До одури

      Светло-синий киоск с облезлой краской на ржавой двери встречает своей неизменной ветхостью, что уже становится для души признаком стабильности. Стоит ярким пятном на фоне суровых седых двухэтажек под тенью деревьев с запыленными листьями у самой дороги. Лицевая сторона не видна — Саске подходит сзади, — но стекло под ажурной решеткой, защищавшее товар-муляжи, точно мутным полотном отражает заходящее солнце и тоже оранжево-красным мазком разбавляет серый пейзаж.              Идет Учиха, не прихрамывая, руки в карманах штанов держит. Плечи расправлены, хотя еще даже половина синевы не сошла с лица за прошедшие два дня. Больше нет ощущения, что кто-то шепчется за спиной. Он даже почти не раздумывает об Итачи, который никак не хотел выходить из головы все эти дни — Саске почему-то стала изводить одна мысль: как Итачи их увидел? Что именно происходило в этот момент? Стоял ли Саске на коленях, а если стоял, то прятался ли Итачи в кустах, ебучий этот извращенец? Злость на себя отступает лишь изредка, и сейчас, именно в этот момент, ее с Саске нет.              Он дергает дверь в киоск, в котором коротает лучшие годы своей жизни юный Удон, но та не поддается. Днем он никогда не закрывается, только ночью запирает все наглухо, если выпадает его смена. А так обычно даже оставляет себе щель — подышать, послушать, как другие за домом гоняют мяч, поссать. Саске знает это, потому удивленно отшатывается, а затем начинает тарабанить костяшками в погрызанное временем и частой непогодой металлическое полотно.              — Кто? — спрашивает Удон через дверь.              — Учиха, — отвечает Саске. — Нахуя заперся-то?              Дверь открывается, но на пороге не Удон — он жмется где-то позади, не разглядеть. Пространство киоска и так еле вмещает растущего как на дрожжах школьника, а тут еще один незваный гость.              Саске бегло проходится взглядом по черной олимпийке с тремя красными полосками, вышитому на груди алой нитью облаку и ярко-медным волосам. Смотрит в глаза, понимая, что сигаретами он сегодня может и не разжиться.              — Отскочим? — спрашивает Сасори.              Не дожидаясь, он спрыгивает со ступеньки в пыльную траву и отходит от киоска на десять метров. Саске шагает следом. Итачи теперь решает вопросы только так — на расстоянии через своих шестерок?              — Давай я тебе сразу весь расклад распишу, чтобы все нюансы утрясти, а ты пока послушай, уговор? — Сасори ждет реакции Саске, пока тот вынимает из пачки последнюю сигарету, сжимает губами и прикуривает, а пустая упаковка летит в кусты. — Предположим, что условились. Значит, так. Удона ты больше не крышуешь, точка переходит под контроль «Акацуки», с пацаном мы уже договорились, будет держать нас на быстром наборе — его никто не тронет. Твои благие намерения теперь в нашей зоне ответственности. Дальше. Итачи хочет знать, как ты решил теперь двигаться — по стопам пойдешь или своим путем?              Саске хмурится, и тут уже его мысли опережает Сасори.              — «Акацуки» в курсе, кто ваш батя и кем Итачи шабашит. Вопрос только в том, ты погоны наденешь или нет? Если решишь остаться, то нужно думать, как дальше тебя покрывать, но ты же смекаешь, что тайна вечной не будет? — Сасори достает что-то из кармана, и Саске рассчитывает увидеть сигареты, но в бледной ладони одного из «Акацуки» появляется прозрачный коробок «Тик Так». Сасори выбирает одну мятную конфету и предлагает Саске — Учиха отказывается. — Ты как вообще в это все вписался?              Последняя фраза — риторическая; произнеся ее, Сасори глядит на киоск, а затем на Саске. По его лицу ни одной эмоции угадать не удается: Сасори как-то механически выполняет поручения и, вероятно, из чистой скуки. Вопрос, что еще ему известно, остается неозвученным в голове Учихи.              — Ты если мстить пришел, то напрасно. Пацана и так дома с говном смешивают, замечал, какой он шуганный?              — Мстить? — впервые спрашивает Саске, выдыхая сизый дым.              Сасори смотрит на него оценивающе, цокает языком.              — Отпусти ты, Саске. Знаю, какие вы с братом упрямые, но тут уже сам виноват, понимаешь же? Мог бы осторожнее двигаться, а то и себя подставил, и на Узумаки помог прицел навести. — Пока Сасори говорит, Саске чувствует, как кровь стынет. — Принимай предложение отца, так всем будет проще.              Проще.              Чем больше Сасори говорит, тем меньше Саске понимает.              — Какое предложение?              Тень залегает между бровями Сасори. Он явно готовился к другому разговору.              — Отец должен был предложить тебе перевод в академию. Говорю же, по стопам идти.              — Я не пойду, — отрезает Саске. Он выстреливает окурком в нестриженную траву и, осознавая, резко оборачивается на киоск, дверь в который мгновенно захлопывается. Перед глазами мелькают обрывки бесчисленных ночей и загулов в ларечек за догоном: то сигареты кончились, то напиться не хватило, то презервативы понадобились. Каждый раз он позволял Наруто увязываться за собой, каждый раз он был опасно близко, и не всегда им хватало ума скрываться хоть в каких-нибудь тенях. — Он сдал меня?..              Вкус разочарования и прежде ощущался на языке, но разве можно не растерять эту способность, живя под одной крышей с тем, кому все человеческое чуждо? Саске думал, что он уже не способен огорчаться чужому предательству — он и близко-то никого не подпускал, — только теперь досада наступает явная и отчетливая. Месть, конечно, мелькает в мыслях, но она быстро меркнет — будто любое предпринятое действие только подчеркнет небезразличие Саске. А ему должно быть похуй.              Вереница мыслей складывается дальше: если Удон в курсе — а чего именно в курсе Удон? — то и улицы быстро зашепчутся. Скоро и до Наруто дойдет, что Саске потомственный погононосец. Лицемерно же он будет выглядеть в глазах Узумаки, который с ним же и по крышам удирал от мигалок, и клялся сдохнуть, чем подментованным стать. А тут не просто подментованным — а прям одним из них. Быстро зашепчутся об этом улицы, но не это самое страшное — хотя Саске и страшит мысль увидеть в глазах цвета штормового неба презрение, — а то, что про Узумаки тоже могут узнать. Разве Удон уже не показал, как он умеет язык за зубами держать?              — Думаешь, он трепаться станет после того, как мы с ним пообщались? — читает мысли Сасори. — За пацана не бзди. Он больше ничего не скажет. А вот ты лучше отцу уважение выкажи да на предложение согласись.              Взгляд Учихи стекленеет. Серые двухэтажки громадой давят по бокам, а спина остается преступно открытой, пока лицом он стоит к Сасори.              — На хуй, — по слогам произносит Учиха. Он выказывает товарищу генпрокурору уважение каждый прожитый день, не подсыпая цианистый калий в его бутылки. На хуй. — Передай своему хозяину, что мне не впадлу встретиться с ним в любой момент, когда ему будет удобно. Чтоб лишний раз по кустам не шкерился. А погоны, которые на меня нацепят, я ему в глотку затолкаю, смекнул? — Учиха плюет под ноги Сасори, не отрывая от его глаз взгляда. — Свободен.              Заигравшие на лице желваки говорят куда больше, чем сам Сасори, и когда он уходит обратно в киоск, Саске срывается на бег, на ходу доставая телефон.              — Называй любое безопасное место, где можно пересечься прямо сейчас.              Узумаки думает меньше секунды:              — Мылзавод.       

* * *

      Несмотря на уверенность в голосе Наруто, Саске озирается по сторонам, когда идет по разбитой большегрузами дороге, обрывающейся старыми ухабами и тонущей в бесконечных лужах. Ливня не было, был мелкий моросящий дождь, но здесь, судя по масштабам, случился библейский потоп. Территорию заброшенного уже четверть века мылзавода ограждает по периметру высокий металлический забор с намоткой колючей проволоки, которую явно не единожды пытались порвать или преодолеть любым другим способом. Местами она висит комьями полусодранная, но в целом конструкция не выглядит хлипкой. Что немаловажно — единственные ворота, ведущие к проходной, охраняет массивный амбарный замок, а больше варианта попасть внутрь нет.              Учиха подходит к ограде и вновь смотрит по сторонам. Завод венчает промзону с улицами-лабиринтами и серенькими двухэтажными нежилыми зданиями — здесь и до сих пор работавшая типография с печатными станками, и павильон с лакокрасочными материалами, и обветшалая пекарня, запах с которой заставляет рот наполняться слюной, и еще множество разных строений, чье назначение остается известным не каждому. Предприятие, ранее производящее ароматное мыло для всей страны, теперь стоит трухлявой махиной и смотрит своими выбитыми окнами с подозрением и немым осуждением. Саске садится на корточки перед воротами и находит ржавые скрипучие петли, толкает пальцы глубже в щель, щупает и снова крутит головой по сторонам — самое время уложить его лицом в лужу как подозрительного закладчика. Кажется, что Узумаки не воспринял всерьез слова Саске, поржал, а теперь Учихе приходится копаться под старыми воротами мылзавода, ища какой-то ключ, о котором он впервые услышал именно от Узумаки.              Когда желание встать пересиливает горстку надежды, пальцы натыкаются на что-то плоское и гладкое со внутренней стороны ограждения. Саске хватает это и тащит к себе. Ключ выглядит новым и совсем не подходящим старому ржавому замку, но Учиха все же пробует. Услышав характерный щелчок, Саске дергает корпус вниз, размыкая дужку, и сразу открывает дверь, мгновенно исчезая за ней. Только теперь он чувствует, как парализовало его напряжение, — по спине катится пот, а на затылке все еще хранится ощущение невидимых взглядов. Он вновь приседает на корточки, находит ту самую щель и кладет ключ на выступ.              