До одури

      Под гудящий шум пылесоса он впервые выходит из комнаты двадцать девятого июля. Компьютерный стол полнится грязной посудой и окурками, уже не помещающимися в пепельницу — она появилась пару дней назад, будучи в прошлой жизни банкой из-под энергетика.              Он выходит и пугает маму. И своим появлением, и внешним видом. От него воняет, он прекрасно об этом знает, именно поэтому впервые выходит из комнаты так далеко — не к унитазу, а на два метра дальше.              Все эти дни Микото живет будто с одним алкоголиком и одним инвалидом. Терпеливо обслуживает обоих, даже находит в себе силы на заботу. Как, например, сейчас.              — Родной, я заберу посуду?              Саске тормозит резко, как если бы получил под дых, но, кажется, туда удар и приходится, потому что он готов сложиться пополам и не разгибаться. До боли знакомое слово царапает барабанные перепонки и скребет пульсирующий внутренний орган, только сам Саске запрещает ему ускоряться хотя бы на один удар.              — Я сделаю, — говорит Саске. Его собственный голос кажется чужим. Он прочищает горло и повторяет: — Я сам сделаю. Схожу в душ и помогу с уборкой, ладно?              Первая вода смывает липкий пот и терпкий запах, а кожа даже не пенится. Саске намыливается второй раз и для полной чистоты — третий, насухо вытирается полотенцем, добривается уже не у запотевшего зеркала в душевой кабинке, а у того, что висит над раковиной. И возвращается в комнату, чтобы переодеться и собрать посуду, которую мама не тронула.              Телефон надрывно оповещает о звонке. Смотреть Саске не хочет, но смотрит и мгновенно скидывает.              Наруто тут же атакует сообщением.       

«Слышь, ублюдок»

      Саске подсматривает через «шторку» и ждет, что последует продолжение, но его нет. Да и ждать нет смысла — давно пора было кончать это все, знал же, что тупиковые поступки совершает. Даже если бы Удон не навострил уши, даже если бы про них не узнали, каким был бы итог? Может, в шестнадцать лет трахаться под мостом или на смятой траве возле доков — предел, но когда-то ведь пришлось бы поговорить о завтрашнем дне.              Учиха каждый раз шел навстречу Узумаки, будто ждал, что вот-вот шальная пуля прошьет его легкое, и просыпаться в утренней неизвестности не придется.              «Я тебя предупреждал», — пишет Саске, закуривая. Еще одному бычку найдется место.              Узумаки на взводе. Саске чувствует это сквозь дисплей. Если не сидит сейчас в тени лохматого пыльного тополя на корточках возле какого-нибудь забора и курит, то точно курит и ногой упирается о ступеньку или поваленное бревно, покачиваясь взад-вперед. А то и все вместе. Не умеет Узумаки без сигареты, когда заводится.              Саске поджигает вторую.       

«А хули мне твои предупреждения? Лучше бы сказал, что твой батя мент

Ты из-за него меня кинул?»

      Учиха усмехается и затягивается поглубже. Да как же, решил бы Узумаки, что его поматросили и бросили. Небось ноги стер, оббегая весь район, чтобы первым до истины дорыться, да вот смышленый Суйгецу вовремя на пути подвернулся. Или как там все произошло? Кто-то из шестерок своры донес? Или, может, Инузука поспешил поделиться информацией — тот Инузука, что вечно волком на Учиху смотрел и ждал момента, когда тот оступится.              Терпкий дым закупоривает легкие. А не похуй ли, как именно Узумаки осведомленным стал?              Саске печатает и думает, что врет.              «Я кинул тебя, потому что с тобой нормальной жизни не будет, так и останешься тачки вскрывать и по гаражам шароебиться»              Но отправленное сообщение ложью не ощущается. Саске думает докинуть еще чего-нибудь, дожать, чтобы у Узумаки писать желание отбило.              И в то же время Саске соглашается — он не уверен, что и сейчас написывать Наруто желание бешеное имеет. Может, его уже выворачивает от мысли о том, кем Учиха оказался.       

«А сам ты какой?»

      Словно мысли читает.              «Увидишь»       

«Пошел ты».

