До одури

      Будит Саске духота. Тяжелая, тягучая и липкая — та, из-за которой сознание тормозит, хотя и подключается, а глаза норовят слипнуться еще сильнее. В знойном мареве душной комнаты Саске скидывает на пол одеяло и пытается дотянуться до остатков сна, но те скользят сквозь пальцы, мокрые от пота. И сам Учиха мокрый, а постель — хоть выжимай.              Он ищет время на телефоне и, находя, трет ладонью глаза. Только утро, летом он не просыпается раньше обеда, но сегодня особенный день. Сегодня у товарища генпрокурора выходной, а значит, Саске лучше потеряться где-нибудь на улице до того, как старший по званию вспомнит о его существовании.              Учиха умывается, курит в открытое окно, привалившись бедром к столу, и щурит глаза от слишком яркого и горячего солнца. Первая с пробуждения сигарета дарит легкое головокружение, и уже с ним Саске одевается, чтобы спуститься почти бесшумно вниз.              — Ты проснулся, — встречает его мама на середине лестницы. — Я хотела разбудить тебя сама, но ты уже встал. Пойдем завтракать?              Саске не видит его, но даже через стену чувствует.              — Я не голодный, — врет он, но улыбка мамы не гаснет.              — Ты уйдешь к друзьям до самой ночи, но подари мне хотя бы утро. Это ведь и мой праздник тоже.              Вновь забытый день рождения становится поводом сдаться и пойти на кухню. Мама не идет следом — она скрывается на втором этаже, где щелкает дверь в ее спальню, а Саске задерживает дыхание: видит боковым зрением темное пятно на том месте, где и должно быть; чувствует на себе тяжелый взгляд, а сам занимает чем-то руки — включает чайник, достает из холодильника пакет молока и ставит перед собой кружку, по-прежнему не оборачиваясь.              Звук выстрела похож на внезапно лопнувший шарик.              Пуля прошибает вазу с цветами, которые Итачи подарил матери самым ранним утром, наверное, еще до работы — в благодарность за рождение ему младшего брата; Саске знает этот традиционный жест. Цветные осколки разлетаются в стороны, и несколько вспарывают пакет молока в его руках, синеватую кожу предплечья и теряются в пышном мякише свежего хлеба. На поверхности холодной белой лужи распускаются горячие алые узоры. Саске смотрит на порез и думает: поперек.              Тело — узник неестественной позы — непослушно замирает. Саске глохнет на одно ухо и, заточенный в парализованные конечности, бьется в немой панике, не зная даже как сморгнуть навернувшуюся влагу.              — Ты документы выбросил, — говорит режущий сухостью голос за спиной, но даже эта фраза звучит как приказ. — Ты решил, что тебе кто-то предлагает сделку? Нет, сынок, сделки не будет. Я сегодня сам притащу тебя в академию, и ты никуда не уйдешь, пока тебя не примут.              Розовое молоко льется на пол, впитывается в носки и движется дальше, ища собственный путь.              — Знаешь, что я недавно понял? Когда наводишь дуло на безоружного, лучше все-таки спустить курок. Чтобы не жалеть потом, что не сделал этого. — За спиной на стол что-то глухо ложится, затем раздается скрежет ножа по тарелке. — Прежде чем щелкать предохранителем — отрасти яйца, сынок.              Кухня окрашивается алым. Второе ухо закладывает тоже — в нем шумит неспокойная кровь. Одно только сердце не шумит — оно затихает так сильно, что, если бы кому-то понадобилось, пульс у Учихи Саске найти не удалось бы.              — Что случилось? — вскрикивает Микото, когда появляется в дверном проеме.              Ее Саске тоже не видит. Слышит только и чувствует ее руки на спине — она роняет праздничный конверт, из которого веером вылетают деньги, и что-то бесконечно спрашивает-спрашивает.              — Он в порядке, — предупреждает товарищ генпрокурор. — Хватит над ним трястись. Пакет молока в руках удержать не может, дожили.              Тарелка отъезжает по столу, в ней гремит вилка, застрявшая в недоеденной яичнице. Шаги тяжелые, громкие, но уносящие причину паралича прочь. Саске физически чувствует, как его легкие распускаются, наполняясь воздухом.              — Мой Саске… — повторяет снова и снова Микото, стягивая кухонным полотенцем царапину на предплечье. Она Саске не беспокоит, не замечает ее даже — он не подумал бы отказываться, если бы мама нашла способ стянуть точно так же подручными средствами кровоточащее и саднящее в слабости сердце. Чтобы сумела пережать его так, что оно будет биться исправно и не чувствовать неположенное.              Саске разворачивается к ней полностью и сжимает обеими руками так, что ей приходится вытягиваться, вставать на цыпочки. Он и сам сгибается, обнимая, и прячет лицо в ее длинных густых волосах.              — Деньги… — куда-то в плечо дышит мама. Тому, как уверенно и бодро звучит ее голос, можно только позавидовать. — Это подарок от нас с папой, чтобы ты отучился и получил водительские права, — объясняет она.              У него не может быть никаких прав.              — Спасибо. — Саске сжимает мать чуть крепче и отпускает. — За все.       

