До одури

      Слухи разлетаются по казармам со скоростью первого перепихона у школьников. Саске приходится прислушиваться теперь к каждому шепотку, ожидая, что куда-нибудь мысли сынка того патрульного могут просочиться. Это несложно — Учиха знает, что и таких, как он, гасить надо, и любые косые взгляды и кривые разговоры пресекать на корню, иначе быть беде. Слухи разлетаются по казармам слишком быстро.              Но к нему вопросов больше ни у кого не возникает. Наоборот — он обрастает каким-то слабыми (и даже в том количестве — нежеланными) вниманием и связями. Если по первости он еще по привычке выталкивает вперед авторитет, какой успевает заработать, то дальше не то замыкается, не то мирится, не то просто приходит в себя и учится говорить и думать не по понятиям, а по мыслям, которые фасуются между правильно/неправильно.              Арматуру он не выбрасывает, но при очередном шмоне в казармах — таким тут любят внезапно промышлять — находка обнаруживает себя. Приходится спиздеть, мол, рейка от кровати, но никто не верит, а чуть позже и дыру в заборе замечают.              Впрочем, никакого наказания за это Саске не несет. Снова. Выращенному на улице по понятиям и негласным правилам, несмотря на возможность хорошего воспитания и имевшийся кров, Учиха ждет справедливых последствий каждого своего поступка. Но теперь они не наступают, а ошибки — значимые и незначимые — поощряются безразличием. Нет больше никакой системы наказаний, нет возмездия. На его месте любому сорвало бы крышу от безнаказанности, но Саске окончательно теряет вкус жизни и сливается с окружающими, становясь частью законопослушной массы: не в угоду собственным принципам, а потому что так — проще. Ему больше не хочется задаваться вопросом, как далеко впереди него простирается тень от погон товарища генпрокурора.              Друзья не заводятся — нет такой привычки у Учихи, он как-то сам по себе двигаться привык. Настолько он хуевый приятель, что даже Джуго оставляет все попытки связаться с ним. Хотя поначалу он ошивался рядом с забором академии, слонялся туда-сюда, а когда привлек внимание — Учиху вызвали на проходную, куда и Джуго впустили: он — рыжий и коренастый — держал в своих огромных ручищах пакет, гостинцем всученный Учихе. Он только в комнате понял, что подгон, как тюремный, — даже конфеты из фантиков вынуты. Хорошо бы поблагодарить, но Саске не поблагодарил — и скоро Джуго ходить перестал.              Учиха как-то сам по себе двигаться привык.              С началом зимы стынет воздух. По утрам он дерет легкие, пока их дерут на плацу: нале-во, напра-во, кру-гом — Учиха отсчитывает команды по количеству, чувствует себя дворнягой дрессированной и ждет, когда выпадет минутка покурить за свежим сугробом у черного входа столовой. Из приоткрытой двери еще потянет обедом, до которого часа полтора-два, и желудок скрутит от голода. Там он окурок закопает поглубже до самой весны, а весной и сметет в общую кучу. А потом снова: нале-во — слухами полнится академия; напра-во — дотянуть до отбоя, в умывальнике убить сигаретку с выключенным светом, чтоб старшина в окошко не спалил; кру-гом — разорвать бы связи с внешним миром, откуда просачиваются новые шепотки о том, как одной гимназисткой интересуется местный гопарь — «Как его там? Узумаки? Ну тот, что еще за собой свою свору водит…» — и, кажется, даже имеет успех: и успех имеет, и гимназистку.              Сигаретка перед сном мысли смазывает. Покурить удается нечасто: Саске распорядок — костью в горле, но так — проще. Никотин дерет глотку и голову опустошает, помогает веки закрыть поскорей, потому что утром — на плац, он ждать не будет.              Физически их нагружают так, будто собираются отправить оборонять страну голыми руками. Мышцы уже состоят из боли, а болью сопровождается каждая строевая подготовка — в зеркальном полотне шестьдесят пять на сто двадцать должны отражаться отточенные движения и идеальный внешний вид. Стрелки на брюках могут с линейкой проверить, если кому-то доебаться захочется. Однажды Зецу так пытался выдрессировать Саске, что заставил переглаживать рубашку трижды. Саске переглаживал, потому что уже пахло весной.              