Схема почти идеальна, не считая того, что замок теперь остается открытым, а запереть его Саске не сможет при всем желании. Иначе придется попадать обратно через забор. Разбираться с этим Саске оставляет Наруто — сам ускоряется и достигает главного входа, замков на котором нет и в помине. Все практически распахнуто настежь, и от выбитых окон тянет неуютной открытостью. Судя по рассыпанным по стенам первого этажа граффити, здание пользуется редкой популярностью, но кому-то о нем все же известно.              То, что раньше было проходной, теперь стоит пустым холлом с полуобрушенными потолочными перекладинами. В самом центре пола зияет дыра, открывающая доступ к, видимо, подвальным помещениям. И даже в таком ветхом облачении отголоска прошлого хранится стойкий запах свежего мыла.              Каждый шаг поднимает в воздух пыль; она, мерцая в сочащихся сквозь оконные рамы солнечных лучах, не спешит оседать обратно. Саске проходит по коридору дальше, успевает осмотреть несколько ближайших цехов, когда слышит грохот закрывшейся двери. Сырость из подвала вытягивает на первый этаж, даже уличная жара ее не перебивает.              — Это я, — предупреждает Наруто со стороны входа. Его голос подхватывает эхо и уносит по извилистым пустынным коридорам.              Саске выходит к нему молчаливо. Шаркающие шаги привлекают внимание, и Наруто, не тормозя, идет навстречу.              — Так, — говорит он, останавливаясь напротив Саске. — У нас проблемы?              У него тяжелый свинцовый взгляд.              Пять дней назад Узумаки снял с шеи бинт, который не позволял ране в паре миллиметрах от сонной артерии раскрываться. Пырнул его Гаара глубоко, со знанием дела. Его же собственным лезвием. Это было пять дней назад. Чуть раньше из комы вышел его близкий друг. А совсем давно — отца застрелили, мать сторчалась. Насколько каждое из этих событий повлияло на то, кем он теперь является? Саске не знает точного ответа, но предполагает, что каждое в какой-то степени сформировало его. За Нару он влез в драку, которая осветила его будущее уголовкой пуще прежнего, а из-за матери он вообще выбрал философию жизни.              У него поджатые в белую полоску губы.              В тот день, вытекший из темной ночи в лесу, Саске много думал о том, почему именно Наруто. На него ведь как ни посмотри — положительного жменька. Да и отрицательные качества не самые яркие: в меру хитрый, почти не ушлый, идет не по головам, а какими-то своими длинными тропами, но приходит постоянно первый. Чрезмерно борзый, этого не отнять. Но больше ничего. Разве что поклонение своим идеалам Саске могло зацепить. Или именно оно и зацепило? То, как Узумаки отжал тренажерку — даже депутатские руки жал для фотоотчета, который потом всем районом высмеивали, и он в том числе. И не побрезговал он после этого сам войти в подвал с облезлым инвентарем и пацанов туда загнать, потому что думал, что спорт что-то решает. Ведь можно было висеть на турниках не хуже, чем от дозы. «Коноха» к тому же стала поначалу белой вороной в районе — единственная группировка, в рядах которой за косяки не сразу показательно гасили подошвой свои же, а сперва отправляли объясниться перед Узумаки. Учиха так первую стычку и спровоцировал, услышав, какую хуйню исполняет оппонент. Заинтересовался, если угодно. И как когда-то сказал сам Узумаки — увидел и сразу все понял.              Его полузаправленная под ворот футболки цепь блестит серебром, а главный оберег не показывает.              Человек, чью личность так или иначе формируют события, связанные с людьми из его жизни, ждет ответа на вопрос. Слова лежат на самой поверхности, остается только собрать их по буквам, в звук облачить. Но Саске продолжает усердно взвешивать все в голове. «Акацуки» утверждают, что Удон никому больше ничего не растреплет. Значит, о том, что он видел, улица не узнает. У Саске нет ни рычагов давления для того, чтобы раскрыться перед «Такой» и не утратить авторитет, ни желания делать все это ради сохранения места в группировочной иерархии. Он впервые четко понимает, насколько беспросветное будущее предстоит каждому, кто не может отличить себя от улицы.              — Нет, — наконец отвечает Учиха. — Просто хотел стрельнуть сигарету.              Наруто уводит его на еще не сгнивший второй этаж. Здесь по стенам ползут вверх трубы, где-то пробивая потолок, а там, где им места не хватило, разливается густым пятном плесень. Саске закуривает сразу, едва сжимает в зубах сигарету. Со своей Узумаки не спешит — сперва наблюдает несколько долгих секунд за Учихой со стороны, что-то в голове размышляет, потом, будто сдавшись, поджигает кончик и медленно затягивается.              — Хватит пялиться, — выдавливает недовольно Саске, чувствуя на себе изучающий взгляд Узумаки.              — Так ты мне имена назови, я не буду пялиться. Молчишь же, ублюдок, мне все приходится самому вынюхивать.              — Не вынюхивай. — Саске хватает Наруто свободной рукой за лицо, давит пальцами на щеки и в глаза смотрит, будто внушить пытается: — Не твоего это ума дело.              Узумаки косит глаза вниз, а по руке льется ток — кто-нибудь хоть раз в его жизни с ним так обращался?              Он находит пальцами кисть Саске и, преодолевая нерешительное сопротивление, отводит ее от лица, но не слишком далеко — на расстояние дыхания, которое согревает кожу, прежде чем губы прижимаются к рассеченной линиями судьбы ладони. Саске думает, что никогда не сможет понять эту его невозможную тягу; то, как Узумаки порой стелиться готов перед Учихой. Наруто целует, глаза жмурит будто от боли, и Саске видит, что он сам себе противится, но также чувствует, что нужно что-то с этим делать.              — Завязывай ты, блять…              Выдернув руку из чужой хватки, Саске не успевает — и не собирается — отступить. Сигарета из пальцев Наруто уже, выпав, откатывается в сторону, свою Саске тушит носком наспех, и сам вжимается спиной в стену под напором Узумаки. Чужие пальцы не норовят порвать ширинку и стащить куда-нибудь футболку — они путаются в волосах на затылке и пытаются погладить, но тревожно и быстро. Губами Узумаки торопливо касается лиловых и изодранных лба, век, щек. Саске стыдно. Не за то, каким беззащитным он себя сейчас чувствует, а за то, как потряхивает в его собственных руках Узумаки, как он старательно покрывает поцелуями изможденную и ноющую от постоянной тупой боли кожу, истертую и избитую.              — Блять, да скажи ты, хорош ломаться, — хрипит Узумаки, вновь рассыпаясь в касаниях. Саске это даже поцелуями назвать сложно — что-то слишком интимное, надрывное, на грани истерии. — Хочешь, я организовать все помогу, вдвоем пойдем, даже пацанам не скажу…              Саске глотает ком вместе с горьким дымом и закрывает глаза, не дай бог еще встретиться случайно взглядом.              — Я наебнулся с качели, когда солнышко делал, — давит он каждое слово. — Понял? Так все и было. Будешь вынюхивать, я тебя самого отхуярю. — Теперь сам заставляет Узумаки оторваться и посмотреть в глаза. — Вкупил?              — Че мне твои угрозы? — ухмыляется Наруто, но взгляд его делается тяжелым, отстраненным. — Я пуганный.              — Я тебе по-хорошему говорю, сюда не лезь. Я разрулил уже все, проехали.              Говорить с Узумаки бесполезно. Непробиваемый. У него в глазах бегущая строка шлет на хуй с подобными предложениями, поэтому Саске уже начинает думать, как отбить у него желание копать в ту сторону.              Но Узумаки прищуривается, а затем одним движением останавливает сердце Саске — отдает рукой честь.              — Есть, — насмешливо добавляет он и вынимает пачку сигарет из кармана.              Он прикуривает, подходит к окну, пытается высмотреть что-то внизу, находит на поясе штанов торчащую нитку и подпаливает ее уже почти окурком, дышит, рассуждает вслух о своем. Для него это не больше чем шутка. А Саске, приросший к одному месту, не помнит, как двигаться. Его за одну минуту окатывает страхом, вываривает в отвращении, знобит от ужаса и ощутимой кончиками пальцев безысходности.              — Наруто, — зовет он. Узумаки стоит всего в метре, но из-за отлетевшего от стен эхом голоса кажется, что между ними пропасть.              — М?              — Шляться по улицам и ворованными тачками банчить — это твой предел?              Физиономию Узумаки искажает недовольство. Явно тема стоит на повестке в его жизни особняком. Может, опекун ему мозги промывает ежедневными тирадами? Или то же самое ему говорила мать, пока могла найти в себе силы сосредоточить внимание на сыне?              — Школу закончу и в армейку смотаюсь, — отвечает Наруто после того, как прожег Саске взглядом. — Вернусь и буду по рынку двигаться. Может, в политику пойду, хуй знает, мундепом стану. Я вон с ними уже на короткой ноге…              — Как Хатаке? — спрашивает Саске. За ребрами колет что-то родное, но далекое. Будто бывшее чем-то весомым и важным не несколько дней назад, а в прошлой жизни.              — Ну, как он можно, — нехотя соглашается Узумаки. — Но я-то дальше пойду, смекаешь?              — Не наебнись, — невесело ухмыляется Саске.              Но Наруто и этого достаточно, чтобы вновь подступиться.              — Ты же знаешь, родной, что я любого за тебя урою?              Саске стискивает челюсть. Это единственное, в чем он действительно не сомневается.       