* * *

      Ему показывают казармы, выводят на плац, дают посмотреть форму и даже потрогать ее. Не Саске — этот спектакль исключительно для товарища генпрокурора. Это перед его приездом натирают пол и ботинки до блеска, ради него набирают воду в лейки и орошают всю территорию, наглаживают мундиры, подбривают усы.              Ровесники, встречающиеся в коридорах, смотрят на Саске так, будто у него на груди мишень. Впрочем, им приходится вытягиваться струной перед старшими по званию — и чем выше задираются чужие подбородки, тем ниже их обладатели падают в глазах Саске. Во всем здании стоит удушливый запах хлорки и наполированной чистоты, он быстро въедается в ноздри. У Саске руки чешутся кинуть куда-нибудь окурок, харкнуть под ноги или нассать на гипсовый барельеф у лестницы, ведущей на второй этаж. Он даже не удивляется, что здесь в почете культ личности.              — Вот, Саске, а тут спал твой брат, — объявляет командир чего-то там — то ли роты, то ли взвода, то ли своего маленького государства, где господствуют его мания величия и тотальный контроль. Его выдают масляные глазки и раболепная дрожь в голосе. Саске уверен: сдерни с него портки, и точно наткнешься на стояк. — Итачи быстро влился в строевую жизнь, сразу стал демонстрировать свои лучшие качества и, конечно…              — Товарищ генпрокурор, — отдает честь мужчина средних лет, в два шага оказываясь перед самой большой звездочкой на погонах. Саске даже не смотрит на них — он зачем-то продолжает упираться взглядом в сероватую подушку, которая, как говорят, принадлежала Итачи.              Наверное, лежа на ней, Итачи когда-то решил стать стукачом и мразью, думает Саске.              — Вольно, генерал-майор, — отмахивается генпрокурор.              — Зецу, — обращается генерал-майор к командиру, чьи услуги экскурсовода уже становятся излишними, — займись хозяйством. Я сам студента приму.              Глотку жжет горечью. Ноздри палит хлоркой.              Саске идет в кабинет высшего руководства заведения четко в такт траурному маршу.              Товарищ генпрокурор не занимает место за столом — в его главе садится генерал-майор, а Саске отодвигает стул со скрипом сбоку. Старший Учиха проходит по кабинету, рассматривая портреты на стенах — всего два, но самые ключевые, — а затем останавливается у стеллажа с книгами, периодически вытягивая за корешок какую-нибудь и заталкивая обратно. Саске слышит его позади, сам сползает по спинке стула вниз, запихивает руки в карманы поглубже и там крутит в пальцах зажигалку. Генерал-майор явно недоволен шмоном в своем кабинете, но от бессилия вынужден терпеть — здесь они с Саске сходятся.              — Проблемы с дисциплиной есть? — спрашивает директор академии у Саске.              — Как шелковый, — вместо него отвечает старший Учиха.              Генерал-майор прочищает горло.              — Смотри, драки на территории академии запрещены. — Он кивает на Саске, и Учиха вновь ощущает синяки на своем лице: они уже почти утратили цвет, но под чужим взглядом будто вновь распускаются. — У нас не исправительная колония, а образовательное учреждение. Любой проступок тянет дисциплинарное взыскание, но мордобой — это на улицу, к пацанам. Мне тут малолетние преступники не нужны.              Закусывая щеку изнутри, Саске впервые ловит себя на том, что ему нечего сказать. Хотя не столько нечего, сколько похуй — все эти расшаркивания в намарафеченных кулуарах, пустые угрозы, тупость чужого авторитета и бесполезное поклонение подушке, над которой разве что памятная табличка не висит, лишь подпитывают ненависть к своему положению в устоявшейся иерархии. Саске только нашел свое место в одном мире, как его насильно заталкивают в механизм заржавелой системы другого. Попадая в жернова, ему запрещено противиться.              — Ты, товарищ генерал-майор, не переживай, он парень умный, хлопот не доставит, — спокойным тоном говорит генпрокурор, становясь прямо за спинкой стула Саске. — Два года его по плацу погоняй, уставу выучи, что там еще у нас требуется? Ну, сам же знаешь. А на третий год отпустишь его в отдел к Итачи, чтобы опыта набирался. Отсюда выпустится, дальше уж, я надеюсь, мозги на место встанут, выберет институт по душе да учиться пойдет. Семья поможет на ноги подняться.              