      В черном прямоугольнике заблокированного телефона Саске видит себя. И не узнает.       

* * *

      Стройподготовка и знакомство с уставом, даже мысли о которых выворачивают желудок наизнанку и заставляют хапать воздух ртом, давясь слюной, становятся ненавистным, но спасением — Учиха идет в академию в самый первый день заселения по казармам. До сентября остается неделя. Листья на макушках деревьев уже начинают желтеть, а пацаны все чаще спускают рукава до запястья.              У Саске теперь другие рукава. Белые, со стрелкой и пуговкой. Мама несколько дней назад показывала, как правильно гладить рубашки, и Саске пробовал под ее надзором. Проще научиться сразу.              Его отправляют сфотографироваться и почти сразу выдают первые корочки. Он даже не смотрит внутрь, просто запихивает их в карман штанов. Получает тот самый устав, хотя изначально думал, что не может все быть настолько карикатурно, но нет — тонкая книжечка в руках, а вместе с ней — конституция и уголовный кодекс. Саске усмехается, думая, что смог бы выделить в последнем половину всего текста красным маркером, если б решил перечислить все то, что они с Узумаки успевали нарушить за ночь. Но усмешка быстро исчезает с губ.              Подводя итог его прошлой жизни, товарищ старшина — или как там его отличать по звездочкам — вручает Саске текст присяги, добивая четким: «Чтоб от зубов».              Учиха собирается уже идти заселяться, как его тормозит все тот же басистый голос.              — Я не слышу, — чего-то требует мужчина.              — Я понял, — отвечает Саске.              — Не «понял», а «есть». Не со шпаной своей беспризорной базаришь.              Саске смотрит на него в упор.              И хочется выплюнуть: «А базар-то тот же».              Представляется даже, как глазки-бусинки наливаются кровью, и человек, чьи моральные принципы давно прибило к плинтусу погонами, становится до безумия похожим на товарища генпрокурора. Один в один. И даже дышит так же захлебисто, шумно. А это бешенство в глазах либо раздают вместе со званиями, либо разливают где-то по подвалам, где они свои души пробухивают.              Слышится даже: «Я тебя, сопляк, по плацу размажу. Ты у меня отсюда инвалидом уйдешь. Или вылетишь до принесения присяги».              Отпускает. Проясняется.              Вылетать ему никак нельзя. Пусть и ненавистным, но спасением становится заселение в казармы — если не здесь ночевать, то в пустующей квартире, потому что в месте, которое Саске привык считать каким-никаким, но домом, ему ясно и четко дали понять: вход закрыт.              Терпением товарищ генпрокурор не был обременен, поэтому установил конкретные сроки. Ключей от дома, где по-прежнему живет родная мать, у Саске больше нет. Он их, как несколько раз повторил хозяин жилья и по документам, и по всем правам, — выменял на новые от старенькой квартирки. Квартирки, в которую и не сунуться даже, если жизнь дорога. А Саске и не уверен теперь, что это так — и вещи собирал по инерции, и жил. Разве что безумием своим манила мысль, что когда-то все изменится, а в хрипловатом смехе и шальном блеске в глазах снова найдется смысл.              Саске отвечает:              — Есть.              Товарищ-как-там-его смотрит на него чуть с недовольством, но в итоге вздыхает, поднимаясь из-за стола.              — Научишься еще честь отдавать.              Вспышкой Саске вспоминает ржавый мост.              — Пойдем, койку твою покажу.              И показывает. Точно такая же, как и остальные. Заправлена под линеечку, без заминки и складочки. С подушкой — плоской и серой. Наверняка она еще помнит вес Итачи.       