* * *

      Генпрокурор тем же вечером выдвигает предложение об академии. Через мать. Сперва Саске думает, что старшему по званию даже говорить с ним западло, затем понимает — инициатива передачи права первого разговора скорее всего исходила от Микото. Она, вероятно, думала, что сумеет грамотно подготовить почву, прежде чем товарищ генпрокурор сравняет ее танком.              И суждения Микото, если Саске не ошибся, оказываются верными. Он с трудом уводит взгляд, чтобы отказать ей. Она теперь укладывает волосы на левую сторону, чего раньше никогда не делала.              — Я не хочу в академию, — признается Саске.              — Там отличная подготовительная программа, — мягко убеждает Микото. — Точно сможешь сдать все экзамены, а потом выберешь вуз…              — Подготовительная для чего? — в лоб и уже с зачатками раздражения спрашивает Саске. — Он вуз-то мне потом выбрать даст? Или все — казармы, погоны и тридцать лет на службе под его надзором? Я и сам после школы служить бы пошел, не отказываюсь же, но китель позорный я не надену.              Губы матери поджимаются.              — Мой Саске. — Микото тянется рукой к синеве под глазом, еще помнящей жар губ Узумаки, но замирает, будто разрешения ждет. Саске обжигает стыдом, он сам берет ее ладонь в свою и подносит к гематоме. — Я скажу ему, что ты должен сам сделать выбор, — поглаживая большим пальцем синяк, говорит Микото. — Ты уже взрослый, хватит нам кителей в семье. Их стирать невозможно, — с надломленным смешком добавляет она.              Саске качает головой.              — Я сам ему скажу.              Момент его возвращения домой упущен. Намеренно. И постыдно-трусливо. Саске слышит сквозь открытое окно, как паркуется у гаража внедорожник, собирается с духом и не выходит из комнаты. Не спускается по лестнице, не появляется на пороге кухни, не заводит разговор до тех пор, пока не зазвенит еще пустая рюмка. А как звенеть начинает — застывает на самом верху лестницы. Ждет, мается, в итоге садится на одну из ступенек, скрипнув, но так и не привлекши к себе внимания. Он даже грешным делом думает, что стоило позволить Микото говорить, только сразу одергивает себя — еще придется ей полностью лицо под прической скрывать.              Когда начинает жужжать телевизор, Саске все-таки спускается. Тянуть уже некуда — кондиция достигнута.              — Долго за спиной мяться будешь? — опережает вопросом товарищ генпрокурор, сидя на кресле с вытянутыми вперед ногами. Саске не видит его лица, зато прекрасно видит китель с новыми звездочками, который висит на высокой спинке импровизированного трона и создает подобие отдельной от личности фигуры.              — Я по поводу академии, — отвечает Саске. Он и сам походит на подобие живого человека в голубом мерцании, сочащемся из телевизора.              Мама на кухне притихает.              — Ну.              — Я не пойду, — твердо чеканит Саске.              Не видя его лица, ноги быстрее становятся ватными, нежели напридумывал себе Саске, сидя на лестнице — он был уверен, что диалог будет проще, если не смотреть ему в глаза.              — Пойдешь. — Он не повышает голос — и тишина после его слов становится оглушительной. Саске не может противиться тому, как голова вжимается в плечи.              — Я закончу одиннадцатый класс и пойду служить в армию, — произносит он заготовленную речь. И даже почти верит своим словам. — Получу звание там, может, останусь совсем. Или вернусь и пойду работать.              — Пойдешь, — повторяет товарищ генпрокурор. Он щелкает пальцем по кнопке пульта, листает новости, спортивные каналы, оставляет позади комедии и не обращает внимания на боевики. Кажется, он вообще не видит перед собой экрана, а переключением занимается, чтобы не размозжить череп Саске. — Ты пойдешь в академию с сентября, научишься выглаживать форму и драить толчки. Забудешь своего сученыша, а старшие по званию выбьют из тебя пидора. Мужиком станешь, выпустишься и пойдешь работать в отдел к Итачи, даже место тебе потеплее выделим. Девочку себе хорошую найдешь и женишься, а сученыша своего вспоминать не будешь. Ты понял меня, сынок?              — У меня нет права выбора?              — Нет. — Ответ еще звучит далеким эхом, когда следует отрезвляющее продолжение: — Либо за твой выбор отвечать будет сученыш.              Веки закрываются, и темнота гостиной с включенным телевизором кажется гуще той, что предлагает слепота. Он, наверное, открывает глаза только в комнате, когда, не включая свет, распахивает окно и закуривает, потому что весь свой обратный путь он не помнит.              Внедорожник стоит припаркованный на своем месте. Он никогда не занимает только асфальтированный участок, переднее колесо всегда заезжает на кусочек свежего газона, которым Микото начинала заниматься каждый год в самые первые дни весны, и давит его. В том месте, под массивными шипами, трава к этому времени уже лысеет и облезает, и Саске знает, что если сейчас сдвинет машину на метр, то обнаружится огрызок с голой землей. Внедорожник может стоять в гараже, который и был для него возведен, но товарищ генпрокурор не сомневается в собственной безопасности, поэтому никогда не прячет его. Он так уверен в том, что ему ничто не может грозить, что оставляет ценное на видном месте.              