Генпрокурор с силой сжимает плечо Саске, тот даже подбирается на стуле. Утром было сказано — сделку никто не предлагает. Но сейчас расклад иной: ему прямым текстом подкидывают условия, исполнение которых ведет к свободе. Два года в академии, еще год — на подсосах у Итачи, а дальше — куда угодно. Вспоминая утренний хлеб с осколками стекла — вариант лучший из возможных. Один нюанс: Узумаки. Его Учиха оставит позади в том месте, где и сам бы прописался.              — Есть, — зачем-то говорит Саске.              Генпрокурор сипло посмеивается откуда-то сверху.              — Оформляй его, товарищ генерал-майор, не будем парню праздник портить. День рождения, как-никак.              Оформляют Саске быстро. По казармам и то дольше таскали, а тут — пять минут, и они снова в машине, молчат под звук заведенного двигателя. Саске смотрит на серые стены академии, которая оставит в его жизни неизгладимый след, с ненавистью смотрит. Будто стального цвета кирпич, каким вымощен весь первый этаж, сам на плечи упадет и погонами сделается.              — Мать тебе деньги вручила? — Голос звучит так, будто не о подарке речь. Саске кивает, не глядя. — Отучишься потом, уже в следующем году. А сейчас у меня для тебя подарок тоже есть.              Что-то звенит металлически сбоку, Саске ловит взглядом старый брелок. Различает ключи в чужих руках.              — От квартиры прежней. А то стоит, пустует, — говорит генпрокурор. — Итачи-то нравилось жить в казарме, пока учился, но тебе так необязательно. Я договорюсь, будешь как в универ ходить. Или увольнительные можешь на квартире проводить, м?              Ключи ждут ответа, вися на пальце генпрокурора. Ноздри по-прежнему палит хлоркой.              Саске ни раз о том думал. Что как-то нужно приловчиться, вытянуть незаметно из дома ключи от пустующей квартиры, да хоть раз провести ночь не лежа на одной олимпийке, второй прикрываясь, и спать по очереди, а по-человечески — на мягком матрасе, под крышей. Приглашение Наруто на дачу оттого и манило, что находило отклик. Только в случае с квартирами риск был слишком высокий — и к Наруто не сунуться, и у Саске не укрыться; повсюду глаза и уши.              Теперь же Саске смотрит на ключи в чужих руках и понимает: едва погоны лягут на его плечи, путь в старый район будет заказан. Он и до дома прежнего добраться не успеет. Забьют на подходе, а затем под ноги генпрокурора скинут, чтобы удостоверился — дело можно закрывать.              — Ну, чего тормозишь? — басит старший по званию. — Бери давай. — И сам вкладывает ключи в руку, заставляя сжать пальцы.              Кажется, Саске давит какие-то звуки, складывающиеся в благодарность, потому что дальше машина приходит в движение и до самого дома с ним не говорят. Мама провожает его немым вопросом во взгляде вверх по лестнице, но ничего не спрашивает, а Саске, только запершись в уже утратившей однажды безопасность комнате, вынимает телефон. В машине ему не показалось — Узумаки прислал сообщение. Лаконичное и безумное, как все, что по жизни говорил ему Наруто: короткий адрес, ориентировочно — загородный.              Злость вспыхивает внезапно, и Саске удаляет сообщение, но успевает вчитаться и запомнить. Даже повторить в уме тысячу раз, хотя запрещает себе повторять и отпечатывать в памяти, потому что это — единственное место, куда мог податься Наруто и оставаться ненайденным. Единственное место, где его не станут искать. И Саске, зная его теперь, ставит все под угрозу, потому что примерно полчаса назад, внеся свои данные в заявление на принятие его в полицейскую академию, стал опасен для Узумаки и того мира, в котором он существует.              «Я тебя бросаю»              Сообщение отправлено быстро и так же быстро прочитано. Мгновенно приходит ответ:       

«Ну»

      «Хули ну?       Я бросаю тебя       Это все»       

«Смешно»

      Саске живо представляет, как в реальности Наруто стал бы напирать и преграждать грудью путь — получил бы по наглой роже. Но удержал бы. Поэтому так — проще.              «А кто шутит?»       

