До одури

      В апрельском воздухе машина стынет быстро — она не заведена, а окно с водительской стороны открыто, чтобы Учиха мог страховать Ширануи. Фамилией Генма светить не любил, но как-то раз, когда он сильно развыебывался, мол, чего там на своей улице Учиха мог нахвататься, пришлось спиздить у него корочки. Заодно и познакомиться, раз уж на то пошло. Генма тогда стал разбрасываться номерами статей, но выглядел явно впечатленным Саске — прямо из внутреннего кармана куртки на груди подрезал документы, такой талант в его «Бобике» загибался.              Так вот сегодня, в начале восьмого утра, когда солнце еще не успело встать, Учиха сидит на пассажирском, скрестив руки на груди, и смотрит в одну точку. За глухой металлической дверью, со времен создания не знавшей запаха краски, почти десять минут назад исчез Генма. Как он ведет в действительности дела — для Учихи остается тайной, но факт, что официальная паутина, объединяющая полицейские участки, кабинеты с большими звездочками на погонах и всякие тонкие волны патрульных раций, в какой-то момент переплетается с паутиной неофициальной — спускающейся по канализационным трубам к главным городским коллекторам и расползающейся по улицам-артериям, затекая в каждую подворотню и застревая в трещинах штукатурки, — оставался фактом. Раньше работа погононосцев казалась слишком тупой и прямолинейной: найти человека и подогнать под него статью, теперь же Учиха, сам того не желая, переобувается в воздухе — можно еще и реальные дела раскрывать, при этом держа при себе тех, кто до уровня дна еще не достал, но и к поверхности грести бросил. Генма именно так работает.              Он появляется с привычным выражением на лице — ухмыляющийся и прикусывающий кончик зубочистки, — а Саске про себя хмыкает, что сработал их план, на коленке придуманный.              — Все по пизде, — заявляет Генма, садясь в машину. — Месяц, сука, меня мариновал, чтобы сейчас сказать, что дилер его, знаешь, кто?              Звучно пшикает, открываясь, ключик на металлической банке со сладкой газировкой. Ее Генма пьет тоннами, сам объясняет, что прикола энергетиков не выкупает. Но от Саске его слабость к сладостям не укрывается — напарник просто жаждет заработать сахарный диабет и впасть в кому.              На выжидающий взгляд Учиха тоже отвечает взглядом — смотрит в упор, давая понять, что сегодня ребусы он разгадывать не планирует.              — Ну хоть один вариант, — не уступает Генма.              — Ну я, — отвечает Саске, зная, что проще так, чем отказываться и просить сократить историю до сути.              — Нет, — закономерно обрубает Генма, делая несколько победных глотков и вытирая губы рукавом. — Рок Ли. Прикинь?              — Он же пиздюк совсем, — хмурится Саске.              — Шаришь. — Генма дергает ручку коробки передач и оборачивается всем телом, чтобы сдать назад. — Ладно, похуй, этого все равно за жопу схвачу, раз он пользы не несет, так хоть «палочку» заработаю, но ты прикинь — месяц. Сука, целый месяц морозился… Я ж ночей не спал.              — Да знаю я, — отмахивается Саске. Он хмуро смотрит в окно и вслух размышляет: — А не проще заложить кого-то крупнее, чтобы самому на свободе остаться? Он же загнется за решеткой без дозы.              Генма усмехается, но серьезнеет, когда ловит взгляд Саске. Он что-то прикидывает в уме, взвешивает.              — Во-первых, не все закладчики сидят на товаре. Очень не все, я бы сказал, что большинство вообще даже не пробует. Во-вторых, кто-то его припугнул хорошо, так бы он уже все выложил. — Генма притормаживает вне пешеходного перехода и ждет, когда здоровый черный кот вальяжно перейдет дорогу. — Ну это я про своего закладчика, другие иногда действительно сдают и барыгу, и его начальника, и мать родную. А в-третьих, искать нужно, Саске, всегда на видном месте — самый большой схрон дури в тюрьмах. Пенитенциарная система, к сожалению, такой вот бонус к каждому приговору подкидывает. Твое право — подсаживаться или нет. Но просто знай, что тюрьма — гигантский клад, так что торчки без дозы за решеткой не остаются, ты заблуждаешься.               — Это распространенная практика? — уточняет Саске.              — Что именно?              — Что заключенным передают наркотики.              — Да. Но это не единственный путь.              Саске цепляется за мысль и откидывает варианты, пока Генма меняет одну улицу на другую, двигаясь к зданию главного управления.              — Сотрудники? — предполагает Саске. Генма допивает свою сладость и, смяв банку, запихивает ее под сиденье. — Если ты об этом знаешь, теперь знаю я, мы ж не самые умные? Хули никто ничего не делает?              — Хороший вопрос.              Не то чтобы Учиха начинает думать об этом регулярно — ему зрение-то не выбило, в окно посмотреть достаточно, чтоб понять, насколько большой и толстый на все положен. А то всего лишь зеки, большинство из которых, как бы Саске ни хотелось обвинить в остроте иголочки Итачи, сидят по своим статьям — еще и, может, срок не до конца домотают, а выйдут по УДО. Причинно-следственные связи у Учихи не нарушаются. И думать о том, кто и как контролирует наркотрафик в тюрьмах, смысла нет — ту систему вообще можно считать обособленной.              Окончательно мысли об этом выветриваются с наступлением мая, когда приходит время сдавать первый экзамен. Все стандартно: теория — в аудитории перед всем высшим составом, практика — на полигоне. Сдача проходит в два этапа, и начальный Учиха оставляет позади со скрипом. Если на первых порах он вдалбливает устав в свою голову, чтоб не думать о том, что за забором находится, а уголовный кодекс почти пускает по вене, то после практики с Генмой все мешается и теряет смысл — не работают эти прописные истины на улице, хоть стреляй. А вот стрельба работает, если угодно.              