Об этом и думает Саске, бесшумно спускаясь по ступенькам, когда недотлевшая сигарета выстреливает в ночь и в ее густоте теряется. Об этом он думает, останавливаясь у проема в гостиную, и это заставляет сделать шаг.              Холодное свечение телевизора пляшет на стенах и потолке, но самые жуткие тени залегают не в углах комнаты — они таятся в провалах закрытых глаз, которые сперва кажутся пустыми; они копятся в складках кожи у губ, вечно поджатых и сомкнутых; они растворяются в стекле пустой бутылки у ног с приваленной к ней кобурой. Всегда оставляет ценное на видном месте.              В спертом воздухе стоит удушливый запах перегара. Мама уже или спит наверху, или просто ведет себя как можно тише. Телевизор только жужжит электричеством, пока его громкость сбавлена до минимума. Щелчок предохранителя оглушает.              Сквозь мутную пелену перед глазами отчетливо видно до тошноты безмятежное лицо. Фантазия даже примеряет цель — прямо во лбу ровное сквозное отверстие. Саске встает перед ним, чтобы не промахнуться — он и не промахнется, если ствол не даст осечку. Рука нетвердая, но даже такой он способен стрелять.              Держит дуло на расстоянии двадцати сантиметров. Слишком близко, успевает проанализировать мозг, кровью забрызжет. Руку бьет дрожью, он второй хватает трясущийся локоть.              Одна пуля решит все.              Фантазия подкидывает новую деталь — рвущий звук выстрела. Слышно все: как порох, сгорая, выталкивает из ствола пулю, и она, обжигая дуло, рассекает удушливый перегар; как под натиском стали хрустит лобная доля, как крошится в этом месте череп, как с хлюпаньем патрон всасывает в мозг. Даже трескающаяся обивка кресла хрустит в ушах, пока палец немеет на курке.              Собственная тень искажает образ. Если в бездушном свете телевизора тело кажется мертвым, то теперь оно предательски походит на живое. С усталыми впадинами, залегшими от времени морщинами, с сединой на висках и размеренным дыханием.              Сквозь мутную пелену перед глазами ничего не видно. Горький воздух душит глотку. Руку бьет судорогой. Только мозг подает еще пока здравые сигналы — Саске наспех перещелкивает предохранитель и уже теперь озирается по сторонам, пугаясь раздавшегося звука; вытирает краем футболки каждый миллиметр «Стечкина» и чуть не роняет его подле бутылки, когда в отражении ее стекла видит свое бледное лицо.              Он даже запирает дверь в комнату. И не сразу достает из пачки сигарету — две выпадают, третью он просто ломает в середине. Когда огонь находит табак, а легкие — клубы никотина, Саске слышит длинный гудок.              Второй обрывается на половине.              — Куда ехать? — с ходу спрашивает голос в трубке. В ней же раздается чей-то смех, но тот отдаляется, и теперь четче слышны шаги по мелкой гальке или битому стеклу — пойди разбери.              Саске открывает рот, но не может выдавить ни звука. Кровь, бурлившая только что, теперь студит жилы.              Одна пуля его чуть не убила.              — Блять, Учиха, — шипит Наруто, где-то хрустят ветки. — Слышишь, ты скажи, что там, я решу все. — Ждет всего секунду, за которую Саске только переводит взгляд с дымящейся впустую сигареты на улицу, и дальше давит: — Давай, скажи мне, родной. Ты ж просто так не позвонил бы, блять… — его шепот срывается каким-то тоскливым отчаянием.              — Завязывай, Узумаки, — через силу выдавливает Саске. — Тошнит от твоих нежностей.              Он добивает сигарету одним махом и очень долго не выпускает обратно дым. Пока не начинает кружиться голова.              — Ты раскошелиться на звонок решил, чтобы это сказать? — Саске слышит улыбку Наруто и завидует его облегченному вздоху.              — От скуки.              — А если не пиздеть?              Саске давить ладонью на веки. Под ними вспыхивают красные пятна и почти сразу растворяются в черноте.              — Завязывай по подворотням шляться, Узумаки, — говорит, не размыкая глаз, Саске. — Займись делом каким-то, пока первую ходку не схлопотал.              — Да хули ты заладил? Улица, улица — сам знаю, как двигаться надо. — Узумаки вспыхивает мгновенно. Саске ложится на кровать, ноги подтягивает к груди. Телефон лежит рядом и светит безжизненным голубым в потолок. — Я как в советах нуждаться начну, так и обращусь. Сам-то не лучше, — добавляет Наруто. — В том же направлении двигаешься, а сейчас чего решил святошу строить? Ты, Саске, сам с этой хуйней завязывай, я как-нибудь разгребусь со всем.              — Идиот. — Перед глазами — спящее тело в кресле, но не генпрокурора. А крепкое, молодой, со светлым ежиком на голове и серебряным крестом на груди.              Узумаки молчит. Саске трубку не кладет. Сна тоже нет.              — Слышишь, я приехать могу, — предлагает Наруто. — Хочешь, приеду?              Учиха многое хочет сказать. Но говорит:              — Береги себя.              Телефон гаснет и затем отключается. Горький воздух душит глотку.       