* * *

      Всю последнюю неделю казармы заполняются пацанами всех мастей, но среди них нет ни одного, кто говорил бы с Саске на том же языке. Все куда-то косят, что-то из себя строят и сыплются, копни чуть глубже, — ему даже довелось в толчке стать случайным свидетелем разговора, который любой уличный пацан назвал бы гнилым базаром. Сынок какого-то недочиновника распетушился перед сокурсником, пальцы веером расправил и стал распространяться, как и кого его батя нагнуть может, если его отпрыска тронут. У Учихи в глотке встали чужие понты, он сплюнул в раковину, над которой чистил зубы, и тем привлек внимание. Подноготная о нем уже в штукатурку въелась — и про брата, держащего под собой особый отдел, где иголочка никогда не тупилась, и про самого товарища генпрокурора, поэтому тогда умывальник освободился, едва он встретился взглядом через зеркало с говорившими.              Только сынок недочиновника оставлять его в покое не собирается. В день принесения присяги он ходит между койками, пока другие выглаживают форму и натирают до блеска обувь, и громко повторяет слова.              Напускная театральщина откликается чем-то знакомым и саднящим, потому Саске быстрее застегивает манжеты и подхватывает висящий на железном изголовье китель. От других Учиху отличает то, что больше половины взвода уже были курсантами других военных училищ. Им не приходится привыкать к распорядку, зубрить устав; они знают, как давать присягу — не в первый раз же. И, кажется, во всей академии только Учиху не волнует, ровные ли стрелки на его брюках, плотно ли сидит ремень, не будет ли звенеть бляха, если разболтается. Он просто берет в руки свеженький китель и чувствует на себе чужой взгляд.              — Нихуя себе, — говорит все тот же чиновничий недоносок. — Вот это тебя скривило. Что, звездочек мало? Или ждал, что сразу одну большую дадут?              Саске поворачивает голову в его сторону и смотрит в глаза, хотя сам не знает, какая гримаса отвращения исказила его лицо.              — Да ладно тебе, Учиха. Не смотри на меня так, будто я к твоей подошве прилип. Лучше впитывай мой совет — от сердца отрываю: связями нужно с академии обзаводиться, мы-то оба понимаем, кто куда пойдет после выпуска. Ты мне службу сослужишь когда-нибудь, потом я тебе руку подам, м?              Последние слова сокурсник договаривает уже в пустоту — Учиха выходит в коридор, все еще держа китель в руках.              На улице его все же приходится надеть. Фуражку Саске тоже натягивает на глаза. Мозг охотно реагирует на приказ построиться, и тело подчиняется — встает на свое место, как и каждый день всю прошедшую неделю. Их гоняли по плацу нещадно, будто это имело смысл, поэтому теперь Учиха хотя бы понимает, куда себя деть. На мгновение перед ним вырастает та девчонка — дочь подчиненного, — которая уже бывала даже в его постели, и зачем-то смотрит на него. В точно такой же форме, с туго затянутыми на затылке бледно-розовыми волосами и почти без косметики. Саске даже думает, что так она выглядит лучше.              Сакура, как подкидывает память, ничего не говорит и сама находит свое место в строю, а ебнутым себя почему-то ощущает Саске.              Следующие полчаса он смотрит на серый кирпич, которым вымощена академия, и чувствует, как по виску стекает пот. Он не стирает его и почти не шевелится — сам от себя морщится, что оказывается таким образцовым курсантом. Его тело будто цепенеет на плацу, но не из-за страха, а потому что так — проще. Так проще с момента последнего разговора с товарищем генпрокурором, ведь старший по званию дал слово, что Саске проведет два года в академии, год — на практике, и свобода.              Свобода мерещится повсюду. Она приходит с запахом начатого «Кэмела» и жженной в частном секторе травы; сквозит в шепотках, которыми редко кто-то с кем-то переговаривается; застывает красным цветом повсюду — в твердом переплете присяги, в кучах жухлой листвы, выметенной за территорию, в атласной нити, окаймлявшей шевроны, в висящей на плечах олимпийке, рассеченной прутьями забора.              Саске видит его сквозь мутную дымку. Саске слышит приказ — пора присягать на верность погонам.              Его губы почти не шевелятся. Слова произносятся четко по памяти, хотя и в том он не уверен. Взгляд прилип к одной точке намертво, воображение даже внушает, что можно различить и серебро цепи на шее, и запекшуюся кровь на сбитых костяшках, и бурю в свинцовых глазах. Но это не так — не с такого расстояния, которое разделяет Учиху и Узумаки.              Его взгляд такой же липкий и пытливый. Хуже всего — Саске кажется, что он не видит на его лице презрения. Только разочарование.              Воспроизведенная вслух присяга облагает Саске новыми обязанностями — его сон теперь напрямую связан со внутренними делами страны. Спать ему не полагается, пока бессонницей страдает родная земля, если угодно. Когда-то давно он всерьез думал, что пойдет в армию, отслужит и вернется человеком — иного пути очеловечивания нет, долг родине сам себя не погасит. И мысли о тех погонах так сильно душу не травили.              Сегодня же, под палящим солнцем, он чувствует, как обжигает его плечи, как напекает макушку, как пальцы скребут форму по шву в попытке хоть так избавиться от нее. Но все сидит, как влитое, и от того еще дурнее становится.              Мертвым грузом в руке лежит текст присяги, облаченный в алый твердый переплет. На телефон приходит первое сообщение. Он лежит в кармане брюк, и пока им еще можно пользоваться. Вернее, пока его не нужно прятать, но уже с вечера — или прямо сейчас — старшина может отдать приказ сдать все средства связи. Саске уже знает, где сделать нычку.       

