даже не допускают. Мужик познается количеством раскрошенных костей и оттраханных женщин. Нет такого мерила для тех, у кого косые предпочтения. Проще говоря, пидором не будь. Но об этом как раз и не говорят — это ведь недопустимо.              Телефон вибрирует в кармане. Саске слепит себя светом экрана и поворачивает его так, чтобы Суйгецу своим носом не достал.       

«Кто?»

      Саске затягивается, держа сигарету зубами, а телефон стискивает обеими руками, печатая Узумаки ответ:              «Что кто?»       

«Кто тебя разукрасил?»

      Учиха вспоминает, что думал, копая себе могилу. Мстить Узумаки стал бы точно, к бабке не ходи. Только тогда Саске помышлял об этом с каким-то правильным восхищением, а сейчас — с отрезвляющим страхом.              «Тот, у кого тяга к искусству уже вряд ли проснется»       

«Я подойти не могу, твои пялятся, но если ты мне имена не назовешь, я подойду»

      Саске печатает и в тот же момент прикидывает: Узумаки рыскать стал бы сперва среди своих, не выпуская из поля зрения «Таку», а потом и на нее ополчился бы. Впрочем, Саске бы двинулся тем же путем.              «Стенка на стенку хочешь?»       

«Я не шучу»

      Саске знает, что не шутит. Жизнь — не риск. Точно не чужой рисковать, а потому и Саске ее на кон ставить не должен. Своя-то в собственных руках, распоряжайся, как душе угодно.              Нельзя было путаться так сильно, сам виноват.              «Блять, я сказал, что решил вопрос, отдыхай».              Саске еще с минуту наблюдает, как Узумаки светит себе в лицо телефоном, потом прячет его в кармане штанов и принимает протянутую Инузукой бутылку. Вибрации о пришедшем сообщении нет.