* * *

      В один из дней мама приносит документы, которые долго не кладет на стол — мнет руками края в мультифоре, не решается двинуться с места. Саске сидит на полу, скрестив ноги, и настраивает удрученную жизнью гитару. Одна лопнутая струна спиралью вьется у головки грифа, а пальцы ее будто не замечают.              — Саске, это нужно заполнить, — говорит мама, наконец находя на столе место для бумаг. Ее взгляд чувствуется, Саске знает, что в нем плещется радость, как у любой матери, видящей своего отпрыска дома с гитарой в руках, а не разбивающейся в мыслях о нем, пока он примеряет на себя темные переулки и пробует улицу на вкус. — Для академии, — добавляет Микото.              Теперь Саске ждет, когда за ней закроется дверь. Выдыхает. Убирает расстроенную гитару обратно в чехол, а порванную струну зажевывает молнией.              Олимпийка садится на плечи без явной надобности — жара сжирает улицу, когда он, наспех натянув кроссовки, выходит и заталкивает стопку документов в мусорный бак. Спина окончательно мокнет, едва ноги переходят на бег.              Сквозь подземные городские артерии метро несет на следующую «красную» станцию, где Саске выходит и привычно садится на автобус. Места свободны только в хвосте, спиной вперед. Прежде чем кондуктор успевает дойти до него, Учиха ослабляет ремешок часов и стягивает их на уровень костяшек пальцев, циферблатом внутрь. Предупреждение замечено и воспринято верно. Саске откидывается на спинку сиденья, понимая, что ему некуда ехать.              Искать Наруто не приходится — он гоняет футбол со своими в коробке, которую обычно вечерами занимает «Така». Саске не задерживается там, проходит мимо, теряется во дворах и сквозь них, оставляя позади пару заброшек, идет к докам, где сворачивает на вытоптанную кем-то тропинку прямо к мосту с товарняками. Олимпийка уже насквозь пропитывается потом, и он снимает ее, вешает на одну из перекладин и достает сигареты. С первыми ударами товарняка, когда табачный прах оседает на запыленной траве у основания моста, на горизонте появляется Наруто. Ему, видать, пришлось свинтить в разгаре игры под выдуманным предлогом, чтобы так быстро настичь Учиху, и Саске даже думает, что Узумаки специально держался на расстоянии, когда мог бы оказаться с ним здесь одновременно.              Рассматривая приближающийся силуэт, Саске не сразу осознает его скорость, а когда обращает на это внимание, Узумаки уже влетает в него грудью. Он что-то раздраженно и недоверчиво высматривает в глазах Учихи, а затем унизительно хватает его левое предплечье и разворачивает бледными венами вверх.              — Совсем охуел? — Саске выдергивает руку, только теперь в редких солнечных лучах, пробивающихся сверху, замечая след от чьих-то сомкнутых в этом месте пальцев. Узумаки искал гниющие дырки от иглы, а нашел то, что Саске прятал больше, чем возможное торчание на чем-то тяжелом.              Вопреки ожиданиям, Узумаки молчит. Смотрит только с немым пониманием и гадостливой жалостью — это выражение хочется растереть по роже.              — Нехуй на меня так смотреть, — выдает он и отводит виноватый взгляд в сторону, доставая из кармана сигарету. — Ведешь себя в последнее время ебануто. Звонишь, молчишь и гасишься, еще и фиолетовый весь. Мне что думать? Упрашиваешь его, изводишься, весь наизнанку выворачиваешься, а он в песок. Ублюдок ты, Учиха. — Наруто берет паузу, чтобы затянуться, но Саске его не перебивает. — Я просто подумал, что и ты оступился, что мне придется смотреть, как и ты гаснешь.              — Уймись…              — Нет, ты скажи мне. — Узумаки смотрит в глаза и заставляет взгляд не отводить. — Когда о тебе вопрос встает, меня чувства ведут, я вот здесь думаю. — Он прижимает ладонь к груди Саске, находит уязвимое место между ребрами и рискует все понять на ощупь, потому что внутренний орган Саске начинается рваться навстречу. — Полыхает от одной мысли, и я тому верю. И тебе верю, сколько бы ты себе не таил — твое дело, я душу твою ворошить не собираюсь, ты мне только скажи честно, Учиха, ты же чист?              — Как стекло, — сдается Саске.              — И это все не с мефом связано?              — Нет.              — И не расскажешь? — контрольно спрашивает Наруто, и Саске удивляется тому, как быстро иссякает запал Узумаки.              — Меньше знаешь — крепче спишь.              По физиономии видно, что расклад Узумаки не устраивает, и сохранение чужой тайны определенно становится вопросом времени. Но Наруто выкидывает куда-то сигарету и прижимается лбом ко лбу Саске. Пальцем Учиха поддевает цепь на его шее и делает один оборот вокруг фаланги, чуть натягивая на себя. Узумаки тут же сжимает ладонью его бок, придвигается плотнее и проводит носом о кончик носа Саске, снова и снова возвращаясь взглядом к черным глазам.              — До одури влечешь.              В вымощенном тленной стабильностью мире, отшлифованном отданными и исполненными приказами, где каждый шаг рассматривается под лупой и с точки зрения правильного/неправильного, а для других слоев общества — ровного/неровного, моменты, подобные проведенным с Узумаки, кажутся настоящей жизнью. Где есть необсуждаемые темы, но необсуждаемые лишь потому, что как-то не по-пацански о таком говорить, а не из-за навязанного лицами, не входящими в круг осведомленных, табуированием. И Саске это ценит так, что первым целует и не последним заводит пальцы за пояс чужих штанов, чтобы проникнуть дальше, к горячему твердому члену, и сжать его всей рукой.              Он снова здесь. В опасной точке, где по кустам и оврагам может таиться кто угодно — от Итачи до всего городского спецназа, — но с полноценным ощущением абсолютной правильности. У каждого в жизни есть свое место, и место Саске — в кольце рук Наруто, под грохотом несущего неизвестно куда уголь товарняка, в тени ржавого моста и в пыли, поднимающейся от обуви. Узумаки снова целует израненную кожу, а Саске подставляет под его губы ссадины. Только ему открывает спину и позволяет оставлять на шее новые следы.              Сил нажать на курок не хватило. Доброта его сгубила или слабость — уже не имеет значения, он сделал выбор и той ночью в лесу, и позже — в гостиной, и сейчас. За себя уже не страшно, за Узумаки только ребра давят сердце, мешая ему колотиться.              Наруто не вставляет, чего ожидает Саске, а наоборот разворачивает его к себе лицом, не выпуская из рук член, за что Саске готов рассыпаться в благодарностях, если бы его собственная ладонь не устала уже надрачивать. Он отвечает на короткий поцелуй, который Наруто перемещает на шею, и спрашивает:              — Гондоны есть?              Ответа не следует — вместо этого губы Наруто спускаются по ключицам вниз, к груди, где не задерживаются и прокладывают дорожку по животу к пупку. Саске застывает и шумно втягивает носом воздух. У Наруто алые кончики ушей и не самые уверенные движения, будто он готов соскочить в любой момент, и Саске на всякий случай больше не дышит.              — Блять, я тебя предупреждаю, — говорит Наруто, смотря на член Саске, который ему только в подбородок не упирается. — Я все сам сделаю, спускаешь на траву, понял?              — Даже не на лицо? — Саске закусывает край футболки, чтобы лучше видеть, и Наруто поднимает на него свирепый взгляд. Эрекция становится каменной от одного только положения Узумаки, член Саске непроизвольно дергается, и он уже думает, что отсоса не будет, как Наруто берет головку в рот. Одним махом, как стопку опрокинул.              Саске находит опору под руками, сдавливает ржавые перекладины и поджимает пальцы на ногах, удерживая себя от зудящего желания толкнуться вперед так, чтобы полностью войти в рот Наруто. Это его первый минет, который может стать последним, если Узумаки, стоящий перед ним на коленях, даст заднюю, поэтому Учиха терпеливо ждет, пока Наруто не начинает сам двигаться. Несмотря на то, что Узумаки всеми силами пытается отсосать так, чтобы не растерять прямо здесь свой авторитет, Саске рвано и хрипло дышит, чувствуя головкой его губы, язык или опасно часто зубы. Наруто не берет глубоко, и Саске этого достаточно — достаточно просто упираться в его нёбо и щеки изнутри, ощущать его горячую слюну и видеть покрасневшие веки. Увлекается Наруто, когда Саске уже готов отодрать его рот от себя и спустить, как уславливались, в траву, но тут Узумаки заглатывает глубже и хватается за свой член.              Если сейчас грудную клетку Саске прошьет пуля — он даже не расстроится. И, вероятно, не заметит, потому что весь спаивается нервами с Наруто, который, отсасывая, дрочит сам себе, и даже это уже доставляет Саске удовольствие. Он все-таки толкается навстречу несколько раз — Узумаки мычит, и Саске резко вынимает. Видит блядскую нить слюны, ладонью чувствует взмокшую голову Наруто, за которую хватается, чтобы освободиться, и отскакивает всего на полметра вправо, где брызжет спермой на иссохшую траву. Ослепший от ярких оргазменных вспышек, он оборачивается, слыша сдавленный стон Узумаки — он тоже спускает, но прямо у своих ног, на то самое место, где стоял Саске.              — Спасибо, — растеряно роняет Саске, а сам тщетно пытается перевести дыхание.              — Это тебе заранее на праздничек, — говорит Наруто.              Саске смотрит на него, моргает и только спустя несколько минут вспоминает, что завтра его день рождения.