Для галочки экзамен Саске зачли, но что-то подсказывает, что он мог даже просто молча простоять перед этими погонами все сорок минут, и все равно получил бы «удовлетворительно». Потому что едва его корочки раскрывают, как все четверо — по начальнику на курс и факультет, и для роты со взводом по командиру — красноречиво повторяют друг за другом: «Учиха, Учиха…»              Сам себе Саске внушает, что это репутация Итачи идет вперед планеты всей, а не ебучая тень от погон товарища генпрокурора накрывает даже бесполезный теоретический экзамен младшего из Учих.              Получившим допуск до второго этапа предоставляют три дня на подготовку. За это время Учиха убивает почти четыре пачки сигарет — приходится даже просить дополнительный увал для того, чтобы устроить вылазку к ближайшему ларьку. И выйдя за забор, сразу вспоминается, что на улице — весна, а он ни разу с момента ее наступления не выходил из академии никуда, кроме полигона и работы с Генмой. Поэтому с пачкой красного «Мальборо» Саске в казармы не возвращается, бредет куда-то по пыльному тротуару вдоль проезжей части, чувствует на плечах не погоны, хотя и они там есть, а тепло солнца, и мысли отгоняет подальше. Все разом отгоняет.              Без машины, мигалок и Генмы под боком Учиха в старый район не совался еще. Взгляды на затылке чувствовал, когда приходилось наведываться в новом обличии, но часть внимания на себя перетягивали и полицейский «Бобик», и лейтеха, и что угодно еще. Молва после его приездов расходилась всегда быстро, будто улицы и даже целый район ждали, когда он покинет казарменные стены. Саске в такие моменты как никогда хорошо понимал, что в его шатком положении даже просто мимо проходить — провокация. И улицы это знали: он ненастоящий силовик, он еще никто — просто пацан с погонами на плечах и корочками в кармане, которые ничего не значили. И с мишенью на лбу, ведь когда-то авторитетом был, а теперь — мусорнутый.              Поэтому один Саске в прежние места не совался. Не из страха, а из нежелания оказаться в ситуации, в которой на него старые знакомые и — очень вероятно — бывшие участники «Таки» будут смотреть, как на мусор.              По закону сохранения баланса по тем же частотам, по которым от Учихи слухи расползаются, должны и приползать новые. Они есть, но совсем не те. Саске даже дергает себя за то, что прислушивается к уличной молве, получаемой от своих же сокурсников, но все равно продолжает ловить и фиксировать каждое слово, хоть отдаленно соприкасающееся со старым районом и прежними делами. Но в них все о разборках, стрелках, каких-то девчонках, пущенных по кругу, и обо всем, что Учиху не интересует.              Узумаки же просто исчез.              Он растворился в дорожной пыли истоптанных кроссовками улиц, его унесло по тем же городским артериям, впитало в синюю краску киоска Удона и вдавило в трещины на старых фасадах домов. Одной ночью Учихе даже пришлось гадать, не умер ли. Но нет, не умер, однажды в каком-то очередном трепе его фамилия проскальзывает. И Саске не испытывает ничего, кроме удовлетворения тем, что чуйка его не подводит — так просто Узумаки с улицы не вытравить.              Частный сектор встречает пропитанным дымом от затопленных бань воздухом: он проникает в легкие и пробуждает что-то щемяще-далекое в памяти, даже светлое местами, но будто уже себе не принадлежащее. Откуда-то доносится и запах жаренного на мангале мяса, и жженной в преддверии посевного сезона травы и мусора после субботника, и Саске находит первый попавшийся закоулок, по которому удаляется подальше от маленьких одноэтажных домиков на земле. Его ведет знакомой дорогой к ближайшему скверу, где он занимает пустующую скамейку, закуривая.              От телефона за время в академии он отвык — связываться-то не с кем, поэтому, уйдя, оставил его в прикроватной тумбочке, о чем сейчас вспоминается с досадой. Мог бы хоть матери позвонить, уже неделю не объявлялся. А она первая не набирает, боясь, что отвлечет сына от защиты родины. Она ведь верит, что у него точно есть где-то какое-то важное место. Для него это не достижение, но она могла бы порадоваться за успешно пройденный первый экзамен. Когда вообще она не радовалась за него?              И вместо звонка матери Учиха вытягивается на скамейке и, не озираясь по сторонам — хотя, справедливости ради, он уже озираться отвык, его Генма распоясал, позволяя курить то по блатхатам, где они устраивали шмон, то прям в «Бобике» перед «тридцать восьмым», — курит легко и почти безмятежно. Только по-прежнему к разговорам прислушивается.              Ловит, как малолетки между собой бахвалятся. Один говорит: «Сейчас быстро на ходку разменяюсь, да после отсидки к "Конохе" прибьюсь». А второй ему отвечает: «Ты за меня тоже словечко замолви, как брата прошу». Первый петушится, пальцы сразу веером расправляются, а Саске только одной мыслью интересуется: давно «Коноха» стала принимать к себе только с послужным списком?              Раньше любого, кто на своих двоих стоять способен, брали. А теперь что? Авторитетом Узумаки помазался, или просто пальцы гнет, потому что может? Саске ставит на второе — не мог он окрепнуть настолько, что пацанов отсеивает и под какие-то параметры подгоняет.              Голоса малолеток тонут в уличном шуме, и вновь занятнее уничтожения легких сигаретным дымом дела не находится. Впереди практический экзамен, а после него уже можно задуматься о продолжении практики. Летом казармы должны опустеть, но за собой койку Учиха уже застолбил — ему податься некуда. Если сейчас его не отчислят — а его не отчислят, — то до самого сентября ему кататься в патрулях с Генмой. Смысла что-то менять нет, так-то они уже сработались, поэтому, сразу после экзамена, Саске спросит с лейтехи за место в отделе, не ждать же, пока академия отправит по распределению — еще загремит в какой-нибудь паршивенький участок с дрочащими на методики Итачи служивыми или, что хуже, в район, где он родился и вырос.              — Угостишь сигареткой? — Голос Сакуры раздается сверху, но так близко к уху, что Саске морщится от его звучания и почти отталкивает ее от себя пачкой. Она не брезгливо, а очень довольно цепляет пальцами толстый фильтр и вновь склоняется, принимая прикурить.              Дальше ее плечо толкает в бок так, что Учиха вынужденно отсаживается правее, освобождая место у края и урны, а Сакура, блаженно затягиваясь, закрывает глаза и подставляет лицо лучам садящегося солнца.              — Почему тебе позволяют курить? — Сакура проверяет время на экране мобильного, и Саске решает уже двинуться в сторону академии.              — Кто позволяет? — Саске крутит зажигалку между пальцами, затем вынимает еще одну сигарету.              — Ну не знаю, кто там тебе позволяет, но только тебе это сходит с рук. Это из-за твоего отца, да?              Со знакомствами у Саске по-прежнему было туго, поэтому Сакура остается едва ли не единственным человеком, кто вообще знал хоть что-то про Учиху. Но из общей массы это ее никак не выделяет, ведь, как и все, Харуно не получила никакой информации напрямую от Саске, а только от собственного отца и из тех пьяных разговоров, свидетелем которых ей доводилось стать. И самое весомое, чем она сейчас могла козырять, это то, что лично была знакома с товарищем генпрокурором, потому что кровных узах и без того в первые месяцы трубила вся академия.              — Я слышала, что тебя из-за этого даже в наряды не ставят. Завидное ты положение занял, а что будет, когда дослужиться решишь? — Ее голос сочится обвинением, только оно не направленно напрямую на Саске, скорее он просто случайно становится собирательным образом, к которому у нее претензии. — Можно брать силой, можно брать властью. А если власть и силу объединить? Ты такой бы выбрал путь?              Саске поворачивает к ней лицо и выдыхает дым вниз, только Сакура, смотрящая в ответ, все равно щурится и часто моргает. Учиху действительно не ставят в наряды. Внушенной остается мысль, что из-за относительной успеваемости и его умения не отсвечивать — в патрулях и на тумбочке прозябают те, кто не по уставу живут. И Саске, как бы тошно от того ни было, к уставу привык, хоть и не дрочил на него, просто так было проще.              Внушенной мысль оставалась до этой секунды.              — Нет, — сама себе отвечает Сакура. — Не идут тебе погоны. И место тебе это не идет. Что-то в тебе изменилось, что-то совсем погасло. Ты здесь, как на каторге. Как будто жить перехотел.              — Пока ты не подсела, я жизнь источал.              Харуно медленно качает головой. Она смотрит так, будто пытается под кожу забраться, но Саске видит в ее глазах глухую пустоту: грезя о звании следачки, Сакура мнит о себе, почем зря, и окружающим пытается казаться — не быть. Учиха же, под ментовскими взглядами выросший и ту самую интонацию голоса никогда уже не способный забыть, чаще желает оставить ее где-нибудь если не за спиной, то хотя бы вне поля своего зрения.              Харуно даже не думает отворачиваться.              — Я знаю способ встряхнуть тебя, — говорит она на выдохе и растягивает губы в улыбке.              — Сбросимся с моста?              Она смеется звонко и без намека на хрипотцу.              — Мне отец машину подарил на восемнадцатилетие, а я экзамен завалила на вождение, мне за руль садиться не вариант — жаль разбить. Ты ведь водил с этим своим?.. — Сакура щелкает пальцами, но Саске не помогает ей вспомнить: он сам не к месту вспомнил, с кем. — Ну лейтенантик тот? На «Бобике» за тобой приезжает вечно.              — Ну.              — А водишь как?              — Я только город не сдал, в августе сдам. К чему допрос?              — Давай покатаемся? Я тебя за руль пущу. Оформим увалы на сутки, так-то можно, мы ж не в армии, а утром вернемся. Ты мне только машину не разбей, чтоб без косяков было.              — Сегодня?              — А когда? — Сакура ставит локоть на спинку скамейки и кладет в ладонь подбородок. Она может носить юбку, которая входит в женский комплект формы, но вместо этого всегда надевает брюки. Саске даже не сразу замечает, что она в увольнительное пошла не в своей обычной одежде. — Машина пылится без дела, я хочу покататься до следующей недели, у меня там наряды через день стоят. Тебе-то о таком грех задумываться, — тянет по слогам она, — да, сын большого начальника?              — Что за тачка-то? — обрывает ее Саске.              — Не «Бобик», — уверяет Сакура.              Саске знает, что пожалеет. И лишь от осознания будущей жалости он твердо и четко соглашается, потому что меньше этой поездки он хочет, чтобы недоделанная следачка оказалась права: ничто в нем не погасло.              Сакура не соврала — помощник генпрокурора подарил ей не «Бобик». Саске крутит в руках брелок от сигнализации белого и новехонького «Мерена» — с ксеноновыми фарами и подсветкой внутри. Тачка даже близко в сравнении не стоит с тем, что Учиха водил до этой ночи.              Харуно что-то перекладывает в багажник, освобождая задние места, пока Саске ходит вокруг капота и примеряется к габаритам. Так-то высокую и громоздкую он уже водил, не привыкать, но наполированный металл — это не вшатанная временем и периодическими погонями колымага, которую подсовывал Генма. Салон тоже пахнет новизной, и ручки скрипят, и руль податливо-плавно реагирует на каждое касание.              Когда Сакура занимает пассажирское место, Саске сдает назад. Тачку Харуно держит на парковке ЖК, в котором отец подарил ей квартиру, поэтому Учихе приходится почти тонуть в капюшоне, чтобы лишний раз не светануть на камерах. Он понятия не имеет, чем ночь кончится.              