«Ну ты пытаешься

Ты на солнышке перегрелся?»

      В один из дней Учиха хотел повторить весь тот ебанутый бред, который вечно нес Узумаки про грудь полыхающую, голову одуревшую; хотел назвать его родным, честно хотел. Но почему-то смолчал.              Зато теперь говорить решает много и доступным языком:              «Нет. Просто ты меня заебал       Вся твоя ебаная уличная романтика мне никуда не упала       Развлеклись, и хватит»              Узумаки звонит моментально. Саске скидывает. Звонок пробивает снова — снова Саске жмет на красный.       

«Слышишь

Приходи к причалу, на наше место

В глаза мне это скажи»

             «Отъебись, Узумаки       Я все сказал»              Пропущенный.              Пропущенный.              Пропущенный.       

«Саске, ты гонишь? Вчера все было нормально, смотрел же на меня как обычно, а сейчас че? Разлюбил?»

      Саске давится мыслью — Узумаки вчера ему отсосал. Он наверняка грузился этим до, а после разворошил свои мысли еще сильнее. А теперь его отшивают, как потасканную шалаву. Учиха даже набирает несколько слов, объясняясь, что дело не в этом, затем стирает — пусть лучше связывает все, пусть лучше думает, что дело в отсосе. Иначе вновь оступится с кем-нибудь, Саске его не сможет защитить. Впрочем, как и сейчас.              Пусть лучше девочку себе найдет, женится и будет трахать ее куда угодно.              «Завязывай»       

«Нормально выйди, поговорим»

      «Отъебись»       

«Мне, блять, с твоих шестерок спрашивать?»

      «Нет, блять, больше моих       Они сами свои       Группировки "Така" больше нет       И если ты не долбоеб, свою "Коноху" тоже распустишь       Еще раз напишешь — забаню».              Узумаки читает все и сразу. И молчит. Саске ждет, что диалог на его глазах исчезнет, но жгучие буквы остаются на своем месте, пока Саске свое покидает.              Суйгецу находит для него время, даже не пытаясь выяснить причину встречи заранее. Просто соглашается подъехать в район Учих, хотя и не знает, что Саске живет именно в нем, и впервые оказывается настолько близко к его дому. Впрочем, Саске добивается встречи не для приглашения в гости. Он уводит Суйгецу в ближайший двор, где находит пустую скамейку и забирается на нее с ногами. Хозуки тоже усаживается на узкую спинку, расставляя колени пошире и затравленно просматривая окрестности.              — Я распускаю «Таку», — объявляет Саске.              Хозуки вскидывается и смотрит на Саске не то с осуждением, не то с подозрением, не то норовя начать обвинять его в малодушии. Но вместо того выдает:              — Братки совсем загасили, да? Зажали, суки? — Начинает заламывать руки, находит в кармане пачку сигарет и первую протягивает Саске. Учиха не отказывается, закуривает от подставленной любезно зажигалки. — Блять, давай я брата запрягу, мы их так быстро размотаем, кому ты там дорогу перешел? Узумаковская свора, да? Его же черти? Ты скажи мне только, мы всех порешаем, сука, он еще ходит, «бабочкой» блестит. Я его ею и почикаю…              — Я ментовской сын. Мой старший брат — капитан полиции, — твердо и четко произносит Саске. — По мне плачут погоны.              Он медленно поворачивает голову в сторону Хозуки и успевает рассмотреть отражение пиздеца, исказившее его физиономию. Суйгецу затыкается надолго и, вспомнив о тлеющей в руке сигарете, добивает ее, не проронив и слова.              — Так, а отхуярил тебя кто в таком случае? — наконец спрашивает Суйгецу. — Уже поймали?              — Не твое дело.              — Понял. Но ты это… если думаешь, что я распиздеть могу, то зря. Не надо «Таку» распускать, я никому не скажу, не проблема. Пацан ты ровный, столько всего вместе прошли. Если б ты хотел меня или Джуго там, ну или любого из наших подставить — давно бы подставил, да?              Саске сплевывает себе под ноги.              — Ты не понял. Мне нужно, чтобы все узнали: я ментовской сын.              Хозуки хмурится глубже обычного.              — Нахуя? Тебя же загасят на улице…              Учиха спрыгивает со скамейки, поднимая пыль, и встает перед Хозуки, прямо под его непонимающий взгляд.              — Бывай, Хозуки, — говорит Учиха, протягивая руку.              На рукопожатие он не надеется. Но получает его.              Дилемма становится для Суйгецу философской. Улицы молчат почти неделю, но ровно на шестой день в каждой подворотне узнают, кто такой Учиха Саске.