Раз в несколько недель их вывозят то на лыжи, то на стрельбище. И то и другое Учиху удовлетворяет: на лыжне он может отбиться, хоть полчаса побыть с самим собой, покурить не в ночи или озираясь, а спокойно, прислонившись к какому-то дереву древнему, и голову прочистить. В окопе же перед мишенью он совсем не думает — опустошает в неподвижную цель обойму, перезаряжает, и по новой. Спокойно, четко, без промахов. Только в самый первый раз он дал осечку, когда его на полигон со всеми привезли и всучили автомат — тогда будто руки раскаленным металлом обожгло, из-за тремора даже пальцы сжать на курке не мог. Теперь на стрельбища Учиха едет с той же целью, что и на лыжню: отстреляться буквально, потом прочистить голову, из окопа сигналя струйкой дыма, — старшина обычно глаза на такое закрывает, все же люди.              Из всех предложенных предметов Саске больше тянется к криминалистике. Если рассматривать ее с точки зрения задумки, то пользы тьма: избавлять мир от решивших, что право имеют, находить их по чешуйке кожи на месте преступления или реснице, прилипшей к ботинку жертвы. Пальчики снимать — дело интересное, но даже здесь просачивается то, от чего Учиху воротит. Например, избавление от висяков. На уроках такому не учат, но между делом опытные погононосцы обмолвиться могут: оказывается, чтобы система палочная работала, можно пару дел, висящих мертвым грузом, приписать кому-нибудь, кто все равно воли не увидит никогда — самым гиблым сидельцам. Вся правоохранительная система напоминает паутину: здесь повязаны все, каждое звено сложного механизма зависит от другого такого же. От момента ареста и до самого выхода из тюрьмы нити тянутся от одних погон к другим и обратно, так что в любой момент какой-нибудь кабинет, где подшить одно дело к другому решают, связывается с каким угодно исправительным учреждением, подбирают они вместе сидельца со стажем, а дальше творят полное беззаконие под эгидой правосудия.              Даже находя толику чего-то откликающегося, Саске только глубже убеждается: два года здесь, год — на подсосах, и свобода.              Весна приносит новую порцию слухов, но от нее Саске отбрыкивается и всячески пропускает мимо ушей. Обрывками фраз складывается картинка того мира, который отделяется забором с калиткой на магнитах — ее еще открывают пультом с первого этажа. И картинка та не самая красочная: говорят, загибаются улицы под тонной кристаллической пыли; говорят, потребляют ее совсем уже школьники.              Не к месту вспоминается, что товарищ генпрокурор проходил когда-то эту сферу силового ведомства и даже возглавлял ее. Борьба с наркотиками особняком стояла в послужном списке Фугаку, только побороть их он не сумел. Где-то существует дыра, через которую высыпается разного рода дурь, способная даже из человека уважаемого сделать подобие животного — с мыслями лишь о том, где достать дозу, чтобы приход новый словить.              И как весной распускаются «подснежники», так и повисает в воздухе вопрос: кто и за что? Прозаичен во множестве дел вывод — сами себя, иглой по вене. Сколько тел не оттаивает из-под сугробов, все кладбища ширятся, да клиентская база растет: конвейер продолжает производить и поставлять кристаллы, которые безымянные гномы по артериям города и паутине улиц разносят без обедов и выходных.              Саске с этой, как говорится, народной статьей ни в каком виде связываться не желает. Можно сказать, что где-то в глубине души он будто бы отдает дань прошлому. Но то ведь в глубине, а снаружи все мелко и очевидно — предстоящую весеннюю практику он лучше в казармах пройдет или колонии для малолеток, чем в притонах. Туда желающих не по нужде ходить никогда нет: кому оно надо в спидозных иглах копаться и на торчков смотреть? Каждый выбирает место первой практики по собственному комфорту: чтоб телек в кабинете был, кондер прям в ебало дул и желательно форточка открывалась на дорогу, а не во двор — еще алкашей под окнами слушать.              