За прошедший год он успел забыть, как ощущается не форма, а обычная одежда — с молниями, шнурками, полосками вместо погон. Все та же старая олимпийка, сохранившая какие-то давно забытые запахи, пробуждает воспоминания: костер, разожженный под мостом; только что вскрытый «Кэмел»; слитый из чьей-то тачки бензин; чужой пот вперемешку с собственным.              Калейдоскопом разворачиваются, как кадры киноленты, сцены — не то из прошлого, не то из вымышленного, — и подпитываются другими ощущениями: вполне реальными и осязаемыми. Сперва глаза жадно выхватывают запыленную траву, разбросанную по обочинам, в свете фар, затем ловят далекие блики фонарей. В нос пробивается табачный дым — Сакура закуривает на соседнем, молчаливо и безучастно. Саске не пытается с ней заговорить, потому что сам едва не разбивается в непонятном ощущении: его давит радостью ностальгия, которую слизывает подчистую обреченностью и тоской. Каждый новый поворот старых улиц давно избитого подошвами района таит очередную порцию немых сцен — Учиха глазами зрителя видит, как из ближайшего переулка, переваливаясь с боку на бок, выкатывается на проезжую часть легковушка, за рулем которой он же, но на год младше; как фантомная машина с отголосками прошлого внутри тормозит на перекрестке, но не столько из-за «красного», сколько ради жаркого укуса в губы, никотинового выдоха и бессознательного вдоха; слышит, как скрипят невидимые колеса, оставляя черные полосы на асфальтовом полотне, и тачка рвется вперед — в бесцветную погоню от таких же полуночников, от иных — гайцов. И ощущается даже, как красно-синие огни дышат за спиной — Учиха ловит взглядом пустую проезжую часть, отраженную в зеркале заднего вида, и расслабляет побелевшие на руле пальцы.              — Куда-то конкретно хочешь? — говорит, не отрываясь от дороги, Саске.              Почему его образ, созданный чужими словами, тот образ, что в самых громких историях — главный герой, почему этот образ не вызывает ни чувств куда-то забитых, ни дрожи в мускулах напряженных? Почему тот Узумаки из слухов и сплетен, из уличных разговоров, из рассказов, в которых он и дерзкий, и выебистый, и чрезмерно упертый, и жизнь его бьет ключом наотмашь в ебало, не заставляет дышать реже, чтоб не давать внутреннему главному органу повода замирать, а пустая ночная улица, потонувшая в свете фар, бензиновый запах, смешавшийся с никотином, шелест олимпийки и ветер из приоткрытого окна, путающий волосы, выворачивают все наизнанку и заставляют кожу покрываться мурашками?              — Думала, ты не спросишь, — отзывается Сакура. — Я выпить хочу.              Почему голос без хрипотцы?              — Выбор невелик. — Саске думает с минуту, прикидывает варианты и предлагает: — Можем найти что-нибудь низкопробное, на нормальное пойло не рассчитывай, уже поздно.              — У меня с собой все, — отвечает Сакура. — В багажнике. Ты меня просто увези куда-нибудь, хочу на воду посмотреть.              Учиха бросает на нее беглый взгляд: Харуно сидит полулежа, смотрит в окно, а ее ноги впервые за долгое время не прикрыты шуршащей тканью формы. Эту же или подобную юбку видел на ней Саске, когда она встречала его в постели год назад.              Он не хочет ехать туда одной частью своего естества, а другая рвется вперед принятых мозгом решений. И Саске просто ведет машину так, чтобы несильно набирать скорость, хотя жаждет поскорее оказаться там — еще глубже, в самой пучине воспоминаний.              Черный контур моста на фоне ночного неба проглядывается не сразу, но когда глаза его различают, то в унисон нажатому ногой тормозу видят и новодел. На том месте, где из декораций действительности было только сухое бревно — здешнее, поваленное ветром, или прибитое к берегу с противоположного — да острая галька, впитавшая рыбную вонь и прелый запах тины, сейчас громоздились скамейки, декоративные качели, а вся территория превратилась в пляжную насыпь с самым осовремененным дизайном от слова «эко». Участок богом забытой земли, спрятанной тенью автомобильного моста, причесали, пронзили высокими фонарями на каждом шагу по всему периметру и насильно облагородили.              Саске пытается понять, где когда-то лежало бревно, откуда можно было спуститься в воду; куда исчезли кусты, в которые за время, проведенное здесь, было отлито столько раз, сколько песка теперь не завезено, и не может. Проезд преграждает решетчатый забор, а обзор — частично баннер: с его выгоревшей поверхности с высоты своего статуса на Саске смотрит очередная мундепка. Оказывается, его место памяти изнасиловала и переделала Сенджу Цунаде.              — Здесь не проехать, — говорит Сакура. — Набережную еще не открыли, обещают в конце лета.              Лишь бы не смазать в памяти сохраненный образ новыми фрагментами, Учиха уводит взгляд в сторону, а «Мерен» — обратно к дороге. Еще один спуск к воде есть на противоположном берегу, но оттуда откроется вид на эти фонари, скамейки и качели, которым тут не место. Поэтому Учиха разгоняется чуть сильнее прежнего и привозит Сакуру на шлюзы.              Здесь привычно запаркованными стоят тачки тех, кому потрахаться негде, — на приличном друг от друга расстоянии, не мешать же своим присутствием. Учиха останавливается дальше всех и гасит фары, затем сразу выходит из машины и закуривает. Майский воздух ночью вблизи бьющей в шлюзы реки заставляет поежиться и выдохнуть пар вместе с дымом, но Саске все же подходит прямо к ограждению и смотрит вниз, на буйную воду.              Где-то сбоку чпокает пробка шампанского, и Сакура, облокачиваясь о холодные перила, делает несколько глубоких и звучных глотков. По ее подбородку струится пена, срывается вниз и тонет в вырезе на груди, а и без того бледная кожа кажется практически белой в свете луны.              