До одури

      Переваливаясь с боку на бок, семафорит синими огнями, что вообще ранним утром не обязательно, подъезжая, «Бобик». Саске видит и его, и Генму за рулем, когда стоит чуть поодаль от калитки академии и курит, ожидая свой эскорт, как было условлено. Само наличие патрульной машины уже выглядит явным издевательством, а Генму это только веселит — и это, и мигающие проблесковые маячки, и застывший на месте Саске.              Привычка заставляет посмотреть по сторонам, прежде чем носок топчет окурок, а Генма берет в руки СГУ.              — Учиха Саске, пройдите в машину, — на всю улицу оповещает он, ухмыляясь и явно находя в происходящем нечто забавное.              Саске быстро открывает переднюю дверь и одним махом забирается внутрь. Кажется, что ниже натягивать фуражку некуда, но руки все тащат козырек, пытаясь закрыть лицо полностью. А Генма зубами прикусывает плюющуюся дымом сигарету, обеими руками хватается за руль и со скрипом выворачивает его влево — «Бобик» кряхтит, задыхаясь, но приказ исполняет. На то он и «Бобик».              — Ты уж привыкай на таком двигаться, — советует лейтеха, хлопая ладонью по тому месту, где должен располагаться клаксон. — Думаешь, тебе сразу хорошую тачку подгонят?              Саске не то чтобы вообще думает об этом.              — Да выруби ты гирлянду, — раздраженно бросает он и начинает щелкать по всем кнопкам на приборной панели, пока Генма не помогает дернуть нужный рычаг. — Я думал, мы на разведку.              — Ну да. Только прибытие у нас с анонсом. Ты не бзди, сейчас сам увидишь, к каким вурдалакам мы в гости приедем.              Бздеть некогда — глаза с жадностью приковываются к окну, рассматривая почти забытые окрестности. Ходить проторенной тропой на остановку, откуда выезды бывали только в центр, сопоставимо с прогулкой у заключенных — как вырваться с жилки в узенький коридор, где небо раздроблено решеткой. Не сравнить и с поездками на полигон да на лыжню — там в покрытом тентом фургоне грузовика вообще ничего не видать.              Сейчас легкие хоть немного должны бы расправиться от свободного воздуха, от знакомых картин, от дворов с испещренными трещинами арками, от прибитых пылью костлявых кустов. От синего киоска с ажурной решеткой перед стеклом, за которым Удон денно-нощно высматривает прохожих, охраняя запасы сигарет и дешевого пойла. От пустой хоккейной коробки, ворота которой, хочется думать, еще помнят тепло мозолистых ладоней, а о бортики по-прежнему эхом бьется лязгающий звук раскрываемых в неспокойных руках крыльев стальной «бабочки». От мелькнувших слева заброшенных доков, где однажды Учиха свернул не туда.              Легкие не расправляются. Дыхание просто спирает, поэтому Саске, не спрашивая разрешения, закуривает.              Дымчатая улица переваливается с боку на бок, поворотами и тупиками подкидывая воспоминания, но взгляд стачивается о неровности дороги, что в итоге незамеченным остается весь путь. Его стирает горечью ностальгии и чего-то еще, что в действительности забивает грудь.              Дышать полноценно в машине не дают мысли, а в подъезде — спертый запах мочи и тухлых отходов. И чем выше по скрипящей деревом лестнице двигается Генма, а за ним шаг в шаг Саске, тем сильнее забивает ноздри. Учиха кривит лицо, а лейтенант перед ним усмехается.              — Вот это амбре они организовали. — Генма натягивает рукав повседневной формы на пальцы, останавливаясь у одной из трех дверей на четвертом этаже, выкрашенной красно-коричневым цветом, и звонит в покрытый сальным налетом звонок. Он ловит взгляд Саске, направленный на руку, и поясняет: — Не хочу заразиться.              Дверь открывают не сразу — ритуал повторяется два-три раза, прежде чем из квартиры начинают доноситься признаки жизни. На это, кстати, Саске уже перестает рассчитывать из-за смердящего запашка. Вонь становится резче, когда появляется щель, а из нее посматривает — не настороженно, а совершенно пьяно — зеленый глаз. Он щурится от просочившегося света, но оно не мудрено: квартира за взъерошенной головой тонет во мраке, несмотря на бледное раннее утро за окном.              — Ну шевелись ты, Гаара, дай пройти, — торопит Генма, а Саске уверен, что ослышался. — Двигай, двигай.              — Давай в следующий раз, — сухим голосом тянет Гаара, которого даже в желтом свете вспыхнувшей по воле Генмы коридорной лампочки Саске узнает с большим трудом: он бледный, тощий, с острыми коленями под висящими на косточках трусами и засаленной майке. Смотрит уже не так пьяно, видать, не все мозги на ложке расплавил.              — Слышишь, дружок, я к тебе и так с предупреждением прихожу, — фыркает Генма, сразу переключаясь в режим ищейки: шарит по ящикам комода в коридоре, оттесняет Гаару к спальне и попутно включает везде свет. — В следующий раз… В следующий раз мы можем не успеть, приедем, а тут жмур, а? Кстати, что воняет?              Ответы на вопросы даются с трудом, учитывая, что Гаара только сейчас замечает Саске и рассматривает его. Он не удивлен, не заинтересован — просто пустыми глазами спотыкается о старого знакомого и чешет локоть.              — Цветы, наверное, засохли, — предполагает Гаара.              — А по ощущениям — полноценная семья отдала концы.              Все трое резко дергаются от постороннего шороха: что-то шуршит и кашляет за запертой дверью, но сквозь мутное стекло не видно даже очертаний — искусственный свет рассеивает темноту только там, куда успел пробраться Генма, в комнатах по-прежнему тьма. Каким бы щуплым и болезным Гаара не выглядел, он все так же остается торчком, который мыслит иными мерилами. Судя по зияющим на руках язвам, расчесываемым ногтями с забившейся под них кровью, явиться довелось в момент ушедшего прихода и наступающей ломки. Саске никогда не был свидетелем такого. Только Генма рядом держится уверенно, явно сталкивается с подобным раза три-четыре в неделю.              Звук за дверью утихает, а Гаара от нее не отходит ни на шаг, будто обороняя.              — Давай-ка в сторону, дружок, — предупреждает Генма.              — Не надо, он спит. Он просто спит. — Неуверенный взгляд Гаары падает на пол, и Саске кажется, что происходящее секундой ранее его больше не волнует.              И Гаара действительно отходит от двери, забывая о чем-то, что пытался там скрыть, и копирует Генму: начинает рыскать в ящиках комода, шерстит по карманам курток, висящих на вешалке у входа — торопливо и семеняще. Он несколько раз подряд дергает правым плечом, будто его бьют током, и прочищает горло. Саске напрочь забывает о напарнике, следя только за Гаарой, который уже выглядит не так хлипко и вяло — теперь Учиха может сказать, что чувствует от него опасность. А лейтенант тем временем скрывается в спальне, откуда уже не доносится ни звука.              — Ты не видел? — спрашивает Гаара.              Саске молчит. В его руках ни табельного, ни арматуры, ни кастета на худой конец — ничего, что поможет остановить торчка, если он решит напасть. Оружие он получит вообще не скоро, но хоть дубинку-то Генма мог дать. Сам-то, небось, приперся вооруженный до зубов.              — Куда дели? Блять, прячут-прячут, я же тут клал… было где-то, точно было. Ты не видел? — Гаара бормочет, роется вокруг, а взгляд Саске падает на стопочку квитанций, лежащую на стуле возле двери. Она сложена так неестественно ровно, что выбивается из общей картины. Квитки оповещают об отключении воды и света: электричество, судя по всему, еще не отрубили, а вот воду уже должны были перекрыть, если верить дате.              — Учиха, фиксируй, — кричит Генма из спальни в коридор, а Саске, не видя напарника, вскидывает брови: куда, нахуй, фиксировать? Ни бумажки, ни дубинки ему не дал, зато приказами сыплет. — Рок Ли, шестнадцать лет. Сидит полгода примерно. На месте обнаружены… блять, ну навскидку грамма полтора, так запиши.              — Записал, — отвечает Саске, держа руки в карманах.              Гаара, как по зову, вскидывает голову и ломится в спальню, на звук голоса Генмы, Саске срывается за ним — не знает точно, успел ли тот на отходосах найти какую-нибудь отвертку острую в ящике, но в дверном проеме они сталкиваются. С виду — кожа да кости, только сил в нем немерено: торчок вырывает из рук Генмы найденный пакетик с желтоватым, как сера, порошком и со всей дури отталкивает Учиху. Тот в стену влетает и ловит звезды перед глазами, а Гаара с грохотом запирается в узеньком отсеке туалета.              — Вот сука, — шипит Генма. — Вот пиздюк! Это ж вещдоки! — Он вскакивает и протискивается в коридор, освобождая спальню. В ее мраке Саске видит тело на матрасе, скомканном на полу. Помоги-ка этому, — приказывает Генма, хватаясь за круглую ручку уже без прежней брезгливости.              