«Вот это, блять, твоя лучшая жизнь? Погоны нацепить?»

      Наставления заканчиваются гимном. Его Учиха не слышит.

«Ну и хули ты молчишь, ублюдок?

Я за забором твоей ебаной академии стою, видел же меня»

      Саске медленно вынимает телефон и не сразу различает знакомые слова.       

«Выйди, блять, если не зассал, поговорим»

      Текст присяги все еще лежит в левой руке, но его вес не ощущается. Зато погоны кажутся тяжелее обычного.       

«А рядом девочка твоя? Симпатичная

А она знает, что ты любишь?»

      Только благодаря наблюдательности Узумаки Саске замечает рядом Сакуру. Она держит его под локоть, когда другие уже разошлись, и разговаривает на повышенных с этим сынком чиновника. Звучит отдаленно его имя, лощенная ухмылка сокурсника встает перед глазами, а палец настойчиво листает настройки чата — находит красную кнопку. Блокирует.              — Да отъебись ты, блять, — уже без церемоний рявкает Сакура. — Я тебе сказала, что яйца отобью, если еще раз подойдешь.              Ее пальцы локоть не чувствует. На коже тяжестью лежит свинцовый взгляд — Учиха смотрит уже откровенно и видит, как вскипает Узумаки. Он что-то пишет — пишет что-то упорно, отправить пытается, но все бьется о глухой односторонний блок. Саске вновь цепенеет: не плац заставляет его тело застыть, а Узумаки, рванувший железную калитку на себя. Она не поддается, ее с пульта на проходной открывают — надо же защитников города охранять по высшему разряду, — но звук привлекает внимание. И сам Узумаки в алой олимпийке стоит, как перед стадом бешеных быков, рассеченный металлическими прутьями забора. Сперва молодые курсанты оборачиваются в его сторону, затем высший командный состав удостаивает взглядом — а Узумаки, подчиняясь своему ебучему характеру, ныряет в ближайшие кусты, откуда выуживает бутылку из-под пива и, не задумываясь, запускает ее со всего маха. Саске думает — в него. Но нет, стеклянный снаряд летит точно в серый кирпич академии над парадным входом. Учиха только слышит звук, с которым бутылка лопается на осколки, а они уже опадают на крыльцо. Сам же он напрягается каждой мышцей, готовый в любой момент сигануть за забор.              Мгновение тишина накрывает улицу. Затем кто-то свистит, кричит и отдает приказы: один — Узумаки, чтоб стоял на месте; другой — курсантам, чтоб задержали его. Запертая изнутри калитка дает Узумаки фору: он сплевывает себе под ноги, делает шаг назад, показывает «жест по локоть», а затем — безошибочно и твердо — смотрит в глаза Учихи. Он срывается с места и бежит уже без оглядки, потому что забор наконец поддается, а Саске чувствует, как собственные мышцы разгораются, и сердце, подгоняемое адреналином, требует бежать тоже.              — Это что было? — спрашивает Сакура.              Учиха не вдыхает едкий табачный дым, но он горечью раздирает глотку.       