Икнув, она смеется и вытирает губы рукавом, чтобы вновь присосаться к горлышку. Учиха непроизвольно морщится, смотря на нее. Сам причины не знает, но она сама себя выявляет, когда Сакура заговаривает:              — Ты самый лучший мальчик, сын генерального прокурора-а… — Слоги растягиваются, язык заплетается, только руки крепки — цепляются за толстое темное стекло бутылки и не отпускают.              — Слышишь, я тебя бухую развлекать не нанимался. Давай меру знай, — предупреждает Саске.              Хочет добавить, что не собирается смотреть, как она нажирается, но сам себя осаждает вопросом: а нахуя тогда ехать согласился?              — Будешь? — Харуно вскидывает брови и протягивает бутылку.              — Убери.              — Я предлагала. — Она вновь прикладывается к бутылке, и больше Саске ничего не говорит.              Тишину нарушают бьющиеся о камни волны, редко проезжающие машины за спиной и притаптывающая от прохлады Сакура. Свою олимпийку Саске отдает ей нехотя, но не из-за самой Харуно, а из-за ее духов — запахи если не перебьются, то смешаются. В десятке метров справа скрипуче покачивается машина, и Сакуру, вопреки ожиданиям, это не смешит. Бутылка мгновенно пустеет.              — Давай в машину. — Саске кивает за спину. Сакура реагирует, будто ждала сигнала.              Машина остыла, но немецкий сборщик напичкал ее всякими примочками, что салон разогревается на раз-два. Руки Сакуры полностью спрятаны в рукава, она сводит колени вместе и подставляет их под теплый воздух кондиционера.              — Если честно, Саске, ты никогда сюда никого не вози, ладно?              Недавно пьяный голос Сакуры теперь кажется твердым и трезвым. Саске удивленно хмыкает.              — А чего?              — Вон там ебутся. — Она показывает вправо. — А там, — ее палец тычет влево, за спину Саске, — кому-то сосут возле машины.              — Похоже, им жарко стало, — комментирует, не оборачиваясь, Саске.              В прошлом ему было плевать, куда ходить и где встречаться. Его не интересовало место, ему даже не так был важен процесс. Его другое влекло.              Теперь он не знает, есть ли последнее, но в первом точно уверен: мест, куда можно вернуться, становится меньше. Мысль, которая помогала держаться этот неполный год, теперь кажется бесцветной и бесформенной — момент ее деформации упущен, остается только вероятный факт: и возвращаться уже не к кому.              Узумаки — образ из памяти и призрак прошлого, который живет и в воспоминаниях Саске, и отдельно — в сотне тысяч историй, рассказанных разными людьми. И ни в одной из них Учиха не находит отклик, а собственным ощущениям уже не верит.               — А меня никогда по таким местам не возили. Это унизительно. — Сакура морщится.              — Серьезно? — слишком прямо спрашивает Саске.              Харуно, кажется, трезвеет окончательно: смотрит на него, как на долбоеба последнего, но продолжает диалог.              — Серьезно, — передразнивает она. — Меня водили на свидания в нормальные места, а ты, если юбку короткую видишь, думаешь, что тебе сигнал дают? Считаешь, что можешь сразу разложить где-нибудь в кустах?              — В кустах колется, — находится Саске, не понаслышке знающий, что это так. — На крайняк капот есть, нахуй далеко ходить.              — Ты что, животное?              — Это не я выжрал целую бутылку.              На принятие каких-то решений ей хватает секунд десяти: она открывает дверь и выпрыгивает наружу — Саске только провожает ее истерику взглядом через зеркало заднего вида. Он думает, что истерику, потому что ведь так общаются все малые? Так ведь они себя перед пацанами ведут? Саске в душе не ебет, как это происходит, просто сам формулирует примерную картину — Харуно должна вести себя противоположно Узумаки.              Но Харуно ведет себя иначе: вместо пешего гордого хода в сторону оживленной местности по шлюзам, ожидая, что Саске на белом «Мерене» станет ее догонять, она достает из багажника звенящий пакет и с ним возвращается обратно в салон. И прежде чем Учиха успевает среагировать — глушит ключами машину, вынимает их из зажигания и прячет под собой. Прям садится сверху и на них, и на брелок сигнализации.              — Нахуя? — спрашивает Саске, наблюдая за тем, как Сакура достает из пакета разного рода пойло — достойное пойло, надо заметить, дорогое.              — Выпей со мной. — Она протягивает запечатанную бутылку шампанского в одной руке и водку — в другой. — Выбирай.              — Ключи верни.              — Нет. — Сакура качает головой. — Ты очень крутой и умеешь смотреть, как на говно, но у тебя два варианта: выпить со мной за компанию — пожалуйста, не нажирайся, если не хочешь, просто выпей — или пиздовать пешком до казарм. Я тут сама разберусь.              Пробку звучно вышибает из бутылки, и пена вновь омывает подбородок Сакуры. Саске кажется, что она пьет не из большого желания, а чтобы взгляд отвести и чем-то себя занять.              — А вариант, при котором я тебя поднимаю и отбираю ключи, ты не рассматриваешь?              — Честно?              — Ну.              — Я думаю, что ты задрот.              Учиха рефлекторно подается вперед, как подался бы, будь он на улице перед пацанами, чтоб спросить за базар. Но его останавливает реакция Сакуры: она вздрагивает и замирает; не отстраняется, не дергается в сторону — просто замирает. И в глазах ее стынет испуг, подернутый пьяной дымкой. Обычно после попадания алкоголя в кровь пробуждается смелость. Потому и поступки совершаются те, что в привычном состоянии не совершились бы, но бывают рефлексы — Учиха знает не понаслышке, — которые не сломать, не перестроить. Реакция на страх — один из них.              