Сходства у этого темноволосого паренька с Гаарой разительные: оба худые, оба в язвах, оба убитые, но, как его назвал Генма, Рок Ли — в хлам, а Гаара — от ломки. Не сумели синхронизироваться они в своих приходах, видать, уснули, словив трип, а Гааре пришлось проснуться. У него и стаж употребления больше, дозу постоянно приходится увеличивать. Генма не зря сказал, что пацан сидит около полугода — Саске и сам видит, как его накрывает волнами, и слышит, как скребется в туалете Гаара. До ближайшей ломки у Ли еще куча времени, а вот Гаара с ней сейчас борется.              Как с дверью борется Генма, пытаясь ее вскрыть. Сердоболия в нем до задницы — ручку на себя тянет, чтоб не зашибить случайно несчастного торчка внутри. Саске же присаживается на корточки и осматривает вяленое тело школьника: синие ленты вьются чуть не от плеча и до самого запястья, их передавливает коричневый жгут чуть выше сгиба локтя, где лиловым пятном расползается гематома от инъекций. С каплей крови. Саске дергает обмякшую руку паренька на себя, а под ней находятся и шприц с остатками, и ложка с зажигалкой.              Ошибочно Саске разобрал картину: Гаара помог ширнуться Ли, прежде чем успел открыть дверь, а до своей дозы добраться смог позже, даже рискуя не упасть в новый приход.              — Учиха, найди-ка нож какой-нибудь на кухне, — просит Генма.              — Тут этот поставиться успел, — отвечает Саске.              — Видел. Жив?              Саске оттягивает верхнее веко на глазу Ли — то ли радужка у него непроглядно черная, то ли зрачок заволок цвет полностью, но видать теперь только то, как яблоки закатываются в попытке рассмотреть все то, что скрывает череп.              — Дышит, — отвечает Саске, чего вполне хватает Генме, чтобы повторить просьбу о ноже.              Учиха роется в первом попавшемся ящике быстро, но не из-за спешки, а по желанию свалить скорей из общей кухни коммуналки. Только сейчас он осознает, что в квартире на самом деле три комнаты, но две другие не видно из-за заставивших коридор коробок и бесконечно клубящихся в углах теней. Даже в кухне деревянное окно завешено каким-то старым одеялом, которое Саске срывает без спроса, чтобы впустить больше света. Плоский нож находится в заставленной грязной посудой раковине, и Учиха даже не моет его, так несет Генме и вкладывает в протянутую ладонь.              Запахи отходят на второй план — к ним Учиха уже привык. Темнота даже не так напрягает уже. Теперь он больше прислушивается к хлюпающим звукам из туалета, где сейчас Гаара топит в крови дурь. Готовый обнаружить по ту сторону труп, Учиха держит ручку на случай, если Гаара взбесится и решит выбить ее с ноги, пока Генма ковыряет между коробкой и полотном ножом.              Язычок замка отъезжает в сторону спустя несколько секунд — навыком взлома Генма владеет неплохо. Саске отступает на шаг, Генма пятится назад, и Гаара, привалившийся плечом к двери, обмякнув окончательно, падает на пол. Его меловая кожа почти светится в полумраке. Если бы он не осел так мягко на крашенный коричневой краской пол, Саске бы поставил на то, что он гипсовый: тело кажется скрюченным, напряженным, зажатым, а сам Гаара в приходе принимает позу эмбриона. Шприц, торчащий из его руки, сидит пусть и плотно, но кровь все равно находит путь наружу и сочится по сгибу локтя. Горячая ложка звонко падает на грязный кафель.              Зеленые глаза не закрыты — они мутным стеклом отражают иную реальность, которую Гаара предпочитает настоящей.              Если правильно ставить вопрос, что лучше — по вене пускать и собственной блевотиной захлебываться, или, прибитый буквой закона, погонами светить, то выбор очевиден. Солевой экстаз на два счета стирает лицо с человека, делает его подобием существа, ломающегося от желания всадить поглубже новую дозу и в яде собственную кровь растворить. Власть даже в самых незначительных объемах тоже превращает людей в оборотней, которые, прикрываясь данной государством неприкосновенностью, ведут себя, как животные. Хотя животные подобных сравнений не заслуживают.              И зависимость от власти не меньше той, что дарят кристаллы. Только шанс остаться человеком чуть выше.       — Смотри-ка, у него тут ретро-арсенал припасен, — говорит Генма, ковыряя носком выжженную в полу ямку под плинтусом, забитую горстью веществ. — Солидный схрон. Где только «хмурый» нашел? Его сейчас днем с огнем не сыщешь.              