* * *

      В обычной школе Саске отправили бы в какой-нибудь актовый зал смотреть концерт или домой — готовиться к новому учебному году. Здесь же он получает первый приказ — уборка территории. Начать, разумеется, сказано с битого у парадного входа стекла. Разрешено еще и переодеться, но радости в том нет — на уличной непарадной форме шевронов больше, чем дырок на венах торчка. Учиха натягивает одежду на автомате, выходит на улицу, исполняет приказ.              Не только ему дают грабли с метлами, а всем его теперь уже сослуживцам, но Саске не считает себя частью этой общности, держится обособленно — и от них, и от забора, за которым, отделенный тонкими прутьями, вновь мог появиться Узумаки. Он и мерещится всякий раз, как Саске поднимает взгляд. Потому и изучает землю под ногами он с особым усердием.              Сакура тоже находится где-то неподалеку — заводит дружбу с еще одной девчонкой, которую Саске видит впервые. И, видимо, с ним тоже дружба пытается завестись, раз вездесущий отпрыск какого-то власть имущего все трется рядом, скребет граблями серый асфальт и внимание привлекает.              Учиха хочет курить.              — Слушай, вопрос есть, — раздается где-то справа. Без разрешения следует продолжение: — Я все смотрю на тебя и понять не могу, правду говорят или нет. Но слухами, как знаешь, земля полнится, я потому и спросить хочу.              Взгляд сразу находит руки говорившего: в пальцах сжата метла некрепко, и целая кожа чуть натягивается на костяшках. Ладони, если их перевернуть, не будут ни изодраны, ни стерты каким угодно трудом; по телу не найдется ни одной белесой звездочки в память об ожогах, ни одного рубца после драки — изнеженный в заботе, чуть упитанный с недавно сломавшимся голосом, он, пятя грудь, смотрит открыто и с вызовом, будто в закромах имеет еще жизней с фоску старше пяти.              Под взглядом Саске чиновничье чадо вскидывает брови, они достают почти до линии кепки.              — Спрашивать я с тебя буду, а ты, пока голос только прорезается, лучше помалкивай в воротничок, впитал? — не повышая голоса, произносит Саске.              — Вот он, борзый какой, — говорит сокурсник и выставляет перед собой ладони. Лыбу давит и на публику, которой двор полнится, играет, но все же к ним не подходят — видать, взгляд Саске отпугивает. Этому стоит только голос повысить, как его все услышат, но он понижает. — А правда, что ты заднеприводный? Мне просто деваха твоя приглянулась…              Выпяченный вперед подбородок встречает рукоять метлы. Учиха даже не думает — бьет наотмашь; слышится треск упавших на бетон граблей, и все тот же асфальт принимает задницу курсанта. Учиха уже готов налететь сверху, как двор разбивается воплем, а самого Саске хватают со всех сторон. С ним никогда подобного не случалось — никто в драках под руку никому не лезет, если жизнь дорога, но на плацу иные устои, и пятеро других курсантов насильно оттаскивают его подальше, пока сын чиновника тупым взглядом смотрит снизу вверх, держась за подбородок.              — Слышь, хуйло, ты повтори-ка, че сказал, — орет Саске, — повтори, блять!              На звуки потасовки чеканным шагом из академии вылетает старшина, за ним — еще пара погононосцев. Саске продолжают держать, когда всех собравшихся осматривают тяжелым взглядом, а о произошедшем спрашивают развалившегося на плацу — в нем Саске теперь видит идеального исполнителя роли литерки: такой же дрожащий, скользкий и ушлый. Все сходства с Узумаки напрочь забываются.              — Метлу не поделили, — с хохотком отвечает сын чиновника. — Просто метелкой не поделились.              Учиха роняет беглый взгляд на Сакуру и вырывает руку — теперь понятно, в чем была суть их разговора, перешедшего на повышенные тона.              — По углам разошлись, — рычит старшина каждому почти в лицо. — Завтра на стрельбище будете яйцами мериться.              Слишком быстро смотрящие расходятся по своим делам, оставляя курсантов предоставленными самим себе, будто взаправду выполняют роль надзирателей в колонии, заполненной малолетками. Даже не оборачиваются на крыльце — после них хоть потоп ведь.              — Значит, я прав, — бросает напоследок золотой ребенок и, стирая кровь с губы, все же уходит подальше, прямо под стены покрывающей его академии.              — Спи, сука, с открытыми глазами, — вдогонку выплевывает Саске.              Он подходит к Сакуре, убеждается, что никого рядом нет, а новую ее подружку отпугивает кивком, после произносит твердо и четко:              — Он тебе руки под юбку пихал, поняла? — Саске смотрит на нее, Сакура кивает. — Повтори.              — Так-то он меня реально за жопу полапал, — отвечает Сакура.              — Пойдет.              До стрельбища Саске ждать не собирается. Свой угол он находит буквально — там, где одна сторона забора сплетается с другой, образуя стык. Здесь, ближе к земле, раздроченные прутья местами разжаты так, что подросток спокойно пролезет, а чуть дальше — почти выломаны. Учиха прикладывает немного силы и вырывает одно звено из общей цепи.              Арматура в рукаве сидит неплотно, но надежно. Через сорок минут она скрывается под матрасом койки, еще помнившей вес Итачи.       