Но удача предпочитает водить Саске по губам, поэтому, когда их собирают в пустующей уже три месяца из-за трещин в потолке аудитории, он сразу смекает, что к чему. Парты из кабинета они же давно уж вынесли, поэтому никак, кроме как в шеренге, расположиться не удается. Но старшина быстро переключает внимание на прибывших гостей, дает им слово и по первому «практика», Саске начинает гадать, какие отделы людей послали.              Проблема в том, что подразделений-то много, вот только в этом году всего два отправляют кураторов для набора. Двое лейтех, не дотянувших до тридцати, — первый улыбается паскудно, пока рассказывает про главный отдел тридцать восьмого дома, второй смотрит на собравшихся изучающе, но с ухмылкой. Будто заранее понимает, что уйдет с пустыми руками.              Так-то его физиономия и вероятный настрой не обманывают — лейтенант пришел представлять главное управление по борьбе с оборотом наркотиков. Саске бы отключил звук его голоса, чтоб не засорять мозги бесполезной информацией, но вынужден навострить уши: тот первый, что паскудно улыбается, — шестерка Итачи, а отдел, о котором он тут распинался, — тот самый, где иголочка никогда не тупится.              Второй чуть проще. Лейтеха представляется Генмой и обещает, что за целый месяц ничего, кроме обоссанных подъездов и прогнивших коммуналок, наблюдать не придется — ни уютных кабинетов с чашечками кофе, ни отчетов на белоснежной бумаге со свежими картриджами чернил в принтерах, ни просящей кирпича рожи Итачи. Только концептуальное погружение в нижний мир родных улиц.              Выбор есть всегда: пойти разгребать игольные завалы по блатхатам с Генмой или прописаться в чистом кабинете под крылом Итачи в тридцать восьмом доме. Учиха думает быстрее, чем успевает моргнуть: ставит свою подпись под фамилией Генмы и обнаруживает, что, кроме него, никто не вздумал контролировать оборот наркоты. Все рвутся к станку — дела шить, статьи под людей подбирать.              — Учиха же? — Слышит Саске за спиной, когда уже отходит от стола с записями. Он не оборачивается, решая проигнорировать вопрос, но и Генма не пальцем деланный: — Когда старший по званию обращается, — говорит он чуть громче, но все с той же ухмылкой в голосе, — младший должен реагировать.              Учиха тормозит уже из принципа — он устав этот ебучий знает, ему чужих подъебов еще не хватало. На пятках разворачивается, резко и отточено честь рукой отдает и, не моргая, рапортует: звание, фамилия, отряд, порядковый номер в общем списке по алфавиту, после — по росту, каким он числится в шеренге, успевает назвать еще и номер своей койки, а вот обозначить, каким по счету сегодня в столовую зашел, — не успевает.              — Курсант, — голосом дергает старший по званию. Саске замолкает и смотрит выжидающе: должен Генма выплюнуть что-нибудь, что потешит его маленькое эго. — Почему выбрал борьбу с наркотиками?              Саске, готовый каменной физиономией ко всему, хмурится. Он ждет, что дальше последует что-то паскудное, но здесь вывозит только своим оскалом шестерка Итачи, стоящий по правую руку лейтехи.              — Полезнее, чем в кабинете сидеть, — выдает Саске и сам не знает, врет или нет.              — Мараться не боишься?              — Никак нет.              Генма смотрит в упор несколько секунд, затем опускает взгляд в листок и ставит свою подпись напротив фамилии Саске.              — Но в кабинет все же сходить придется. Оформиться надо.              — Есть, — на автомате отвечает Саске.              — В понедельник в восемь утра в тридцать восьмом. На проходной покажешь корочки, я на тебя пропуск оформлю. Желудок крепкий?              — Так точно.              — Ну смотри. — У Генмы взгляд тяжелый, блуждающий. — В понедельник в восемь утра. Корочки не забудь.              — Есть.       