Саске вновь смотрит на блаженного Гаару и саму заначку находит странной: он забыл о том, что здесь еще тайник, или вообще не смог здраво мыслить в момент ломки?              — Разве? — Учиха осматривается по сторонам, все еще держа вяленое тело паренька в поле зрения: он видит только его ноги на матрасе, но даже это успокаивает — значит, не таится за стеной, готовый напасть. Саске кажется, что тут, если вытряхнуть весь хлам, килограмма два порошка наберется.              — Так и есть, — перечит Генма. — Молодняк по мефу убивается, героин уже прошлый век. Мефедрон можно ставить любым способом, была бы фантазия, и ценник у него гораздо ниже, синтетика с дешевым мусором. Намяукаются и уходят в трипы, даже не замечая, как начинают гнить.              Гаара лежит неподвижно. Его окружают стены туалета: грязно-зеленые от середины и до пола, а вверху — выбеленные лет двадцать назад, но теперь покрытые толстым слоем пыли. Желтая лампочка мерцает медленно, может, в такт сердцебиению Гаары.              Тошнота подступает, когда Саске понимает, что в туалете есть только унитаз — вероятно, единственный источник с водой, наполнившей шприц для разведения жижи, которую Гаара всадил в свою вену. Видать, трубы в квартире все-таки перерубили, как грозились в квитках, значит, сюда Гаара щеманулся не потому, что ближе, а потому, что знал — в ванной воды нет. Соображалка у торчков даже в такие мгновения работает.              Рядом остывают почерневшая ложка с пластиковой зажигалкой.              Учиха сглатывает и, пока Генма, присев на корточки, щупает пульс на бледной шее Гаары, медленно переводит взгляд на его губы — ни пены, ни рвоты.              Отступив назад, Саске смотрит на тело, остывающее на матрасе.              — Живой? — спрашивает Саске, сам не зная у кого.              — Дышит, — отвечает Генма. — Он ебаный танк, честное слово. Не знаю, какая доза должна его положить, вечно что-то такое выкидывает, но вывозит. Каждый раз думаю, что передознется на моих руках.              Саске прочищает горло.              — Этому не повезло.              Генма смотрит сперва на него, а затем следит за его взглядом — на матрасе, раскинув руки, рвотой захлебнулся школьник, который пятнадцать минут назад представился как Рок Ли.              Следующие два часа выбивает из памяти потоком лиц, голосов и действий. Приезжает скорая, подтягивается местный участковый, еще наряд прибывает позже всех — констатируются смерти, устанавливаются причины, собираются вещдоки и, пока Гаара лежит посреди коридора в отрубе у всех под ногами, проводятся обыски.              Кажется, теперь ему от тюрьмы не открутиться — Саске даже представить не может, что Генме сделать придется, чтобы его отмазать. А мажет Генма, по всей видимости, этого торчка знатно. И если сначала Учиха думает, что по доброте душевной — у него ж сердоболия до задницы, то, когда приезжает сестра Гаары, пасьянс складывается самостоятельно. Лейтеха на нее разве что слюной не капает.              Но стоит признать, что Темари за год изменилась. Не сказать, что расцвела и похорошела, — она никогда дурной и не была, просто старше стала. Вообще не по возрасту. Но без усталых синяков под глазами, сухих губ и бесцветных волос — только с таким тяжелым опытом, разбитыми осколками застывшим в зеленых глазах, что взгляд непроизвольно в сторону отводится. Учиха и думать не думает о том, какой пиздец успел выпасть на ее долю, что она такая замученная таскается по блатхатам, хотя и думать тут нечего: она замученная, потому что по блатхатам таскается да у больничной койки караулит, когда один из комы выкарабкается, а второй в реальность вернется.              И так по кругу.              — Ты не куришь?              Саске слышит ее голос, обращенный к себе, и понимает, что вообще не узнает его. То ли забыл, потому что слышал нечасто, то ли его тоже покусало коррозией времени. В последний раз она глотку драла за свои какие-то понятия, сегодня же почти шепчет, хотя ее и так слышно — из квартиры как раз вынесли труп, а все лишние удалились.              И Генма куда-то запропастился. Ее бы куревом на годы вперед обеспечили да разговор бы отвлеченный завели, поддержкой пропитанный, если б она по правильному адресу обратилась, но вместо того Учиха просто вынимает из кармана пачку, внутрь которой спрятана зажигалка, и молча протягивает ей.              — Спасибо. — Темари закуривает прямо там, в коридоре, где все еще клубится по углам полумрак. Она вписывается в пространство и сейчас, зажимая двумя пальцами сигарету и выдыхая дым под потолок, и в первые секунды своего появления, будто когда-то была частью этого коммунального интерьера с извещением об отключении от всех благ цивилизации.              Саске верит, что она тут если не родилась, то выросла и вырвалась. Вряд ли она продолжает тут жить. Пацан, с которым она таскается, по разговорам с батей в коммуналке живет, а куда она приткнулась?       Учиха сам не поймет, зачем думает об этом. Думает, и все.              Очухивается Гаара эффектно — сперва шатается в сторону спальни, куда его закономерно не пускают, затем ломится уже основательно. Орет и требует выдать ему приятеля по шприцу немедленно. Его укладывают двое, еще один руки держит, а Гаара все вырывается, пока Темари посыпает его голову сигаретным пеплом. Даже бровью не ведет от его истошных криков, а у него, видать, в размякший мозг информация поступила, дошло-таки, что ширяться больше не с кем.              Саске слышит его вопли, устранять его не помогает.              А мысли все — вокруг кажущейся безопасной в силу стабильности хтони жизни Темари. И когда она пачку сигарет возвращает, и когда Гаару силой утаскивают куда-то в неизвестном направлении — то ли в психушку, то ли в рехаб, то ли сразу на зону. И когда Генма дает чистый лист для объяснительной, где приходит время разложить по полкам, почему Учиха ушел, несмотря на факт введенной в кровь жертвы дури, почему он решил разобраться с дверью, если слышал, как за стенкой захлебывается школьник, почему не оказал первую помощь.              — Ты ебнулся? — спрашивает, вырывая листок, Генма. Он пробегается по буквам взглядом и повторяет: — Реально ебнулся. Зачем ты все-то выкладываешь? Хочешь, чтобы вместо погонов тебе срок впаяли?              — Это объяснительная, — говорит Саске. — Пишу, как есть.              — Ты решил, что это — первый откиснувший торчок? Знаешь, сколько таких малолеток по стране загнулось? Нет? — Генма рвет объяснительную, не дав чернилам высохнуть. — Если бы ты реанимировал его, он бы уже через полчаса вновь по вене пустил в знак благодарности. Продлил бы ему существование на один короткий зевок. Может, для тебя цинично прозвучит, Учиха, но я скажу, как вижу, а ты сам решай, во что верить: пацана жалко, я не спорю, но сами по себе без дула у лба люди решения принимать не спешат, знаешь? У Гаары сейчас, если окончательно шарики за ролики не заедут, мозги могут на место встать. Если он станет чистым, то потому, что вот этот Рок Ли лишний миллиграмм в свою кровь влил. Чужая смерть часто приводит нас в чувства, я надеюсь, что у Гаары хватит мозгов набраться сил и завязать. Либо он долбоеб, который сам нажмет на курок.              Из-за сухости стягивает горло. Учиха видит в мыслях Генмы смысл — подчиняться правилам или идти на поводу у зависимости, если угодно, всегда удобнее и проще, чем задаться вопросом, а нахуя, собственно, существуют понятия, по которым улицы живут целыми поколениями, и нахуя, собственно, пускать по вене, зная, что каждая новая ломка приближает не экстаз, а передоз?              — Ну и хули мне тогда писать в твоей объяснительной? — Учиха встает и распахивает окно общей кухни, выпуская затхлость на весеннюю улицу.              Квартира, по всей видимости, уже давно и полностью принадлежит одной семье. Кто только принял решение оставить все в руках торчка — вопрос риторический.              — В отдел приедем, я тебе надиктую, — говорит Генма, закуривая. — Мне еще по выжившему протоколы составлять.              — Его в каталажку загрузили? — Учиха пересчитывает оставшиеся сигареты, вынимает одну и поджигает.              — Нет. Надо бы, но нет — не заберут. — Генма впервые хмурится так глубоко и надолго, что лицо меняется: вечно насмешливый взгляд становится неестественно серьезным. — Я в первый раз тут схрон дезоморфина нашел, думал — все, пацан приплыл, упакую его лет на дохуя, а вот хер там — по малолетке его и не упечь.              — В смысле по малолетке? Это ж тяжкие…              — Забей. Его сестра в рехаб определит хороший, их сразу туда повезли. — Генма дождался, когда Саске на него посмотрит. — Забей.