* * *

      Отбой объявляют четко по расписанию. Чего еще ждать в месте, где каждый чих имеет свое время.              Саске кровать не расстилает, а только проминает своим весом — перегибается за ее край, ныряет рукой под матрас и, нащупав холодную сталь, сжимает арматуру в руке. Металлический скрежет разносится в тишине, и Учиха замирает. Не из-за риска быть услышанным, а потому, что два года в казармах, год где-то в кабинетах на подсосе у Итачи, а затем — свобода в ярко-красной олимпийке. Таким рисуется цветом будущее, несмотря на разочарование в свинцовом взгляде и рассыпавшуюся в мелкую стеклянную крошку бутылку на парадном крыльце. Саске даже не сразу заметил, что за Узумаки отправили-таки погоню — слишком взвинчен был, только позже услышал, что нагнать его пятеро бойцов не сумели. А он-то сможет.              Потому запихивает арматуру обратно под матрас, берет с тумбочки полотенце и в него заворачивает кусок мыла. Сердце не заходится гулко и быстро — оно стучит спокойно и размеренно, как если бы Учиха лег спать со всеми вместе.              Он бредет в угол помещения, где у окна стоит чиновничья койка. Дает себе последнюю секунду на раздумья — во сне сынок любого уровня выглядит одинаково, кем бы его папка ни являлся. Но все же Саске одним движением выдергивает из-под его головы подушку, набрасывает на лицо и придавливает рукой голову к кровати, а полотенцем с замотанным в него мылом хлестко бьет, не жалея силы, по яйцам. Боль и представлять не надо — от первого же и удара и от неожиданности сын чинуши вопит и теряется: то ли сдирать с лица подушку, то ли пах защищать. Идея деторождения ему, видимо, не так интересна, потому что он впивается в пальцы Саске и пытается оторвать их от себя, пока Учиха лупит второй, третий, четвертый разы. Рука движется по инерции, как заведенная, а Саске хуярит на выдохе — он успевает нанести с десяток ударов, прежде чем соседние койки пустеют, на него накидываются, пытаясь оттащить в сторону, а где-то в коридоре на всю казарму разносится голос караульного.              Последнее, что Саске видит, — пунцовое лицо сына чиновника, хапающего ртом воздух: его щеки залиты слезами и соплями, а глаза, кажется, готовы вывалиться из орбит.              Последнее, что Саске говорит: «Я предупреждал: спи с открытыми глазами».              Затем включается свет, и в помещение вваливаются все те же надзиратели — только теперь их за собой ведет Зецу.              Спустя час, сидя на стуле в кабинете генерал-майора и ожидая прибытия другого высокопоставленного лица, Саске тонет в тишине собственных мыслей. Так глухо не было даже в багажнике внедорожника. Может, тогда в нем что-то надломилось и вышло из строя, раз теперь он не был способен реагировать совсем ни на что? Он смотрит на штаны от уличной формы, которые успел натянуть, когда его выводили в коридор. Избитого и стонущего отправили к лекарям — он воплями поднял всю казарму, а Саске — на ковер.              Генерал-майор молчит гнетуще, что-то смотрит в журналах дневального и раз в несколько минут поднимает трубку стационарного телефона, разрывающегося трезвоном, прилетающим прямиком из прошлого столетия. Саске слышит каждый, но по-прежнему не реагирует.              Он поднимает взгляд только тогда, когда вдалеке, где-то у забора, сквозь открытое окно в ночи доносится звук заглушаемого двигателя внедорожника и кашель товарища генпрокурора.              Расшаркивания перед прибывшим слышны через коридор — на цырлах ходит каждый, кто не спит, а не спит сейчас в академии никто. Саске встает со стула, когда мысленно прикидывает, что с минуты на минуту товарищ генпрокурор войдет в кабинет. И не ошибается, только первым входит не Фугаку — его опережает Итачи.              