* * *

      Ночь слишком светлая для середины весны: снег уже весь в землю впитался, но деревья по-прежнему стоят голые, костлявыми ветвями к блину на небе тянутся и только бледность лунную впитывают.              Учиха больше не скрывается. Один из немногих, кому позволяется курить в три часа ночи в открытое окно в умывальнике. Теперь уже не потому, что он приходится кровным родственником главному прокурору страны, а из-за личных заслуг: где-то по учебе отличился, куда-то вовремя зашел, случайно подсобил, то тут, то там отметился, и вот — форточка в его распоряжении, травись на здоровье.              И такая маленькая радость не радует совсем. Учиха ни на секунду не забывает, где он и за что. Принимает полагающееся, но в уме держит, что все цену имеет. Даже дары.              Ночь слишком светлая и оттого, что улица, которую предстоит истаптывать теперь уже не истончившейся подошвой запыленных кроссовок, а начищенными громоздкими берцами со шнуровкой качественной, строчкой ровной. Не примет его район, к гадалке не ходи. Да и принимал ли хоть когда-нибудь?              Какое-то далекое чувство диктует, что был какой-то территориальный спор, были драки не на жизнь, а на смерть, были ребра выбитые — как окошки закрывшихся на ночь киосков, — и зубы выбитые тоже были. Были ночи летние: и светлые, как сегодняшняя, и очень темные. Еще что-то было: отгоняемое, важно-неважное, потертое памятью, как купюрки прошлого века — большие, еще додефолтные.              Саске курит медленно, язык смолью пропитывая, а сам понимает, что не заснет. Подушка серенькая еще мыслей подкинет, нашепчет каких-нибудь новых голосом Итачи. С ним Саске обязательно пересечется — нет шансов не пересечься, но он все же постарается как-то совсем не отсвечивать. Вопросы будут тупые, но их хуже — попытка здорового диалога, будто не было ночей темных.              У Саске по сей день свербит невысказанное, потому и язык смолью обильно пропитывается. Он все же тушит о низ выкрашенного белым деревянного подоконника и по привычке машет рукой, хотя утренний воздух и так прохладой вытягивает дым наружу. Окурок летит в унитаз и смывается только со второго раза, когда фильтр окончательно пропитывается водой — на улицу Учиха ни один бычок не выкидывает, самому же придется плац выдраивать с зубной щеткой, если хоть один мусор мусор заметит.              Он запирает ставни и опускает вниз щеколду. Только сейчас замечает, что кожа стала гусиной на руках и голой груди. Часовой спит на посту, и Учиха проходит мимо тихо, чтоб не будить уставшего вояку. Постель встречает прохладой, твердостью и предстоящей бессонницей: закрытые глаза сознанию провалиться не помогают.              Казарменная оборона, заключавшаяся в педантичном распорядке не дня, а просто целой жизни, и зубьями посаженном по периметру заборе, больше не спасет. Саске уже признается перед самим собой — он тут прячется: от прежних людей с не родных, а всего лишь знакомых улиц, от слухов, которые шепотками по артериям города рассыпаются, от бесконечных взглядов, которые нужно уметь делить на косые/прямые и не забывать спрашивать за них.              Сейчас положение его шаткое. Если на цыпочках стоять на раздолбанном табурете, а шеей болтаться в петле, и то уверенности будет больше. Сейчас ему вверена какая-то работа, которую в практику зачтут, но неприкосновенность погононосцев на него все-таки не распространяется — пером под ребро порешают тихонечко, может, даже свои же, пока он будет разгребать заваленные наркоманские притоны и грозить ответственностью за хранение и распространение.              Выход видится один: официальное трудоустройство. Сейчас его никто не предлагает, это понятно, но в будущем иного варианта не будет. Запятнанные погонами плечи уже не очистить ничем.              Мысль эта не приходит резко — Саске ее вытягивает на поверхность, будто всегда видел, как она бултыхается на дне, но намеренно закидывал ее сверху камнями. Вот только менее правдивой она от того не стала.              Будущее у Саске уже заранее прописано и распланировано — как заключенное в педантичном распорядке.       