У нее глаза — зеленое стекло, а в уголке губ справа — заживающая ссадина. Саске не замечал ее, потому что не смотрел и не был так близко, а теперь, заметив, забирает из рук бутылку и делает несколько глубоких глотков. Не из большого желания, а чтобы взгляд отвести и чем-то себя занять.              — Отлично, — хвалит Сакура тихо и громче добавляет: — Просто отлично, Саске. Спасибо, что не отбиваешься от коллектива. — Из пакета также появляется плитка шоколадки и зеленое яблоко, которым Саске сразу закусывает. — Может, задрот звучит грубо…              — За это, будь ты пацаном, тебя бы отхуярили на улице, — подтверждает Саске.              — Я по понятиям не живу и не жила, а ты, — она забирает бутылку и присасывается к ней ради одного мелкого глоточка, — а ты точно пытался. Пытался, именно пытался. Ты был крут той ночью, могу сказать честно?              — Говори.              — Я ушла, спустилась к отцу, помнишь? — Сакура дожидается, когда Саске кивнет. — Вот я сидела там и думала: какой же он — ну, ты — долбоеб, прям конченный. Думала, что такую заразу еще поискать, дерзкий такой, строит из себя хуй пойми кого, хоть трусы выжимай. — Ее хохот наполняет машину и снимает напряжение: Саске чувствует, как шампанское расслабляет его, как ему становится чуть легче дышать, как губы растягиваются в полуулыбке. — Клянусь, я тогда засыпала на диване под одеялом, которое дала твоя чудесная мама, на чистой простыне и с приглушенным светом, и думала: блять, а не похуй? Ну долбоеб, да, но, может..? Чуть не вернулась обратно. Я была уверена, что растолкаю тебя, но даже сонный ты небо в алмазах подаришь.              — И хули не вернулась? — Саске ту ночь почти не помнит, он даже знает, что, скорее, отправил бы ее обратно, чем стал бы нашаривать в кармане алмазы, но история с ее слов обретала какой-то смысл, краски и будто завершенность.              Сакура цокает языком и, посмеиваясь, отпивает.              — Я решила подождать. Думала, подвернется еще случай. Он подвернулся. — Она разводит руками и сразу поясняет: — Я про академию. Ты еще и отмазал меня перед тем уебком — спасибо, кстати. Потом я ждала от тебя повода, ну хоть любого. И в какой-то момент стала, знаешь… Наблюдать. Просто пыталась понять, что ты такое.              — И поняла?              Сакура качает головой.              — Нет. Ты не берешь увольнительные, постоянно учишься — я даже решила, что ты заучка, но ты вообще не показываешь себя на занятиях. Будто читаешь учебники, чтобы свои мысли заглушить, а единственной отдушиной считаешь те короткие минуты, когда можешь покурить за столовой. Наблюдать за тобой было тошно, — подводит итог Сакура.              — Прости за разочарование, — хмыкает Саске. Сакура в перерыве делает пару глотков, и бутылка окончательно пустеет. Третью начинает она сама, Учиха только подсовывает ей под нос шоколадку.              — Тогда я решила, что ты задрот. Ну или как это называется? Как будто ты безвольный, знаешь? Будто ты просто хватаешься за все подряд, чтобы только день закончился, и начался новый, но при этом особых достижений ты не показываешь. Но дело не столько в тебе. Может, просто я романтизировала эту профессию. Мне же просто было не понять, хули ты кислый такой постоянно: отец пристроил на отличное место, отучишься — оторвешь должность, будешь жить припеваючи и в хуй не дуть. Не доходило, как при таком раскладе вообще можно быть чем-то недовольным.              Лицо кривится непроизвольно — знала бы Сакура, каким могла быть жизнь Саске, если бы его товарищ генпрокурор не пас каждый метр и в итоге не запихнул бы под свой надзор за решетчатый забор академии.              — Вот именно так, да. — Сакура ловит выражение лица Саске и, наконец, тащит в рот не горлышко бутылки, а дольку шоколадки.              — А теперь что? Романтизировать перестала? — спрашивает Саске. — Тебя саму-то кто сюда присунул? Если я по блату здесь оказался, то и ты недалеко ушла.              — Папа не хотел, чтобы я поступала в академию, — находится Сакура. — Я вообще экзамены сдала без его ведома и документы из школы без спроса забрала. Скандала не было, потому что… ну, знаешь… «Прибежишь, поджавши хвост, я тебе помогу», — передразнивает Сакура со смешком, и горький вкус шампанского, глотки которого она отправляет в желудок, оседает на языке Саске. — Он встречался же с нашим генерал-майором и ясно дал понять всему преподавательскому составу: помогать мне не надо, он за меня ручаться не собирается, наоборот, если отчислят — замолвит где-нибудь словечко. Поэтому я вот так покурить за столовкой не могу, Учиха Саске — сын генпрокурора.              Желанное одним — другим отвергается, но достается всегда тому, кто об этом не просит. Кому и даром не нужно. И не даром достается — проклятьем.              — А ты решила доказать папе, что не пальцем деланная?              — Сначала — да, но чем глубже в лес… — Сакура находит взглядом лицо Саске и на ощупь пихает бутылку в подстаканник, чтобы освободить руку. Пузатое донышко не проталкивается, и, прежде чем шампанское разливается полностью, Учиха ловит его, накрененное, ставит себе под ноги. Пальцы Сакуры, впрочем, достигают его лица беспрепятственно, убирают черную прядь за ухо. — Каждый ебаный день кому-то что-то приходится доказывать. А со стороны все одно: будешь кофе приносить, когда другие дела ведут, юбку покороче наденешь — повышение получишь, зажмурься и не реви, в первый раз, что ли? Стреляешь, как телка. Автомат разбираешь, как телка. Сиди, протоколы заполняй, но не подписывай — сперва проверю.              Ее голос звучит привычно и непривычно одновременно — злость на кого-то не конкретного, но объединенного общими чертами, сквозит отчаянно и ощутимо.              — Устала? — спрашивает Саске. Дыхание Сакуры пахнет непраздничным шампанским.              — Заебалась.              Она целует первая, но ответ Учиха дает мгновенно: в одной ладони стискивает розовые волосы на затылке и тащит на себя, в другой — прохладное мягкое бедро, сжимает и задирает край юбки. Пальцы Сакуры цепляют его кисть, останавливая, и Саске отстраняется. Смотрит на нее, ждет и секундой позже получает разрешение — Сакура освобождает его из хватки и вновь целует, уже увереннее и с напором, сама хватается за его шею, предпринимая попытку перебраться на его колени.              В голубом проблеске луны очертания размываются — Учиха закрывает глаза и на ощупь находит под сиденьем рычажок, который раскладывает его кресло почти в горизонтальное положение. Сакуре удается пересесть на него, и по большей степени, кроме поцелуев, Саске ощущает запах своей же олимпийки — слитый бензин, невскрытый «Кэмел», размазанная по карману жимолость и вспыхнувший костер. Трение их тел создает напряжение, и Сакура проверяет его пах ладонью, скользит пальцами за пояс, сжимает вставший член, а Саске в ответ шипит в поцелуй.              Событие должно было быть радостным — Саске сомневался, что он еще способен возбуждаться, но радости нет никакой. Желание горит, тело хочет — достаточно сильно хочет, — пальцы до видимых следов сжимают упругие ягодицы под короткой юбкой, а сознание не отключается, даже муть алкоголя уже выветривается.              — У меня есть презервативы, если что, — сообщает, отстранившись, Сакура. Очевидно, она ловит замешательство, даже ее рука уже двигается не так старательно.              — Давай на берегу: это не начало какой-нибудь хуйни с отношениями, романтизировать тут нечего, — прямо выдает Саске. — Просто потрахаемся, и все.              — Ты больше возбуждаешь, когда молчишь.              — Договорились?              — Идет.              Обернувшись к бардачку, Сакура копается в нем с минуту, пока Саске под ней плавно двигается вверх-вниз. Может, сцена не из желанных, и процесс мог бы происходить с кем-то другим, но процесс остается процессом, и вписан он теперь в эту конкретную сцену.              Сакура дышит глубоко и тихо, зубами разрывая фольгированную упаковку презерватива. Она только говорит: «Давай назад», как сразу движется куда-то вверх. Саске просто следует за ней. Сзади действительно места больше, но холодная кожа салона обжигает кожу собственную, вынуждая шипеть на каждом движении. Сакура несколько раз ударяется макушкой об потолок, пытаясь найти удобное положение, пока Учиха стаскивает с нее белье, но оставляет олимпийку. И сам наполовину лишается штанов.              Холодно, но кажется, что еще одно лишнее действие — найти где-то под сиденьем, куда они свалилась, когда Сакура переместилась на Саске, ключи, завести машину и обогреть салон — поставит точку на начатом. Саске не может вспомнить, было ли так же неудобно, когда он в последний раз трахался в какой-то угнанной тачке, но память подкидывает только ощущение тесноты и вкус соли с чужой кожи. Он даже видит внутри век запотевшие окна с бегущими вниз быстрыми дорожками, слышит хриплые сдавленные стоны, чувствует фантомные крепкие руки на своем животе.              Учиха меняет положение, ставя Сакуру коленями на кожаное сиденье, и пристраивается сзади. Она действительно мокрая, и ее стон звучит удовлетворенно, когда член входит медленно и плавно. По собственным ощущениям Саске знает, что это всегда больно, что лучше не торопиться, иначе начнется драка, но Сакура выгибается в пояснице настолько сильно, что оказаться в ней полностью не составляет труда — она даже тянет что-то нечленораздельное, что Саске воспринимает, как призыв к действию.              Он набирает темп почти сразу, в какой-то момент даже закусывает край влажной футболки и замечает пелену на стеклах. Стонет Сакура громко и со всем удовольствием, будто выжимает максимум из каждого звука, а взгляд приковывается исключительно к ее спине — олимпийка, если постараться, в темноте кажется красноватой. Самой Сакуры не видно, ее лицо тонет в волосах, а голова погребена под руками, пальцы которых периодически что-нибудь скребут.              На первый раз — на свой первый раз — Саске держится достойно: не кончает несколько активных минут, полностью взмокает и, наконец, опустошается в латекс внутри Сакуры. Делает еще несколько контрольных толчков, затем вытаскивает полностью и, сняв презерватив, выкидывает его наружу, чуть приоткрыв дверь.              С шелестом с тела сползает олимпийка, которую Сакура тянет в стороны. Затем с щелчком двери прохладный ночной воздух затекает в салон, рассеивая возникшую духоту, и Сакура, покачиваясь, выходит наружу, бросив лишнюю одежду на сиденье и на ходу поправляя юбку. Она огибает машину сзади, чтобы подобрать под своим креслом упаковку апельсинового сока, чудом затесавшуюся в ее набор юного алкоголика. Учиха заправляется, перебирается обратно на водительское место, находит ключи под пассажирским и заводит тачку.              В холодном свете фар от силуэта Сакуры по воздуху расходится пар — разгоряченная кожа блестит потом, короткие бледно-розовые волосы липнут к скулам. Она сгибается пополам перед капотом, и, не видя-не слыша, Саске догадывается, что ее полощет.              Сакура вытирает рот ладонью и промывает его соком, а остатки допивает. Учиха закуривает в салоне, приспустив стекло на три фаланги.              На улице становится еще холоднее, и Сакура это тоже ощущает, возвращаясь в машину спустя несколько минут. Она, стуча зубами, поворачивается к задним сиденьям, где нетронутой остаются ее белье и олимпийка Саске, усаживается обратно на свое место и натягивает одежду на себя.              — Сомневаюсь, что все было настолько плохо, — усмехается Саске, кивая куда-то за капот.              — У меня всегда так после секса, — отвечает Сакура. — Это нормально.              — Ой ли? — Усмешки в голосе больше нет.              Сакура только отмахивается и ищет под сиденьем что-нибудь еще выпить, но попавшая под руку бутылка водки ее не удовлетворяет.              Дорога все еще пуста, и Саске посматривает по зеркалам, сдавая назад, чтобы вернуться в общий поток. Сакура бросает попытки напиться и вновь молча глядит в окно — говорить теперь не о чем, и это логично. И раньше Саске за собой не замечал привычки поболтать после секса, только все, сказанное Сакурой за ночь, начинают обретать какой-то иной смысл, а ее реакции теперь кажутся странными.              — Тебя пиздит кто-то? — прямо спрашивает Саске. Он смотрит на дорогу и не отвечает на вопросительный взгляд Сакуры.              — Чего?              — Губа разбита.              — М… — понимает Сакура. — Это при сборке автомата прикладом. Забыл, где мы учимся?              — Ты его ртом разбирала? — Легковушек к рассвету на шлюзах почти не остается, зато их сменяют фуры, чьи водители останавливаются поспать пару часов, чтобы вскоре продолжить маршрут. — Или за год так и не научилась?              — Я умею его разбирать, — выплевывает Сакура. — Хули тебе надо?              Саске цепляется за ее злость, тянет дальше:              — Тебя отец пиздит?              — Блять, че?              — Тебя отец хуярит? За что? — Саске набирает скорость перед мигающим «зеленым», проскакивает на «желтый», но не сбрасывает — наоборот разгоняется. Главное, чтоб их не тормознули, а то в нем алкоголя промилле имеется, и полностью отсутствуют права. — За то, что ты против его желаний поперла?              — Он не бьет меня, — возражает Сакура с ощутимым возмущением. — Никогда не бил. Сбавь скорость.              — А что он с тобой делает? — Саске давит на газ.              — Да при чем тут он? — Сакура смотрит на спидометр. — Куда ты топишь?              — А кто? — Саске со свистом тормозит у поворота и еле вписывается в него.              — Блять, скорость! Тачка новая!              — Он тебя насилует? — «Мерен» уворачивается на обгоне от легковушки и занимает место перед ней, но от маневра Сакура вскрикивает. — Отвечай, насилует?!              — Не он! — срывается Сакура. — С хуя ли ты взял, что он?! Папа не трогал меня никогда!              Еще одна легковушка остается позади, как и весь мост на противоположный берег. Скорость потихоньку сбрасывается, но полностью ногу с педали Саске не убирает.              — И не насилует, а…              — Парень твой?              — Нет, — отвечает Сакура и замолкает.              Тишина затягивается, Саске не выдерживает — вновь давит на газ.              — Разъебешь мне тачку, Саске, я тебя перееду, — предупреждает Сакура. — Ты из себя героя не строй, сам сказал: потрахались — разошлись. Что там и с кем у меня происходит — не твое дело. И сбавь скорость.              До восьмидесяти Саске скидывает сам, на сорок приходится перейти из-за местности — вблизи жилых домов дорога разбита, где-то лужи глубокие, Учиха осторожничает, не своя ж тачка.              — Сдался? — спрашивает Сакура с ухмылкой, но ее натянутые реакции больше не обманывают.              — Я спросил — ты не ответила. Разъебаться мне теперь, что ли?              Ее взгляд обжигает щеку. Учиха ведет спокойно из-за ставших частыми других машин. Смотрит на время — до подъема два часа, но дальше плац и полигон, смысла ложиться уже нет, значит…              — Это старшина, — дрогнувшим голосом объявляет Сакура.              На светофоре Саске притормаживает — до казарм остаются два перекрестка. Машину он решает оставить у забора, пусть Сакура дальше сама разбирается.              — Он не насиловал меня, — вновь говорит Сакура. — Он сказал, что завалит меня на экзамене, потому что папа настаивает на отчислении. Тогда я решила сама к нему подойти, как-то уговорить. Он сказал, что нужно сделать.              Весь путь до академии Саске смотрит на дорогу, но слышит только голос Харуно.              — Я сначала отказала, ну как бы… ты его видел? Это же пиздец. — Усмешка срывается с губ. — Ну потом нормально, согласилась. Все равно отступать некуда — я ж сама пришла, и он уже дверь запер.              — И когда это было?              — М? — Сакура поворачивает к нему голову, а Саске только сейчас осознает, что и машину уже запарковал, и смотрит на девушку, слушая. — Вчера было, да. Он на теории меня предупредил, что на практике мне пиздец. И вчера еще такой: «Ну, вот на практике и показывай».              — А ссадина?              Она жмет плечами, ухмыляясь.              — Да я не помню уже, как-то ударилась или прикусила…              — Ты планировала потрахаться с ним?              — Нет. — Ответ звучит раньше, чем Саске успевает договорить.              — Ты понимаешь, что это — износ? За это срок полагается.              Сакура качает головой.              — Я не сопротивлялась почти, потом еще и кончила. Это не изнасилование, ничего ему за это не будет. Я же не избитая, а потом с тобой поехала и снова потрахалась. — Сакура усмехается. — Хуево будет мне, если это все всплывает. За клевету не посадят, но слухи поползут, куда определят, там и затравят. Нахуй надо, сержантский чин марать посмела.              Сам Саске никогда не думал рассказать о том, что было в лесу. Он что, отпор дать не мог? Ни разу по роже, маской не скрытой, не ударил. Даже не замахнулся. Хули уже жаловаться? В моменте отбиваться должен был, а раз не смог — не проблемы слушающего.              — Думаю, отец еще скажет что-то типа: «А ведь я предупреждал, полиция — это сложно», — басисто передразнивает Сакура.              — Увал заканчивается, — констатирует Саске. — Пойдем.