Саске не виделся с ним уже несколько месяцев, даже в день рождения они не пересеклись на территории одного дома. И смотреть на него теперь желания бешеного нет.              Формальности по типу рукопожатия, благодарностей в вызове, откровенного лизоблюдства и прочих побочных явлений этой сферы деятельности заканчиваются кратким рассказом произошедшего. Саске стоит, выпрямившись, смотрит перед собой и бровью не ведет, когда к нему обращаются.              — Бил полотенцем с мылом, — говорит генерал-майор. — Уже изъяли. Понахватаются всякого из баек, думают, что кто-то до сих пор использует этот метод. А сами-то в курсе, что судмедэксперты все равно следы найдут? — Он не обращается к кому-то конкретно, поэтому вопрос повисает в воздухе.              Саске чувствует на себе взгляд Итачи.              — За что избил сокурсника? — спрашивает его генпрокурор.              — Я не бил, — отвечает Саске. — Мыло в полотенце било.              Итачи шумно выдыхает.              Прежде чем генпрокурор успевает что-то сказать, Саске смотрит ему в глаза и отвечает:              — Мудак этот девушку облапал. Решил, что может ее трогать за жопу, а она, товарищ генпрокурор, дочка вашего подчиненного. Надо было в стороне стоять?              Нечитаемый взгляд Фугаку прошибает насквозь, и Саске уже не думает, что сможет дальше гнуть свою линию. Он и не собирается этого делать — покидает кабинет, когда ему дают отмашку, и выдыхает, выходя в коридор в одиночестве. Итачи не следует за ним, но плотно прикрывает дверь. Далеко уходить не приходится: десять минут скитаний туда-сюда по коридору заканчиваются щелчком замка и выравниванием по струнке. Фугаку с удовольствием принимает такое послушание, а Саске самого от себя воротит: куда еще ниже можно пасть?              — Иди в машину, — говорит Фугаку Итачи, останавливаясь возле Саске.              — Есть, — на автомате отвечает Итачи. Десять шагов, и он скрывается за ближайшим поворотом, даже не оглядываясь.              Вот как ниже можно пасть.              — Значит, Харуно? — спрашивает генпрокурор. И Саске, хмурясь, не сразу осознает, о ком речь. Затем кивает. — Так, значит, пошел процесс? Выбили уже всю дурь?              С полотенцем в руках, ступающий босиком в темноте, Саске не чувствовал гулко колотящегося сердца. Зато теперь, поймав одно только слово, издали напоминавшее сокровенное признание, его внутренний орган стучит так, что Саске всерьез думает, что его всем слышно.              — Да, — выдавливает через силу он.              Генпрокурор удовлетворенно кивает.              — Ну служи, сынок.              — Есть.              Наутро Саске видит пустую заправленную койку в углу под окном. К обеду замечает, что из тумбочки, принадлежавшей сынку чиновника, пропали все вещи. А перед вечерним построением узнает, что батя его никакой не госслужащий — он самый простой рядовой сотрудник дорожной полиции: штрафует обочечников, разводит на деньги за превышение, не брезгует брать на лапу, чтобы закрыть глаза на остальные нарушения. Все так быстро всплывает, и сынку его приходится выселяться из казармы и забирать документы, потому что в одном небезызвестном отделе, в котором иголочка никогда не тупится, прошлой ночью против папки завелось уголовное дело по факту коррупции и превышения полномочий. Отпрыск, как считает академия, теперь не смеет идти по стопам отца, опорочившего погоны.              Учиха смотрит на корочки, лежащие на тумбочке, и впервые чувствует на себе жернова системы.