* * *

      В назначенное Генмой место Учиха приходит ровно за десять минут. Ему знакомы и острые зубья забора, с одной стороны обрамлявшие недоведенный прямоугольник главной обители силовиков, и кислотно-зеленый газон — такой кислотный, что режет глаза на серой улице, только распрощавшейся со снегом, и бледно-желтые стены, и герб на лицевой стороне. Он бывал тут не единожды, но всегда набегом, без остановок и даже минутки на размышления. «Тридцать восьмой» никогда его не касался, никогда не был частью той реальности, в которой сам Саске охотно обитал, но теперь, стоя перед ним, угнетенное сознание давится безутешными мыслями. Тело отказывается ступать внутрь огражденного периметра.              — С академии? — вмешивается в голову чужой голос. Саске находит глазами мужчину, одетого по уставу, за крепкими прутьями ограды, но не отвечает. На нем и так форма со всеми шевронами — он разве что мишень на грудь не нацепил. — Тебе открыть или как?              Саске думает, что зря не покурил напоследок.              — Открывай, — отвечает он.              Обращение, кажется, не приходится по вкусу служивому за решеткой, но, если перед каждым расшаркиваться — подошвы не напасешься.              Территорию Саске минует размашисто. Очередной бюст, нанизанный на постамент прям посреди аллеи, ведущей к главному входу, напоминает о том, что завтрак может и наружу попроситься.              Генма не обманул: на проходной по корочкам Учихе дают добро пройти дальше, называют номер кабинета, и Саске даже с облегчением отмечает, что это — противоположное от Итачи крыло. Потому, когда он тянет на себя ручку нужной двери, даже не хмурится привычным образом, а сразу отдает честь перед лейтенантом.              — Да по тебе часы сверять можно, — комментирует Генма с ухмылкой и тянет в ответ руку.              От рукопожатий Учиха отвык, никто в академии ни с кем на равных не здоровается.              — Падай куда-нибудь, вот со стула можешь папки убрать. — Генма и сам садится в крутящееся кресло и тянется к окну, открывая его и впуская свежий воздух. Он достает из круглого футляра зубочистку и одним концом пихает в рот — эту привычку Саске заметил еще в прошлый раз.              Место Учиха выбирает у самого стола Генмы, здесь папок меньше всего. Стопку он как может аккуратно перекладывает на чужое рабочее место и садится, не касаясь спинки стула.              — Ты в районе доков бывал? — Генма отрывает взгляд, но Саске на него не смотрит.              — Вырос там.              — Повезло-повезло, — бормочет Генма, вновь ныряя в бумаги. Только краем глаза Саске замечает свою фамилию и понимает, что лейтеха изучает его личное дело. — Повезло, говорю, мне с напарником. Страховать, значит, будешь. Завтра пойдем на разведку, есть пара обращений бдительных граждан, нужно проверить одну беспокойную коммуналку.              Перед глазами плывет невидимая карта — та местность, которая хранится в памяти. Доки не занимают огромную территорию, в три разные стороны от них можно идти, а в четвертой упрешься в реку. Прямо шерстить смысла нет — там железнодорожный мост, а дальше — убитый частный сектор, никаких коммуналок там нет. В противоположной стороне обычный мост, переправляющий на другой берег, но жилые дома до него все же стоят. А по правую руку — поле непаханое панелек с разбитыми фасадами и рожами разбитыми тех, кого залетными зовут. Если зашел случайно, местность попутав, там же свою физиономию и оставишь.              — Проблем нет? — спрашивает Генма, изучая внимательным взглядом поверх бумаг профиль Саске.              — Никак нет, — отвечает Саске. Челюсть сжимается непроизвольно.              — Вот и заебись, вот и хорошо, — потирает ладони лейтенант. Его простецкая натура даже как-то располагает, что Саске кажется неуместным, он уж как завелось. Учиха даже думает, что мог бы пропитаться к нему уважением. — Кстати, товарищ капитан приказал отправить тебя к нему, как ты свободен будешь. Ты заскочи в кабинет его поздороваться, когда от меня пойдешь, добро?              От зарождавшегося уважения и послевкусия не остается.              — Есть, — врет Саске.              Как только Генма оформляет все документы и отпускает до следующего дня, Саске, минуя все посты охраны, покидает «тридцать восьмой», даже рядом не дыша с кабинетом Итачи.